Живая петля

Вова устало наблюдал за трясущимися руками третьекурсницы, вскрывающими лягушиный живот. — Дави сильнее на скальпель, — подсказал он, — надрез недостаточно глубокий, больше на царапину похоже. Девушка кивнула, явно начав волноваться еще больше, и операционную сотряс синхронный удивленный выдох нескольких человек, когда спустя мгновение ей в лицо брызнула тонкая струя крови. Скальпель из тонких пальцев упал на кафельный пол со звонким стуком. — Так, — раздраженно дернул плечом омега, — вы на третьем курсе медицинского или экономического? Что такое? — Н-не знаю, — заикнулась студентка, рукавом белого халата вытирая кровь с лица, — переволновалась. — Ладно, спокойно, — Вова коснулся ее натянутой струной спины, — научитесь. Теперь, надеюсь, никто жаловаться не будет на то, что вас утки заставляют выносить, а не операции делать? — он осмотрел притихших студентов, и те с разочарованными лицами закивали. — Отлично, — кивнул он сам себе, — кто-то хочет домучать бедную лягушку? Вперед выступил омега, и Вова подпустил его к столу, дав пространство. Сначала он наблюдал за его более уверенными движениями, чем у предыдущей девушки, а потом взгляд сам скользнул на юное, отдаленно знакомое лицо. — Эм, — выдохнул парень, — Владимир Кириллович, что теперь? Вова посмотрел на раскрытую лягушачью грудь. — Попробуете изъять легкие? — усмехнулся он. — Наверное, — неуверенно ответил омега и попытался скальпелем поддеть левое легкое. — Возьми ранорасширитель, — подсказал Вова, пододвинув к студенту инструмент. Через несколько минут сосредоточенного молчания на хирургической миске оказалось первое легкое, правда, поврежденное. — Достаточно, — бросив быстрый взгляд на покрытый крупной испариной лоб омеги, остановил его Вова, — спасибо. Теперь попрошу всех сосредоточиться, я покажу, как проводится безопасное изъятие органов. Он взял инструменты и, убедившись, что студенты обступили его кругом и смотрели исключительно на его руки, сделал поперечный разрез, о котором не вспомнил никто из студентов. После практического занятия вызвавшийся добровольцем омега нагнал его в коридоре. — Владимир Кирилович! — Да? — Вова обернулся, на ходу застегивая пуговицы пальто. С началом практики в медицинском, ради которой он и находился в Казани, объем его работы в больнице значительно уменьшился, а потому он мог уходить не в девять часов, как раньше, а прямо после окончания занятий — редко позже шести вечера. Каждый раз он спешил оказаться на улице, отчего-то боясь встречи с Рустамом Айдаровичем, который, судя по натянутым улыбкам, едва сдерживал себя от того, чтобы попросить его продолжить работать в отделе экстренной помощи. — Я спешу. — Извините. Я просто вас узнал, — омега пожал плечами, перехватив удобнее свой портфель. — В смысле, узнал? — нахмурился Вова, поднимая на него взгляд. Где он его мог видеть? Прежде, чем он смог прийти хоть к какой-то догадке, омега улыбнулся и выпалил: — А вы совсем-совсем меня не узнаете? Я брат Саши Купина. Губы Вовы в удивлении распахнулись. Саша Купин. Его самый первый, самый учший друг и самый значимый урок в жизни. Вот кого напоминал совсем ребенок еще напротив. Приглядевшись и теперь зная, с кем сравнивать, Вова действительно заметил, что утонченные черты лица, светлые глаза и чуть вытянутые миндальные глаза они с Сашей делили на двоих. — Егор, получается? — вспомнив имя младшего брата Саши, улыбнулся Вова. Когда они общались, Егор был еще совсем маленьким четырнадцатилетним мальчишкой. Каким сейчас был Марат. Вова отчетливо помнил, что тот в четырнадцать гулял строго до девяти, а они с Сашей нередко провожали его на вечерние занятия по танцам. Его же брат в четырнадцать встречал после работы и называл вафлером. Иронично. Вова хмыкну этой мысли, но сразу же себя одернул, переключаясь на омегу. Сказать, правда, было нечего. — Вырос ты, — ляпнул первое и самое банальное, что пришло в голову, и тут же почувствовал себя дальним родственником, приехавшим в гости впервые за лет десять. — Ты тоже, — кивнул Егор, расслабляясь и переходя на «ты», — я, когда увидел