Живая петля

Вова открыл глаза, когда солнце уже вовсю заливало комнату ослепительным теплым светом. Он оторвал голову от подушки и приподнялся на локте, тут же щуря глаза. Рука, перекинутая через его поясницу, зашевелилась, поглаживая, а потом и вовсе притянула к себе, заставив неудобно завалиться на альфу. — Куда ты, душа моя, с утра пораньше намылилась? — недовольно спросил Кащей, смотря на него через сонный прищур. Вова улыбнулся и заправил кудряшку, прилипшую к щеке, ему за ухо. Поднял левую руку с тонким ремешком часов и всмотрелся в циферблат. — Блять, — выдохнул омега, — одиннадцать утра. — И? — спросили хриплым голосом, за чем последовали несильно сомкнувшиеся на мочке зубы. — Родители, наверное, с ума сошли, — сказал он, зарываясь в чужие объятия так, чтобы носом уткнуться в пышащую жаром шею. Вставать и, тем более, думать о проблемах хотелось в последнюю очередь. Вова был бы не против провести все выходные так — в кровати с Кащеем за поцелуями и любовью. — Я бы тоже сошел с ума, если бы не знал, что ты в надежных руках, — хмыкнул альфа, — хочешь позвонить? У меня недавно городской появился. — И что им сказать? — пробубнил омега, губами касаясь кожи шеи. — Ну, — Кащей повернулся на спину, заталкивая Вову к себе на грудь, — если правду нельзя, — он замолчал, вздернув бровь, и Вова смущенно тряхнул головой. Нельзя, конечно. — Скажи, что у друга остался. У тебя кто-то остался здесь из старых знакомых? Вова, услышав это, прыснул, едва не брызнув слюной альфе в лицо. — Извини, — сказал он, из последних сил сдерживая прорывающиеся сквозь плотно сжатые губы смешки. Тело затряслось, и Вове пришлось опустить лицо к ключицам Кащея, сотрясаясь в беззвучном смехе. — Такая нелепица? — уточнил альфа, мирно поглаживая его по волосам на макушке. — Если честно, — Вова вновь взглянул в лицо Кащея, все еще слегка посмеиваясь, — то да. По нахмуренному взгляду было понятно, что альфе такая реакция на свои слова не понравилась, задела. — Знаешь, почему? — омега чмокнул Кащея в подбородок, — все мои знакомые и друзья тогда, в восемьдесят втором, ничем не отличались от обзывавших меня шлюхой бабок на лавках. Я, наверное, только поэтому и не смог здесь жить. Если бы хоть один человек меня поддержал, — он отвел взгляд от лица напротив и не моргая наблюдал за играющимся в гардинах солнечный свет сквозь запыленные окна, — я бы остался. Но меня, Костя, не поддержал никто. Вова заглянул в чужие глаза, успевшие наполниться неразбавленной яростью, и склонил голову к собственному плечу, растягивая губы в улыбке и касаясь теплой, чуть покалывающей щетиной щеки. — Я бы их всех убил, — тихо и до спертого дыхания честно сказал альфа, и его руки сжались сильнее вокруг омежьей талии. Вова прикрыл глаза. Он бы тоже. Тогда. Сейчас было эта злость была уже ни к чему, если верить здравому смыслу. Сердцу, однако, не прикажешь, и оно счастливо ускорило биение, соглашаясь с Кащеем. — И даже тот твой… — начал Кащей, заглядывая в глаза, — с которым вы вместе всегда таскались? — Саша? — в ответ кивок, — он был одним из последних, кто присоединился к общественному мнению района. Сначала даже помогал мне, защищал, но потом и его за компанию начали шлюхой называть. Он принес мне письмо, засунул в почтовый ящик. Оно начиналось со слов, как сейчас помню, «как омега и как идейный человек, ты должен меня понять». Дальше я читать не стал — я его понял, как он и просил. На последнем слове голос подступно дрогнул, оголяя горькую давнюю обиду, и Кащей поджал губы, чувствуя впервые за много лет что-то очень похожее на вину. — Хочешь, отомстим? — Брось, — омега дернул плечами, будто скидывая с себя мысли об этом, — я все шесть лет жил и представлял по ночам, как возвращаюсь домой, как ставлю их всех на место, утираю им носы. Диалоги репетировал, — хмыкнул он, — театрально плакал от собственных слов. А потом приехал сюда и…перехотелось. Не хочу ни видеть, ни слышать. Лучше, чем душу себе травить, выяснять там что-то, доказывать. — Никто ничего выяснять не будет, — шепнул альфа, губами прижимаясь к его виску, — ты мне имена назови только, и злой дядя сам разберется с обидчиками, — широкая ладонь