Против логики

На увольнительную членам экипажа выдали целое общежитие: по комнате на двоих за счет галактического флота, так же, как еда и питье. Виды развлечения и отдыха каждый мог себе выбирать сам. МакКой почему-то решил, что Спок, раз уж у него дела, после их исполнения будет проводить отдых в библиотеке или в их с капитаном комнате. Да, у Кирка комната была с его любимым, как сердито подумал доктор, старшим помощником. А МакКою досталась комната с Сулу: жизнерадостный надежный непьющий коллега, причем не болтун – почти счастье. Леонард посетил парки и сады, не слишком большие, но для мелкой планеты земного типа достаточно обширные. После пребывания в космосе он с удовольствием вдыхал запахи растений, и эти запахи пробуждали память о дедушке-садоводе и его садах: если б не отец-врач, может, Леонард вырос бы садовником, кто знает. Днем он ходил среди растений, просто отдыхал, чувствуя, как затягиваются душевные раны от зелени природы, иногда возвращался в центр города и проходил по набережной… После черноты космоса, замкнутого пространства корабля и скверной замены душа увольнение в условия, близкие к земным, казались настоящим счастьем. Доктор уже расслабился, мысленно благодаря Спока, который решил, что и судовому врачу нужен отдых. Что до самого коммандера, его Леонард наблюдал по вечерам, возвращаясь с прогулок и видя его всегда вместе с капитаном. Леонард понимал, что здесь нет дел для старшего помощника, в отличие от корабля, по крайней мере, дел, требующих постоянного внимания Спока, но видеть его только вместе с капитаном, осознавать, что из всего корабля вулканец, несмотря на все свои отрицания человеческих эмоций, к Джиму, может быть, испытывает довольно нежные чувства, было… тяжело. МакКой не оформлял свои мысли о чувствах во время вида этих двоих во что-то более конкретное, более… неправильное, и всегда отводил от них глаза, просто потягивая неплохое пиво по вечерам, а после бутылочки уходя наверх, к себе. Вино тут было отстойное. В один из таких вечеров, достаточно насладившись видом собравшихся в зале для вечерней болтовни и в очередной раз отвернувшись от вида горячо беседующих капитана и старшего помощника, Леонард решил прогуляться. Наверх в одинокую комнату не хотелось, думать о неправильном – тоже, и он пошел в сторону набережной. Ледяной ветер с моря охладил горячее лицо, запах воды коснулся носа – и Леонард простоял довольно долго, глядя, как волны бьются о каменную преграду и не думая больше ни о чем неправильном, почти забыв о светящихся полосах на запястьях… Раздавшийся сзади шорох заставил его инстинктивно отступить и развернуться. Доктор не дрался так хорошо, как капитан или даже вулканец, но отпор нападающему, не живущему битвами, он дать мог. Так что тот, кто напал на него с ножом и требовал отдать денежки, скоро потерял сперва преимущество, потом – нож, а потом – равновесие, и свалился в горькую воду, барахтаясь в ужасе. И над водой разнеслось булькающее «Спасите!». Доктор мысленно выматерился, чувствуя пятой точкой, что совершил очередную ошибку, и глянул с парапета вниз: несчастный воришка ещё барахтался, но уходил под воду. Боунс ещё раз высказал коротко свои мысли и кинулся в воду. - Облететь полкосмоса… поступить в Галактическую академию… чтобы топить, а потом спасать воришек на берегу… - негодующе высказывал МакКой, выбивая воду из бессознательного парня, потом перевернул его и принялся реанимировать бедолагу. Через несколько минут, когда бедняга блевал водой и пытался отдышаться, а доктор высказывал неудачнику всё, что о нём думает, на набережной стало на одного посетителя меньше. А позже и сам доктор, стряхивая с себя воду и пытаясь отжать на ходу несчастную форменку, пошел в ту же сторону, бурча себе под нос претензии к мирозданию. Настроение постепенно повышалось, хотя в зал он вошел, изящно похлюпывая мокрыми штанинами. - Что с вами, Боунс? – кинул на него взгляд Джим, обернувшийся на необычный звук. МакКой пожал плечами: при входе он надел форменку и теперь потихоньку отжимал рукава. - Решил искупаться. Местная водичка бодрит, капитан, - откликнулся он, всходя наверх: мокрая одежда противно липла к телу, ему становилось холодно, и нужно было принять горячий душ – удовольствие, к которому МакКой уже начал привыкать. В душе шумела вода: вероятно, Сулу уже вернулся, и Леонард, сменив временно одежду на сухой халат, принялся бесцельно бродить по комнате, кружить, ожидая, пока душ освободится, пряча руки в рукавах – и зацепился взглядом за лежащую на подушке его соседа по комнате фотографию. Видимо, лейтенант вынул её перед тем, как пойти в душ. На фотографии стояли двое мужчин-азиатов, одним из которых был Сулу, и он держал на руках девочку. У той были похожие на них обоих черты лица. Второй мужчина обнимал Сулу за талию и держал руку на плече девочки. Леонард сглотнул и медленно шагнул назад, не чувствуя больше холода влажной кожи и усталости в теле. Перед глазами стояла картинка, заставляющая задуматься о несовершенстве собственного мира. Отец никогда бы не поверил, что двое мужчин способны иметь ребенка и составить семью: в их поселке такое посчитали бы извращением. Леонард после посещения ритан будто открыл в себе черную дыру, откуда выскакивали неправильные мысли, и никак не мог её закрыть. Теперь в его ошеломленном мозгу билась мысль, что лейтенант Сулу такой же, как он, неправильный – но такого о Сулу никто бы не сказал. В конце концов, это мог быть брат лейтенанта, сказал себе доктор, машинально снова натягивая на запястья сухие рукава. Поднял глаза на стук защелки: Сулу вышел из душа, довольно улыбаясь. Он был почти на десять лет моложе доктора, и мог более открыто выражать свое удовольствие. - Душ свободен, доктор, - радостно улыбнулся он. МакКой кивнул и, прихватив с собой форменную одежду, чтобы выжать и высушить, направился в душ. Мысли его были в полном хаосе, и он попытался их уложить, встав под горячие струи. В увольнении доктор почти смирился со своим положением. То, что он внутри себя чувствовал себя неправильным, абсолютно не исключало того, что по тестам в академии он оказался нормальным, адекватным, психологически устойчивым человеком – иначе бы Леонард точно не оказался на «Энтерпрайз». Он был нормальным, но чувствовал себя плохо. Это было его восприятие, и это – он посмотрел на свои светящиеся запястья – он мог скрыть, в отличие от метки ритан. Несмываемой ничем метки. Он должен был что-то сделать со всем этим.