тебя на первой практике, аж дыхание задержал. Ты такой стал взрослый, уверенный, элегантный, — он смотрел точно в глаза, и простодушие с честностью, отражающиеся в его собственных, заставляли смутиться. Это у них тоже с Сашей, видимо, было на двоих, — сразу видно — москвич. — Какой из меня москвич… — отмахнулся Вова. — Ты извини, если я напрягаю. Знаю, что Сашка некрасиво с тобой поступил, — протараторил он, — просто сказать хотел. Я тобой всегда восхищался. — Не напрягаешь, — Вова поджал губы, все-таки чувствуя себя неловко, — спасибо тебе за такие слова, мне приятно. Как Саша? Где-то очень глубоко в душе Вове было интересно, как он, но факт того, что он его не простил и продолжал держать обиду как на последнего человека, кто его держал дома и кто с легкой руки от него отказался, оставался фактом, и с этим мало что можно было сделать, поэтому вопрос был просто дежурной вежливостью. Егор вырос замечательным человеком, и его обижать не хотелось, но все же Вова надеялся, что он ответит таким же дежурным «все хорошо», и они смогут закончить этот ненужный и ставящий в неловкое положение разговор. Потому что негоже было улыбаться в глаза человеку, чьему брату еще пару тройку лет назад желал смерти. — Саша… — Егор как-то разом погрустнел, подобрался весь, и Вова напрягся. Он всегда знал, что своих желаний нужно бояться, но никогда не понимал, почему. До этого момента. Саша поступил с ним трусливо, но брать ответственность, даже для самого себя, за его кончину Вова был не готов. Неподъемный груз для него и слишком высокая плата для Саши. — Он, в целом, хорошо, — улыбка у омеги вышла до того натянутой, что Вову кинуло в жар, — но он год назад в аварию попал. Не ходит с тех пор, вот. Учебу пришлось бросить. — В аварию? — тихо переспросил Вова. Сейчас он вдруг понял, какой бесполезной была та ненависть, которой он сам себя травил, какой жестокой и глупой. — Да, ДТП. Пьяный водитель, кто-то из элиты, — Егор больше не смотрел ему в глаза, напротив — рассматривал пол и собственные ботинки, и Вове от этого сделалось немного легче, — поэтому дело закрыли, сказали, что недостаточно улик. Он не знал, что сказать и как поддержать или утешить. Он будто вновь оказался рядом с тем мальчиком, Мишей, возле кабинета кардиолога, где его единственная родственница находилась на грани жизни и смерти. Вновь оказался абсолютно беспомощен. Они с Сашей, по сути, чужие теперь люди. Как нужно реагировать на чужое горе? — Спроси его, хочет ли он, чтобы я его навестил, — выдохнул Вова под тяжестью сожаления, аккуратно касаясь руки Егора, — я буду рад. — Я думаю, он тоже, — кивнули ему в ответ, — Сашка никогда не говорил об этом, но, мне кажется, он по тебе скучает до сих пор. Вова сжал пальцы на худом запястье сильнее положенного, пытаясь невербально попросить его замолчать. Все эти разговоры, воспоминания, чувства тянули его на дно, а он, борясь за то, чтобы ртом ухватить последние крупицы кислорода, только пропускал еще больше воды в легкие. На улице его ждал Кащей. Он стоял в своем неизменном пальто прямо под желтым светом фонаря, пока на его неприкрытую шапкой голову падали мелкие хлопья снега. Октябрь в этом году выдался холодным, и синоптики не обещали улучшений погоды аж до весны. Прямо под мышкой он держал буханку хлеба. — Привет, красота, — улыбнулся он, когда Вова подошел к нему, — как студенты? — Нормально, — пожал плечами омега, все еще чувствуя себя непонятно после разговора с Егором и не зная, стоило ли об этом рассказывать, чтобы скинуть с себя балласт вины благодаря словам Кащея, которому эта ситуация покажется очередной глупостью, не стоящей нервов и внимания, или промолчать и не идти на сделку с совестью. Внезапное осознание вдруг удалило его по затылку, и он прикрыл рот ладонью, широко распахнув глаза, — тогда, на прошлой неделе, я сказал отцу, что …ну был не с тобой, а с Сашей… — Я помню, — кивнул альфа, не улавливая резкой смены настроения, — не говори мне, что ты снова забил себе голову чушью о том, что врать плохо, — его голос стал усталым, а выражение лица — почти раздраженным. — Я