прошлась по спине, успокаивая, — они ж на тебя вякали только потому, что знали, что тебя некому защитить. Альфа в тюрьме, а батя — тюфяк. Измени хоть одно их этих условий, и они заткнутся, слова не скажут. Чего там — глаза поднять не решатся. И если батю твоего я надоуметь не могу, то я из тюрьмы уже вернулся. Омега не ответил, несмотря на то, что слова об отце его задели. Возможно, потому что самому себе не хотелось признаваться, что тоже так считал. Он столько раз пытался понять отношение отца к той ситуации, представляя на своем месте собственного ребенка, ожидая почувствовать раздражение, злость, негодование — что-угодно из того перечня эмоций, что вывалил на него отец, но не чувствовал ничего, кроме желания защитить, зубами разорвав обидчиков. — А как, — голос захрипел после продолжительного молчания, и Вова откашлялся, все еще чувствуя защиту в виде теплой крепкой ладони на спине, от чего его нещадно клонило в сон, — как бы ты отреагировал, если бы такое произошло с твоим ребенком? — Что «такое»? — Ну, — омега замялся. Ему никогда не давали усомниться, что в том, что произошло, было нечто «такое», к чему и слов правильных не подобрать, поэтому сейчас он не знал, как правильно это описать, — такое… — неопределенно махнул рукой, которую тут же перехватили чужие пальцы, оплетая собою, — как со мной. — А что с тобой произошло? — спросил альфа, и, к удивлению Вовы, в этом вопросе не было и намека на насмешку. Мужчина интересовался искренне. — Ты знаешь! — вырвалось едва не обиженное. Вова не хотел объяснять очевидное, заставляя себя в который раз проходить через унижение, неизменно возникающее от воспоминаний и, тем более, от произнесения вслух. Кащей все понимал, все знал! — Ответь просто на мой вопрос. Я хочу знать, повел бы ты себя так же, если бы не был замешан в этом напрямую, стал бы ты притворяться, что в этом нет ничего страшного… — В чем, Вова? — спокойно, с едва заметным нажимом, спросил он. Омега снова попытался подняться на руках, чтобы увидеть настроение, с которым Кащей задавал такие глупые повторяющиеся вопросы, но ему не дали этого сделать, сдерживая в стальных тисках объятий. — В чем? Омега носом зарылся в чужую шею, пытаясь уйти то ли от вопроса, то ли от собственной беспомощности в поиске ответа. Осознание того, что он искал защиты у Кащея, вызвало в нем еще большее желание раствориться от стремительно поднимающегося стыда. Подумать только, столько лет бегать от него, чтобы в итоге вернуть все на круги своя, послушно снова бросившись в его ласковые руки. — Ты понимаешь, как сильно тебе мозг засрали, нет? — спросил альфа, и Вова вздрогнул от того, каким рассерженным звучал его шепот, — это я украл, я сел в тюрьму, но на меня ни одна собака косого взгляда не кинула, а тебя, ребенка, загнобили за то, что ты просто был со мной. Ни наводчиком, ни соучастником — любимым омегой. Не знаю, замечал ли ты, как тебе тогда завидовали те, кто при первой же возможности, при первом проявлении слабости, втоптали в грязь, чтобы себя почувствовать лучше. — Прекрати, — Вова дернул головой, отгоняя навязчивые воспоминания в нежелании вновь думать, анализировать, страдать из-за них. — Ты послушай, душа моя, послушай, — альфа продолжал его гладить, — эти люди ни одной слезинки твоей не стоят. Как, в принципе, и те, кто не смог тебя защитить, — одна ладонь со спины соскользнула к подбородку омеги, и Кащей поднял за подбородок его лицо на свой уровень, смотря в затянутые слезной поволокой глаза, — так какой может быть ответ на твой вопрос? Как бы я поступил, если бы моего ребенка попытались унизить? Я клянусь, Вова, — он сжал пальцы на линии челюсти, и Вова, отвевший взгляд, посмотрел на него печально, с немой просьбой не мучить, — я бы взял автомат и перестрелял бы их всех к хуям. Одинокая горючая слеза скатилась по гладкой коже, разбившись о мужские пальцы. Почему? Почему никто не обнял его так тогда, не сказал этих простых, возможно, не до конца правдивых — преувеличенных — слов, не провел ладонью по волосам и не поймал пальцами соленую влагу с щек? Это все, что ему восемнадцатилетнему было нужно. Это то, что заставило бы его остаться. Почему его осуждали