Против логики

Когда Леонард вышел из душа, он все ещё думал о том же: мысли не отключишь. Он посмотрел на постель Сулу, проходя: тот лежал с книгой, закладкой для которой служила та самая фотография. На обложке книги иероглифами было начертано название, которого МакКой не знал: название на языке страны-родины Сулу. - Сулу… можно с вами поговорить? – он присел на свою постель, максимально задернув халат и привычно натянув рукава до основания ладони. Форменка сушилась, а без неё МакКой чувствовал себя почти голым. У него почти не было одежды для увольнительных, добрый доктор почти всегда или выходил ненадолго, или вовсе оставался на корабле. Несмотря на все, «Энтерпайз» был его жизнью, как и для Джеймса. - Конечно, доктор, - лейтенант улыбнулся, отложил книгу, гибко садясь на постели. – Вы так… непривычно выглядите. - Непривычно – это хорошо или плохо? – усмехнулся МакКой, натягивая привычно рукава. Сулу пожал плечами. - Это непривычно. О чем вы хотели поговорить? - Простите.… Пока я вас ждал, заметил фотографию на постели, - МакКой кивнул на книгу. Ему было неловко: Леонард сам не привык лезть в чужую жизнь, а кроме того, знал, что народ Сулу так же считает вмешательство чужих в свою жизнь невежливым. Но лейтенант ничем не показал, что ему неприятен вопрос, и доктор надеялся, что все в порядке. В самом деле, лицо азиата осветилось неподдельно счастливой, открытой улыбкой. - О, да. Это моя семья. Я, мой муж, и наша дочь. Девочку зовут Демора, - Сулу извлек фотографию из книги и передал коллеге, ничуть не смущенный вопросом. – Мы часто связываемся, но я всегда скучаю по ним. Всё-таки муж. МакКою почему-то стало легче от этого подтверждения, хотя сам он от этого никак не изменился, и он принялся расспрашивать своего соседа по комнате о его семье, об их отношениях… Сулу отвечал охотно, даже радостно: очевидно, ему приятно было говорить о своих близких с кем-то. И после долгого разговора Леонард спросил: - Вы редко с кем-то говорите о них? - Я японец, доктор, - Сулу усмехнулся. – Вежливость – это когда не говоришь, если тебя не спрашивают. Улыбаться, скрывая свою грусть по родному человеку, - тоже вежливость. Доктор кивнул: Сулу почти всегда улыбался, даже встав после тяжелого ранения или едва очнувшись от обморока. Они говорили ещё пару часов, и МакКой чувствовал почти то же спокойствие, что и в присутствии Спока, и, уже выключив свет и закрыв глаза, ещё долго прислушивался к себе. Разговор с Сулу многое прояснил. Леонард… принял всё, что мог. В его местности он считался бы извращенцем, неправильным – но в Галактическом Флоте он был свободен выбирать себе пару. Он был свободен строить любые отношения. И только после полуночи, пролежав около двух часов, МакКой открыл глаза. Покосился в сторону соседа: Сулу мирно дышал. Доктор выпростал из-под одеяла руки: запястья светились слабым желтым светом, обозначая контуры ританских оков. Ничего не изменилось, и Леонард это знал. Он был свободен выбирать. Он был очевидно нормален, исполняя обязанности врача в Галактическом Флоте среди звезд. Но… Снизу, из залы отдыха, доносились взрывы смеха и музыка, слышные через окна. Леонард натянул одеяло и повернулся лицом к стене. Он никогда не умел флиртовать – просто был искренним. Искренне добрым, искренне ядовитым, искренне романтичным. Девушки обычно сами проявляли к нему интерес. И даже будущая жена сама начала проявлять к нему внимание, Леонард просто заговорил с ней. Но дело даже не в том, что МакКой не знал, как обозначать свой интерес… к кому-либо, неважно, был это мужчина или женщина. Дело было в двух вещах. Первая – это то, что Леонарду уже нравился мужчина, вне зависимости от того, нравился ли этому мужчине сам главврач «Энтерпрайз», и Леонард не был согласен на замену. Нельзя быть с кем попало, не хотелось бросаться в другие стороны, видя перед собой свет, который нельзя схватить руками. Второй причиной был стыд от оков, но теперь – немного другой, чем раньше. Леонард МакКой был чист. Он не признавал, что ему нравится Спок, ничего, кроме той вспышки ревности на планете ритан… ладно, кроме частых минимальных вспышек ревности когда-либо… но он не заслуживал этих оков. Не заслуживал этой темницы. Его взяли за то, чего он не делал. Чего он даже не думал делать, пока не оказался наказанным ни за что. И признавать, что он наказан, показывать печать стыда… МакКой вздохнул, закрывая глаза. Бесперспективняк. Споку все равно, что к нему испытывает МакКой. Остальным членам экипажа тоже все равно, что испытывает МакКой к Споку. Доктор просто не хотел расспросов, а значит, свет останется защищенным от чужих глаз. Как ни странно, такой вывод успокоил. Доктор закрыл глаза и, уже немного сонный, высчитал, сколько осталось до конца их увольнения: всего пара-тройка дней. Он потерпит. Следующий день начался для него спокойней обычного: он умылся, спустился завтракать, подсел со своим подносом к завтракающему рулевому. - Доброе утро, доктор. - Доброе утро, Сулу. Я вчера не поблагодарил вас. То, что вы рассказали всё это, было очень важно для меня. - Всегда рад помочь, доктор, - ответил, улыбаясь, его собеседник - и Леонард тоже заговорил о своей семье: - Далеко отсюда у меня есть дочь. Она уже, наверное, выросла, я давно не видел её: сперва запрещала жена, потом я попал на «Энтерпрайз»… Я отправил ей несколько сообщений из местной коммуникаторной сети, но она никогда не отвечает. Я даже не знаю, знает ли она, что я её люблю… - Думаю, знает, доктор. Вы сами не раз говорили, что люди сильны здесь, - Сулу похлопал себя по левой стороне груди. - Да. И иногда всё знание, которое нам доступно – это надежда, - МакКой замолчал, смущенный собственными словами, и опустил голову, разглядывая завтрак – местный аналог картошки с мясом. - Спасибо, Сулу.