сказал им, что напился с Сашей, а сегодня узнал, что он не ходит уже год. — Не ходит куда? В магазин за выпивкой? — Не ходит вообще, Костя, — Вова сжал собственные щеки ладонью, каменяя от ужаса, — я сказал отцу, что пробухал всю ночь с инвалидом, — истерично усмехнулся он. — И что? — Кащей оставался до безобразия спокойным. Казалось, он говорил даже с неким облегчением, — ты думаешь, инвалиды не пьют? — В моей реальности — нет, — омегу захлестнула уже привычная волна ненависти к себе, от которой теперь, видимо, ему было не убежать никогда. С каждым днем о впутывал себя в липкую паутину привязанности к Казани. Теперь он не только любил Кащея, но и чувствовал вину перед Сашей. Они в свое время сделали все, чтобы он смог оторвать последние связывающие его с малой родиной нити, заставив держать на них обиду, а Вова вернулся и с разбегу окунулся в эту мутную рясь. Не думая, просто делая. — Вова, — Кащей притянул его к себе, и батон, с еще хрустящей корочкой, упал на таявший снег на асфальте, — тебе нужно перестать воспринимать все так близко к сердцу. Ну, соврал и соврал. Позаботился о сердце твоего стари… — Я же не знал, что Саша теперь инвалид! — шепотом крикнул омега, схватившись за пальто Кащея, — я не знал! — Вылезь из своей ебанной сказки, — его с силой тряхнули за плечи, и лицо альфы оказалась на уровне с его, глаза в глаза, дыхание к дыханию, — ты вылепил себе идеальный мир, в котором ты один злодей, раз отцу соврал и не того полюбил. Прими, что врут все, трахаются тоже все, и не всегда с теми, с кем можно. Думаешь, раз ты в Комсомоле, теперь только на портрет Ленина дрочить можно? Думаешь, все комсомольцы — праведники? Тебе ли не знать об обратном. — Не говори так! — вспыхнул омега, — не говори! — А как до тебя еще донести здравый смысл, Вов? — Ладно, — сдался он. В который раз. — Я навещу Сашу, чтобы не чувствовать себя так паршиво, — он выдохнул, решая, что разберется с этим самостоятельно, раз альфа в упор не хотел его понимать. Больше не было желания ссориться — не с единственным человеком, который дарил ему тепло и защиту, был готов принять любым, со всеми недостатками. Он обхватил щеки Кащея холодными ладонями, подаваясь вперед и целуя его. Альфа тут же спустил руки ему на поясницу, прижимая к себе вплотную, на грани приличия. Вова позволил себе насладиться чужим желанием прежде, чем прервать поцелуй, отстраняясь и заглядывая в глаза напротив, чтобы снова отвлечься на трепетно дрожащие от мороза ресницы. — Тебе необязательно это делать, Вов, — сказал Кащей и позволил взять себя под руку, направляясь в сторону неосвещенных гаражей, через которые омеге теперь было совсем не страшно проходить, — он тебя кинул, а ты просто соврал папочке, что был с ним. Вы даже не квиты. Вова вздохнул, прижимаясь к альфьему боку. Он знал, что с ним что-то происходило; что-то, что заставляло реагировать слишком резко, слишком сентиментально на любую мелочь. Возможно, все те сдерживаемые годами эмоции просачивались сквозь его идеальный образ, за который его любили в столице и который оценил Егор. Почему именно сейчас, когда ему нужно было быть сильнее, чем когда-либо, чтобы суметь отказать, суметь вырвать окончательно, с корнем, то, что уже давно не нужно, не важно, он не мог представить. Если бы верил в Бога, сказал бы, что это испытание. И что он попадет в ад за провал. — Я знаю, просто плохо себя чувствую из-за этого. Я ему зла перестал желать давно. Но когда-то желал смерти. Признаться в этом оказалось не так сложно, как он себе представлял. Сложным было вспомнить хоть одного человека, которому он шесть лет назад не желал смерти. Кроме Кости. Ему — никогда. Потому что знание того, что он есть где-то далеко, в одной из колоний бескрайнего Казахстана, успокаивало, пусть и не мешало его ненавидеть. — Видимо, не сильно ты его смерти хотел, — тишину спального района прерывали только они вдвоем: хрустом снега под сапогами и разговором, — отделался твой Саша легко. — Мне его брат об этом рассказал, — Вова смотрел себе под ноги, — он, оказывается, практику здесь проходит. Я его даже