за любовь к единственному человеку в его жизни, который это сделал? Вова потянулся вперед, роняя горячие слезы на грудь Кащея, и оплел руками его шею, прижавшись щекой к щеке. Впервые за шесть лет он не чувствовал себя тем грязным снегом под колесами машин, на который смотрел с пятном от плевка на новой куртке. — Знаешь, — всхлипнул омега едва слышно, — я совсем не понимаю, как должен продолжать тебя ненавидеть, если ты первый, кто заставил меня усомниться в своей опороченности. — А ты когда-то по-настоящему ненавидел? — Да, — честно признался Вова, — я должен был кого-то ненавидеть, чтобы не сойти с ума. Сначала себя, потом нас двоих, и только спустя годы я пришел к самопрощению и к тому, что, кроме тебя, ненавижу их всех, весь этот блядский район. — И правильно. Ненависть — двигатель прогресса. Ты ж и хирургом стал для того, чтобы им доказать, что лучше. Во всем. — Неправильно так говорить, — усмехнулся омега, хлюпнув носом, — но и отрицать я этого не могу. Но все равно, мне кажется, не получилось, — тихо продолжил он, пачкая липкими соплями шею альфы, — я вроде и хирург, и уважаемый человек, а все равно…ну, ты видел, — хохотнул он скомкано. — Хочешь, чтобы я разобрался с этим? — Как ты с этим разберешься? — омега коснулся его ушной раковины, проводя по ней кончиками пальцев, — бабушек бить некрасиво. — Я и… — Кащей сам себя оборвал на полуслове, обхватил запястье Вовы и продолжил более мягко: — бабушку не надо, конечно. А сына можно. Чтоб неповадно было. — Не нужно, — возразил Вова, сам себе удивившись. Он так мечтал, так грезил о мести: там, в Москве, ему казалось, что он сам голыми руками способен разорвать всех тех, кто его обижал, и их близких. Теперь же, когда такая возможность значительно увеличилась, сдал назад, поджав хвост. В моменте ему показалось, что и обижали-то его не так сильно, чтобы мстить. — Ты их всех можешь избить, только сделанного не переделать. Меня уже обозвали на несколько жизней вперед, уже харкнули, уж… — Что сделали? — подобрался альфа, меняя положение с расслабленного лежачего на полусидячее, неосознанно усиливая хватку на омежьем тонком запястье. — Было дело, — Вова оторвался от его груди, усаживаясь на альфьи бедра, — щас руку мне сломаешь, — кивнул он на свою побелевшую ладонь. — Харкнули, Вова? — не обратив внимание на комментарий омеги, прошипел Кащей, — в смысле, блять, харкнули? — В прямом, Кость, — влажную, покрасневшую кожу под носом щипало, и Вова резким движением вытер слизь с лица, царапая и так поврежденный участок, — что ты как маленький? Плюнули и плюнули, обозвали и обозвали. Ты, когда врал мне и воровал, об этом не думал, а теперь нечего кулаками после драки махать. — Кто? — он, кажется, даже не моргал, а в глазах застыло презрение, которого Вова никогда — даже в восемьдесят втором — не видел. Омега поморщился, хоть и знал, что оно было направлено не на него. — Костя, — вздохнул он устало, жалея о том, что вообще проболтался, — давай позавтракаем лучше. Мне скоро домой идти. — Вова, я спросил, кто на тебя харкнул, — его голос не дрогнул, не повысился, но все равно заставил Вову нервно сглотнуть, — а когда я спрашиваю, мне надо отвечать. Слова были пропитаны холодной злостью и не терпящей возражений властью, вынуждая глотать их, захлебываясь, и верить, как прописным истинам. — Баб Тоня, — сдался омега, не смея отвести взгляда от залегшей меж бровей Кащея суровой складки, — санитарка наша. Выдержав паузу, тянувшуюся патокой, Кащей кивнул. — Понял, — сказал он, и его пальцы перестали сжимать запястье Вовы так сильно, растерли кожу с белыми отпечатками, и альфа прижался к ней губами, будто извиняясь, — пойдем, сварганю нам что-нибудь, — он подмигнул и слегка вскинул бедра вверх, заставив омегу тихо ойкнуть, подпрыгнув. Лицо его разгладилось, вновь вернулось к игриво-насмешливому прищуру и теплой улыбке, и Вова словно вынырнул из-под толщи воды, наконец, успокаивая гудящую в ушах кровь. Еще несколько секунд назад ему казалось, что знание того, что злость альфы не имела к нему никакого отношения, освобождало его от страха, но теперь, переводя дыхание, которое в напряженной тишине и вовсе, оказывается, задерживал, Вова понял, что испугался. По-настоящему, почти по-животному. От одного только взгляда и тона у него ослабли колени и сорвалось дыхание. Немыслимо. Но Кащей уже поднялся с ним на руках из кровати и хлопнул по внешней стороне бедра, побуждая обхватить его торс ногами, и Вова отложил снова ставшие беспокойными мысли. Он ссадил Вову со своих рук на стоявшую со вчерашнего вчера посреди кухни табуретку. — Чай готов, — альфа кивнул на две остывшие чашки, — только этим теперь чефирнуться скорее можно. — Чефирнуться? — с улыбкой переспросил Вова, пододвигая к себе кружку, — есть что-то в холодном чае. А ну-ка, — он пригубил терпкий, настоявшийся напиток, — вполне сносно. Кащей посмотрел на него долгим взглядом, нежным. Вове сразу забылись его недавние метания, потому что от такого взгляда больше убегать не хотелось — хотелось покрасоваться, позволить себя увидеть, а коленки теперь сводило приятной, сладостной дрожью. Он прикрыл веки, и солнечный луч тут же запутался в его ресницах, мягко коснувшись бледной кожи и золотистых волос. Кащей, стараясь не нарушить умиротворенность момента, ступил ближе к омеге, чтобы рукой, давно отвыкшей от ласки и учащейся ее дарить заново, пройтись по чуть склоненной к плечу шее, заправить прядь волос за ушко и вытереть засохшие дорожки слез. — Яичница или овсянка? — спросил он, и Вова приоткрыл глаза, на свету ставшие янтарными, завораживающими. — А к овсянке фрукты есть? — Ишь, какие мы! — рассмеялся альфа, наблюдая за довольной улыбкой Вовы, — а без фруктов никак? С сахарочком — по нашему, а не по-пижонски. — Не так вкусно, — Вова, потешаясь, надул губы и снова сделал глоток чая. — Не пей ты эту бурду, — шикнул он, забирая из чужих рук чашку, — а то образ свой портишь. Овсянка без фруктов ему не вкусно, а чефир аж бегом залетает. — Что такое чефир? — Вова оплел руками альфью талию, прижимаясь лицом к его животу. Кащей запрокинул голову, прикусив язык. Знал же, как омега болезненно, с неприязнью реагировал на факт того, что он сидел. Знал и сыпал напоминаниями об этом. — Крепкий чай, — опустил взгляд на смотрящего на него снизу-вверх Вову, — горький даже. Хочешь, за яблоками сгоняю? — вдруг предложил он, кажется, сам себе удивившись. — За яблоками? — моргнул омега. — Ну, для вкусной овсянки. Вова поднялся на ноги, все еще плотно прижатый к телу Кащея, и поцеловал мочку его уха, следом слегка пройдясь по ней кончиком языка. — Не нужно, давай чефир пить с яичницей, — шепнул Вова и тут же сотрясся в смехе, утыкаясь лбом в альфью щеку, — овсянку с фруктами я дома в Москве поем. До Вовы дошло одновременно с Кащеем, и они переглянулись, так и не проронив ни одного слова. «Дома в Москве». Альфа чмокнул его в висок и отстранился. Наклонился к нижней полке пожелтевшего от времени и грязи холодильника, достал оттуда пять яиц и остатки сливочного масла. Дверь, в которой обычно хранилось молоко, ломилась от тяжелых стеклянных бутылок. Вова, стараясь себя не выдать, привстал с табуретки заглянул под руку Кащею. Коньяк, водка и бутылка без этикетки с мутной белесой жидкостью. Самогон. — Гостей много бывает? — спросил он, пока альфа грел на печке сковороду, которой, как и холодильнику, не помешала бы тщательная чистка. — Откуда выводы? — Кащей повернулся к нему, опираясь на край кухонного стола и складывая руки на груди. Литые мышцы перекатились от движения, и Вова опустил взгляд от его лица, наконец, сталкиваясь с тем, с чем больше всего не хотелось. Не под покровом ночи, не с затуманенной головой и без всяких препятствий в виде одежды — лицом к лицу, глазами к татуировкам. С альфьего предплечья на него смотрела кривая, будто набросок, русалка, а ближе к ключице была кляксой расположена восьмиконечная звезда, на груди — скованные цепью колокола. «От звонка до звонка». — Не очень они у меня красивые, Вов, — хмыкнул Кащей, заметив на себе стеклянный взгляд. — У тебя в холодильнике алкоголя много. — Ты не пьешь? — Кащей выгнул бровь, возвращаясь к зашипевшей сковородке и небрежно разбивая об ее обуглившиеся края яйцо. — Пью, — кинул, хоть и знал, что альфа не увидит, — но не столько и не в одиночку. Поэтому и спрашиваю, не