не узнал, — хмыкнул он, — последний раз мы виделись, когда ему было четырнадцать. Он тогда еще совсем ребенком был, не то, что Марат сейчас. — Ты пойми, красота, — Кащей легко чмокнул его во влажную от то и дела срывающегося мокрого снега макушку, — омеги и альфы должны воспитываться по-разному. Брат его — омега же? — Омега, — кивок. — Ну вот, ему положено в четырнадцать еще быть ребенком. А альфы, мы… — он сделал взмах рукой, подбирая слова, и Вова перевел на него пытливый взгляд, — в нас природой заложено в четырнадцать уже омег целовать. — Интересные у тебя понятия, — поджал губы омега. Он так не считал. Дети, они на то и дети, чтобы не морочить себе голову взрослыми проблемами, а есть мороженое по три копейки и учить уроки. Так отец всегда говорил. — Это не у меня, — терпеливо объяснил ему Кащей, — а у жизни. Так что ты на Маратку не серчай, он же не лох какой-то, чтоб за партой сидеть, пока его друзья район патрулируют. — Под патрулем ты имеешь в виду отнимать вещи у слабых? — спокойно спросил Вова. Не пытаясь вывести на конфликт, не пытаясь даже уколоть, насмехнуться. — Это уже самодеятельность, — Кащей пожал плечами, — так что в их интересах не наткнуться на того, у кого есть крыша. Вова остановился, и альфа, держащий его руку и продолживший идти по инерции, едва не заставил его упасть плашмя на землю. Заметив, что омега забуксовал, он обернулся с удивленно приподнятыми бровями, что было с трудом заметно в кромешной тьме района. — Если бы они меня ограбили в другом районе, где, как ты выразился, крыши у меня нет, ты бы тоже просто плечами пожал? — возмущенно, но не желая повышать голос, спросил Вова. Он искренне не понимал, по каким понятиям жил Кащей, и как ему нужно было с ними мириться, закрывая глаза на их варварское происхождение, нелепость и несправедливость. Альфа на его вопрос отреагировал так, как Вова совсем не ожидал. Он дернул его на себя, выжимая в крепость своего тела и губами коснулся ушной раковины: — Пока я жив, у тебя всегда будет крыша, душа моя. Но не перегибай, — его голос изменился, потяжелев, — надо и честь знать. Негоже мне оправдываться перед тобой за каждый чих. Омега уложил свободную ладонь ему на грудь, но попытки оттолкнуть не предпринял. — Я спрашиваю просто, потому что не понима, как… — он захлебнулся своими словами, грозившимися начать очередную ссору, когда Кащей нетерпеливо и грубо — как никогда раньше — его поцеловал, оставляя на покрытых легкой корочкой губах укусы, заставлявшие омегу дергаться от боли. — Хватит, — припечатал он, отстранившись, пока Вова приводил сбитое дыхание в порядок, — я сказал, ты услышал, поцеловал меня и согласился. Ясно? — он намотал отросшие на затылке волосы на пальцы, заставив омегу задрать голову с тихим стоном, — ясно, красота? — Д-да, — выдохнул Вова, внезапно чувствуя, как от такого обращения дрогнули колени. — Поцелуй альфу, — приказным тоном, и омега подался, несмотря на то, что его все еще крепко удерживала чужая рука, не найдя в себе силы и желания сопротивляться. Его губы коснулись альфьей щеки, и Кащей удовлетворенно хмыкнул, — так-то лучше. Идем. Удивительно, но он правда добился, чего хотел, одним только приказом — Вова больше не думал о том, что волновало его совесть. Он прижимался к Кащею, поспевая за его широкими шагами, и чувствовал себя скрытым от всего мира, от всех тревог под его стальным надежным крылом. Кащей умел заставить себя слушаться. Будь это район, шпана или его омега. И это совсем не унижало Вову, просто доказывало, что рядом с ним сильный физически и морально альфа, который любому перегрызет глотку за него. В ответ оставалось только меньше задавать вопросы и тревожиться о справедливости. Вова с восемнадцати лет знал, что мир — место вообще крайне не справедливое. И тут либо пан, либо пропал. Хорошее воспитание пока пробивало кожуру этого непоколебимого постулата, но Вова, в конце концов, мог в себе это задушить. — Завтра как смотришь на ресторан? — спросил Кащей возле подъезда, повернувшись к омеге и приглаживая его растрепанные волосы. — Я подумаю, — хихикнул Вова, бросая