нагрянут ли к тебе гости, пока мы тут голые едим яичницу, — он, правда, не мог контролировать злую иронию в голосе, и она сочилась пенным ядом на спину Кащея. — Не нагрянут, — шикнул альфа, не поворачиваясь, — знаешь же, что незваный гость — хуже татарина. Обернул голову с широкой, почти чеширской улыбкой, и Вова не выдержал, прыснув. — Отвратительно, — сказал он, закусывая щеки изнутри, — тему только переводишь. — Душа моя, — Кащей вытащил из шкафа две тарелки и положил два расплышвшихся глазурью яйца на одну, тут же передавая ее Вове. Себе выспал менее аккуратно, перемешивая все почти в омлет. На сковородке остался тонкий слой пригоревшего белка. — Ты себя лишним не грузи. Пью, да. Гости приходят, да. Но ты не переживай, с ними я тебя знакомить не буду. И бухим я каждый день не хожу, так, по воскресеньям. — А чего знакомит не будешь-то? — Вова наколол себе кусочек яичницы на вилку и отправил его в рот. Не соленая. — Стесняешься меня? — Я тебя стесняться никогда не буду, — с легкостью отбил нападку Кащей, вытирая пожелтевшие от глазури уголки рта чуть черствым хлебом, — а с гостями знакомить не буду, потому что они злые, серьезные дяди, и таким куколкам, как ты, в их обществе не место. — Так уж не место, — омега прищурился, — ни разу у вас в кругу тут куколок не сидело? — Сидели не куколки, а шалавы, — альфа продолжал жевать, почти не отрывая взгляда от своей тарелки. — Уверен, ты их по-другому называл, — Вова отдавал себе отчет в том, что провоцировал конфликт, но никак не мог заставить себя вместе с пресной яичницей проглотить и колкие слова. Ответом ему послужил раздраженный — что прослеживалось абсолютно четко — смешок и противный скрежет вилки по тарелке. Это был очевидный и достаточно наглый, по мнению Вовы, способ показать ему, что его слова абсурдны. — Интересно, — он наклонился к столу, отодвинув тарелку на середину и некультурно оперевшись на него локтями, — тебе тоже не интересно, с кем я спал все это время? Где-то посреди этого вопроса затерялось сослогательное «бы». Было бы Кащею интересно, с кем Вова спал бы? — В смысле? — на лице у альфы заиграли желваки от напряжения челюсти, — в смысле спал, Вов? — А ты думал, нет? — омега вскинул бровь, сам не до конца понимая, зачем ведет эту адреналиновую игру, — думал, только тебя я привлекаю? Ты тут благотворительностью занимаешься, когда мы трахаемся, или как? — чем больше он говорил, тем сильнее ему хотелось сорваться на крик от разгорающейся неразбавленной, как спирт, ярости. — Вова, — альфа встал, нависая над ним грозной махиной, уперся ладонями в стол рядом с его локтями, и все в нем кричало о приближающейся опасности, но голос его вдруг стал спокойным. Действительно спокойным, без единого намека на рвущуюся маску терпения. — Зачем ты выводишь меня на конфликт? Омега сдулся, как воздушный шарик. Захотелось расплакаться от тугой безысходной злости, еще больше — ударить стоящего напротив Кащея. Вина и подкожное, глубоко спрятанное внутри сожаление навалились на него неподъемным грузом. Он должен был уйти. Нет, не так. Он не должен был приходить. Но он осознанно наплевал на здравый смысл, осознанно поддался соблазну. Осознанно предал себя. Вова вскочил на ноги, когда почувствовал, как закончился воздух в легких от отвращения к самому себе. Хуже предательства может быть только предательство от человека, от которого его совсем не ждешь. От себя. Он толкнул альфу в грудь, заставив сделать шаг назад, и зацепился холодными пальцами, от которых отхлынула кровь, заставив их побелеть, за край стола. — Вова, — настороженно позвал Кащей, но омега только дерево головой, безмолвно не прося, нет, — приказывая его не трогать. Конечно, Кащей не обратил на этого никакого внимания. — Вова, сядь, — он тоже совсем не просил, и Вова поднял на него испепеляющий злой взгляд. — Я ненавижу тебя, — произнес он, облизнув тонкую корочку засохших от волнения губ. — А я тогда — летчик ас, — кольнул альфа стальными тоном, — сядь на стул, Вова. — Ты не понимаешь! — вырвалось криком, царапая сухие стенки горла, — ты не понимаешь, Костя! Конечно, нет, — судорожно повторял омега, — тебе ведь ничего не стоит быть со мной, ты ничего от этого не теряешь. Я, Костя, — он несколько раз торопливо и больно ткнул себя указательным пальцем в грудь, — теряю все. Наши отношения стоят мне чести, моего имени, репутации. Мой отец узнает, где я был, и оторвет мне голову. Ты ведь знаешь, как у нас заведено — во всем всегда виноват омега. Он со мной из одной кружки пить не станет и Марату запретит! — голос сорвался на совсем высокие ноты, вдруг ломаясь на хрип, — и я… — Вова тяжело сглотнул, поморщившись от боли, скатившейся со слюной по горлу, — стану шлюхой, просто шлюхой в глазах всех. — Та поебать тебе должно быть на всех! — тяжелый альфий кулак с громким стуком упал на жалобно пошатнувшийся от этого стол, — прекрати думать про баб Тоню, баб Катю и Хуятю! Прекрати! — он смотрел точно в глаза, продолжая их ожесточенные гляделки, — думай о себе. Я уже говорил об этом. Хочешь быть со мной — будь, и не морочь нам двоим голову. Ты знаешь, что я тебя всегда больше жизни, больше всех принципов любил. Мне по статусу ебать омег положено, но я не буду, Вова, если ты останешься. Потому что, если я летчик ас, то давно уже дохлый, а ты для меня как мертвая петля, только наоборот. Вова с сомнением сдвинул брови к переносице, и Кащей продолжил, объясняя, что имел в виду: — Живая петля. Ты — моя живая петля. Его слова оказались прямым выстрелом в сердце, и извечная внутренняя борьба началась вновь: броситься прочь или навстречу. Они так и смотрели друг на друга — зло, будто едва сдерживая соскальзывающие с языка, как с ледяной горки, ругательства, борясь за победу, которая определит будущее их отношений. Спустя время ресницы омеги затрепетали крыльями бабочки, а глаза защипало от желания моргнуть. — Живая петля, значит? — переспросил он, когда глаза наполнились слезами, и, наконец, позволил векам опуститься, скрывая раздраженное глазное яблоко. — Да, — альфа подался вперед, зная, что победил, и их дыхание вновь стало общим, — единственный мой шанс спастись, — его рука коснулась щеки омеги, и тот послушно поддался нежному прикосновению, подставляя лицо, — и я никому, слышишь, никому не позволю тебя у меня отобрать, — перейдя на шепот, он наблюдал за любимым лицом, на котором все еще пролегал след от недавнего беспокойства. «Даже тебе» осталось несказанным. Холодное яркое солнце стало медленно закатываться за горизонт, когда Вова, съевший половину плитки шоколада, вспомнил, что ему пора домой. Волнение снова почти овладело им, но он смог себя успокоить, устав от непостоянства своих эмоций. Кащей был прав. Ему уже давно не семнадцать, и, значит, пора было делать выбор и нести за него ответственность, пора было выбирать себя, а не общественное мнение. Вова натянул вчерашние вещи, знатно помятые после ночи в неопрятной куче на кресле в спальне, под пристальным наблюдением альфы. — Что такое? — смущенно улыбнулся омега Кащею через отражение в зеркале антресоли, перед которым он пытался привести себя в порядок и разгладить слишком уж глубокие складки на свитере. — У меня для тебя кое-что есть, — альфа поднялся со своего все еще расправленного с ночи дивана и вышел в коридор. Вернувшись, он протянул Вове сжатую ладонь в кулак. — Угадаешь? — Барбариска? — окинув боковым взглядом руку Кащея, предположил Вова, пальцами укладывая то и дело пушащиеся непослушные волосы. — Еще варианты? — улыбнулся Кащей и оставил на линии челюсти омеги короткие поцелуй, от которого по телу пробежались мурашки. Когда Кащей — Костя — его целовал, Вове казалось, что ставить под сомнение выбор быть с ним было самой абсурдной вещью во Вселенной. Человек, от чьих поцелуев бывает так хорошо, не может быть неправильным. — Не знаю, — разомлело сдался Вова, оставив на голове торчащие волоски, — что там? — он обхватил рукой кулак альфы, попытавшись его раскрыть, но безуспешно. — Это давний мой подарок, — дал подсказку Кащей, сжимая пальцы сильнее, чтобы не дать омеге подглянуть. — О, — пораженно выдохнул Вова, переставая дурачиться, — это кольцо, да? Ладонь перед ним раскрылась, и на ней и правда оказалось его тонкое маленькое, в сравнении с мужской рукой, кольцо, где на обратной стороне виднелись надпись, которую Вова уже очень давно