вызов. Он столько лет был сильным, что сейчас, признавая для себя, что альфа его сильнее, ему хотелось быть завоеванным. Пусть это уже и не требовалось вовсе. — Красота, — улыбнулся Кащей, — режешь без ножа. Подумай хорошенько, я встречу тебя после работы в шесть, — он наклонился за поцелуем, но был остановлен омежьими ладонями на плечах. — В ресторан и сразу после работы? — смешливо. — Конечно, нет, — шепнул Кащей, — ресторан на девять, у тебя будет время собраться. Припудрить носик, — он усмехнулся, обдавая горячим дыханием распухшие от поцелуев губы. Вова облизнулся и поцеловал первым. Марат пришел посреди ночи, прогремел связкой ключей и не додумался ради маскировки не включать свет в коридоре. Вова, ослепленный желтым резким свечением из-за открытой двери, поднялся с кровати и, недовольно жмурясь, вышел из комнаты. — Ты что тут делаешь? — шикнул он на сидящего на полу Марата, пока тот пытался развязать шнурки, — время видел? Марат поднял на него взгляд, и Вова наконец-то проморгался, все еще однако чувствуя жжение на дне глазного яблока. Прошло не больше семи секунд молчаливых гляделок, как Марат кинулся ему в ноги, обнимая под коленями и утыкаясь в них лбом. Омега от неожиданности едва смог подавить в себе вскрик и, упершись одной рукой в стену, другой закрыл себе рот. — Мне так стыдно, Вов, — послышалось снизу тихое, произнесенное на выдохе признание. Вова попытался присесть на один уровень с братом, но альфа только крепче вцепился в него и мотнул головой, не давая шевелиться. — Марат… — попытался он, сам не зная, что хотел сказать. — Я виноват перед тобой, — чуть покрасневшие глаза уставились на испуганное лицо Вовы, — я так с тобой разговаривал, как будто ты…ты шалава какая, не знаю. От родных так не отказываются, — он шмыгнул носом, и до омеги дошло осознание того, что он плакал до прихода домой, — ты — мой брат, и поебать на все остальное. И на авторитет тоже поебать, — кивок самому себе, — если тебя Кащей обижать будет, ты мне только скажи, я все решу. Все решу, Вов. Вова замер вместе с собственным сердцем. Но только на мгновение. Он оттолкнулся от стены, чтобы удержать равновесие, и уложил ладони Марату на плечи, сжимая и вынуждая посмотреть на него. Такой разбитый взгляд Вове виделся только в зеркале когда-то. — Идем в кровать, — шепотом, — не будем будить родителей. Брат кивнул и отпустил его, вновь принявшись за шнурки. Руки у него мелко дрожали, и омега опустился на колени рядом с ним, помогая. Это был сложный этап в жизни Марата, этап его становления, и выпал он на безумно запутанное, серое время, где грань между черным и белым — хорошим и плохим — стерлась, словно тонкий, неуверенный след карандаша ластиком. Отец не смог помочь ему, Вове, потому что слишком сильно цеплялся за «белое», Марату помочь не мог, потому что предпочитал зашорить взгляд и верить, что он все еще «белый» в, по его мнению, мире, который, как старые телевизоры, которые он смотрел в детстве, — страдал цветовой слепотой. Но Марату повезло чуть больше, чем омеге, потому что у него был человек, готовый вытащить его со дна и готовый защищать его до последнего слова, последнего вздоха. По крайней мере, Вова надеялся таковым быть. Он поднял Марата на ноги, приложив немало усилий, и стащил с него куртку. Принюхался, но от брата совсем не пахло алкоголем. — Я не пил, — булькнул он, — просто мне стыдно. Так, как никогда не было. И плохо. Вова отвел его в свою спальню, оставив синюю куртку на вешалке. Марат завалился на его кровать, вытягивая руки. — Полежи со мной. Вова лег рядом, позволяя улечься на своей груди, обнимая крепкие мальчишеские плечи и начиная поглаживать по спине. Марат молчал, только шумно дышал, укутанный теплом родного человека. — Что случилось? — мягко поинтересовался омега, когда брат, кажется, начал засыпать, судя по тому, как его дыхание стало мерным и тихим. — Я тогда тебе наговорил, мне потом так плохо от этого было, — начал Марат, все еще зарываясь носом в ткань пижамы на груди Вовы, — и я думал об этом, крутил в голове. Вроде, правильно, по понятиям тебе все