не видел. — Это твое, правда? — улыбнулся Кащей, наклоняясь к омеге, чтобы упереться своим лбом в его. — Позволишь вернуть его на свое законное место? — Мое, — подтвердил Вова и с осторожностью, с каким-то радостным предвкушением, протянул руку альфе. Тот аккуратно взял его за запястье и надел прохладное, едва согретое телом его кожи, золото на изящный омежий палец на левой руке. — Знаешь, — сказал он и поднес чужую ладонь к своим губам, чтобы прижаться ими к нежной коже, — надеюсь, когда-то я надену тебе кольцо на безымянный правой руки. Вова непроизвольно дернулся от услышанных слов и вперся распахнутыми глазами в глянувшего на него исподлобья Кащея. Вова никогда не думал о замужестве, однако не знал более ни единого альфы, о ком мог бы подумать в этом ключе. Кащей был единственным во многих аспектах его жизни. И все же, этого оказалось слишком много. — Когда-нибудь позже, — его ладонь отпустили, — когда времена станут поспокойнее, а мы — сильнее. Но я хочу это сделать, Вова. Просто, чтоб ты знал. — Ладно, — с заминкой ответил омега, — скажу родителям, что встретился с Сашей, и мы всю ночь отмечали воссоединение. Альфа усмехнулся и притянул его к себе за плечи, утыкая носом в свою шею. — Какой ты у меня умненький, — он поцеловал Вову в макушку, — в понедельник увидимся после работы? Омега кивнул и оплел чужое тело руками, не веря, что у них снова, как шесть лет назад, все было хорошо.

***

Поднимался по лестнице домой он, как в первый день приезда, медленно, с явной неохотой. И, конечно, все его страхи оправдались, стоило только вставить ключи в замок — за дверью сразу же послышались грузные быстрые шаги, и, когда он провернул ключ в два оборота, дверь резко дернули на себя с той стороны. Перед Вовой предстал не злой, а натурально разъяренный отец. Не выдержав его взгляд, омега опустил глаза в пол. — Где ты был? — прогромыхал вопрос. Вова съежился, не зная, как начать лгать. В живую это всегда сложнее, чем в мыслях. Он поднял голову, сглотнул, увлажняя сухое горло, пока отец с каждой секундой становился все злее. — Я с Сашей вчера встретился, — Вова сплел дрожащие руки перед собой, — и мы пошли к нему домой. Засиделись, — он хрустнул пальцем, на котором вновь было надето кольцо, — а у него, ну, телефона нет домашнего, я не смог позвонить. А идти в ночь самому было страшно, — венка на шее, спрятанная шарфом, бешено билась, а его шумное дыхание, казалось, громким эхо отбивалось от подъездных стен, но его голос даже не дрогнул, чему Вова внутренне удивился. Отец молчал, разглядывая его покрасневшее с мороза (и от нервов) лицо, будто пытаясь найти подтверждение лжи. — Сейчас четыре вечера, — сказал он спустя пару минут, все еще не отходя от порога и не давая омеге пройти, — с утра ты все еще боялся возвращаться? — Мы, — сипнул Вова и тут же откашлялся, — мы недавно встали. Часа полтора назад. Ночью просто у Саши бутылка рома нашлась, — он заломил до тянущей боли другой палец. — Ром? — обманчиво спокойно переспросил отец, и Вова с едва скрываемым облегчением кивнул. Конечно, он предпочитал быть отчитанным за пьянку, чем за то, что его лишил девственности уголовник. — Ты не слишком много на себя взял, сын? — Пап, — он жалобно, насколько умел, заломил брови, — неделя выдалась напряженной, со следующей я вообще начинаю принимать практику у студентов. Да и с Сашкой мы шесть лет не виделись, было, что обсудить… — Не наступай на те же грабли, Вова, — отец сделал шаг назад от порога, — Саша уже показал, какой он тебе друг. Омега поспешно кивнул, соглашаясь. Пока он раздевался, тот стоял рядом, наблюдая. — Надеюсь, — начал отец, когда Вова наклонился, чтобы развязать ботинки, — тебе хватит ума не встречаться с другим человеком из твоего прошлого. Вова еле заставил себя удержать равновесие от обрушившихся на него слов, как очередное напоминание о том, как сильно он ошибся, как глупо и безответственно, бесстыдно поступил. — А он, — Вова отставил ботинки на полку с глухим стуком, — разве не в Казахстане? — Нет, — резко ответили ему, — вернулся. Батя его даже с тюрьмы не дождался, спился за пару месяцев до. Пришлось нам ему на похороны собирать. Тьфу, — отмахнулся он, — не напоминай мне об этой семье. Омега кивнул, касаясь пальцами кольца и проигрывая в голове то, что сказал ему Кащей: «Надеюсь, когда-то я надену тебе кольцо на безымянный правой руки». Он не знал, понимал ли альфа, что это невозможно, но сам только сейчас, вдали от дурманящей, превращающей мозги в пюре ауры мужчины, осознал, что это могло быть чем угодно — мечтой, фантазией, ложью, красивой фразой — но только не реальностью. В его комнате почему-то нашелся Марат. Он сидел на кровати, перебирая выбивающиеся из вязаного пледа толстые нитки, и, когда Вова открыл дверь, поднял на него голову. Взгляд у Марата был слишком серьезным, слишком разочарованным для четырнадцатилетнего ребенка, но омега уже начинал понимать, что теперешние времена требовали гораздо более раннего взросления, чем было у него, поэтому почти не удивился. — Что такое? — спросил он, подозревая, что брат вряд ли пришел за советом — скорее, в бандитском духе выпытывать, где он был, не успел ли его, Марата, опозорить. Вова не знал наверняка, но подозревал, что мышление его брата теперь было таким. Безжалостным. — Вов, — начал он, и омеге тут же захотелось уйти: то ли от тона, который намекал на содержание разговора, то ли от сложенных в жалеющей гримасе бровей, — я не хочу, чтобы ты находился в этом мире. — Чего? — прыснул Вова, — это ты намекаешь, что мне уже в гроб пора? — Нет, — махнул головой Марат, — я имею в виду, в мире криминала. — А ты себя относишь к криминалу? — прищурился омега, подходя ближе к альфе и почти упираясь своими коленями в его согнутые. — Только родители два и два сложить не могут, — пожал плечами Марат, — или не хотят. Может, они то, что ты с авторитетом шляешься, тоже знают, но не признают. — Не забывайся, — прошипел Вова, — это моя жизнь, и тебе незачем в нее вторгаться, — он сложил руки на груди, внезапно защищая то, за что только что посыпал голову пеплом. Кащея. Костю. И их любовь. — То есть, то, что ты у него был, ты тоже не скрываешь? — взъелся Марат, вскакивая на ноги и не оставляя между ними и жалкой крохи расстояния. Вове гордость не позволила отойти. — Марат, ты не потерялся? — Вова дернул бровью, пока брат явно пытался надавить своей аурой. Но не дорос еще. Даже физически: омеге он уступал пару сантиметров в росте. — Ты с кем разговариваешь вообще? Сбавь гонор. — Я не буду никакой гонор сбавлять, — прошипел Марат сквозь зубы, — пока мой брат-омега таскается с криминальными авторитетами! — Значит так, — Вова подался вперед, утыкаясь альфе лбом в лоб, — ты успокаиваешься, и даешь мне жить свою жизнь, как я даю тебе жить твою, — он обхватил ладонью затылок Марата, прижимая его ближе к себе, до боли. — Нет! — крикнул Марат так громко, что Вова невольно вздрогнул, ослабив хватку, и его тут же с силой оттолкнули, от чего он еле устоял на ногах. — Ты знаешь, как он себя с омегами ведет? — его громкий, злой голос отбивался от стен и слегка прикрытой двери, — ты знаешь, кем ты будешь в глазах района? Знаешь? — истерично повторил он. — Марат, — шикнул Вова, — тише, а. Ничего у меня с Кащеем нет. Было — да, не скрываю. — А где ты ночевал? — спросил альфа уже тише, но с недобрым нетерпением, которое возникает, когда ответ заранее известен, как и известно о собирающейся прозвучать лжи. Вова от этого тона утратил ту крупицу уверенности, которую обрел, когда ему удалось обмануть отца, но все же невозмутимо мотнул головой, переводя взгляд к окну и снова складывая руки на груди. — У Саши. Друг мой старый, омега. — Саша? — Марат улыбнулся, — так вот у кого было твое кольцо, которое я лично, сука, — он сделал паузу, а Вова задержал дыхание, — отдал Кащею. Омега поджал губы. Блять. — Хочешь прослыть вафлером, пожалуйста, Вов, — спокойно сказал альфа, подойдя к двери, — я тебе слова не скажу. Только про брата тогда забудь, я с такими не вожусь. Он вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что та едва не слетела с давно изношенных петель. Из коридора послышался возмущенный голос отца, явно недовольный небрежным отношением к мебели и взрывным характером сына. Вова остался в том же положении, в смирении прикрывая глаза. Ебанные альфы. Как же он устал.