сказал, а погано было, что хоть вешайся. И я, прикинь, только сегодня понял, — он замолчал и пальцами коснулся омежьих, перехватывая их, — что, все, кто вокруг меня, может себе позволить по этим понятиям жить, потому что у них никого нет, им нечего терять. А сегодня, сегодня, — он крепче сжал тонкие пальцы, — сегодня потерялась сестра у друга моего, она мелкая еще, три года, так мы ее всем районом искали. Он так искренне переживал, его старший отругал за то, что потерял малыху, и я подумал, почему одни к своим сестрам так трепетно, а я к тебе…по-другому. — Знаешь, — выдохнул Вова с бурлящей в груди радостью, — это важно понять вовремя, Маратка. — Я еще его спросил потом, мол, Пальто, а вот если она лет через двадцать начнет с авторитетом гулять, как ты отреагируешь. А он посмотрел на меня и говорит: “ради нее я любого авторитета голыми руками разорву”, — Марат приподнялся на локтях, натыкаясь на полуулыбку омеги, — и мне так стыдно стало, я передать не могу. Прости меня, если сможешь, ладно? — Конечно, прощу. Ты еще совсем юный, — Вова провел ладонью по его гладкой мальчишеской щеке, — ты совершишь еще очень много ошибок, Марат. Главное научиться их признавать. Брат снова рухнул к нему в объятия. Он так и заснул: в уличных штанах и кофте. Прикрыв глаза, омега слышал, как завывала за окном вьюга, но ему было тепло. Снаружи и внутри, меж ребер. Проснулся Вова раньше Марата, и сонное копошение младшего стало ему подтверждением того, что их ночной разговор не был его бредовым сном. На работе он старался не пересекаться глазами с Егором, но и прежней вины не чувствовал. В попытке успокоить Марата он отыскал истину для самого себя: юность — для ошибок. А шесть лет назад они все были непозволительно юны. Вова следовал сердцу вопреки здравому смыслу, а Саша — наоборот. Кого из них можно было винить? — Никого? — Кащей заглянул в кабинет, когда омега уже собирал вещи, поглядывая на наручные часы, стрелка которых с каждым тиком приближалась к шести вечера. — Ты здесь как? — шикнул Вова, пока на его лице расползалась счастливая улыбка. — Связи, — подмигнул ему альфа и вместе с ним на пороге появился огромный букет белых роз, притрушенных снегом. — Костя! — восхищенно, — как красиво, — он подошел ближе, перенимая цветы из чужих рук. На холоде, от которого усилился их свежий, едва сладкий запах, бутоны покрылись легких слоем инея. — Я рад, что понравилось, красота, — улыбнулся Кащей и целомудренно коснулся его губ своими, — подумал насчет ресторана? Вова кивнул, носом зарываясь в букет. — Пойдем, — тихо сказал он, поднимая блестящие глаза на Кащея. Было по-человечески счастливо и хорошо. Отца дома не было. Только вышедшая встретить его Диляра. Она удивленно ахнула на закрывавший половину тела Вовы букет и переняла его в свои руки, помогая. От контраста температур ее открытая кожа на предплечьях покрылась крупными мурашками, заставляя женщину поежиться. — Какой красивый, — перехватив цветы поудобнее, разглядывала их Диляра, — это от кого? Вова улыбнулся ей загадочно, оставляя верхнюю одежду в прихожей. — От поклонника, — он прошел на кухню, клацнув выключателем, — есть у нас ваза какая-нибудь? — Не уверена, что найдется такого размера, — цветы бережно опустились на обеденный стол, — можно в кастрюлю высокую поставить, — Диляра открыла шкафчик с посудой и с керамическим грохотом достала огромную красную кастрюлю в белый горошек, — подойдет, м? — Да-а-а, — протянул омега смешливо, — никакой эстетики. Диляра на это прыснула, разводя руками, мол, как есть. Вова включил воду, наполняя ею кастрюлю. — Раздеваться не будешь, я так понимаю? — улыбнулась женщина, развязывая ленту на целлофановой упаковке букета. — С чего ты взяла? — Вова выключил кран и поставил кастрюлю на стол. Диляра бережно подняла розы с аккуратно остриженными шипами и поставила их в воду. Композиция рассыпалась по бортикам посуды, но, к удивлению, продолжала выглядеть красиво. — Ну, после таких подарков обычно зовут, как минимум, на прогулку, — женщина взялась за ручки кастрюли, оглядывая кухню и примеряясь, куда ее можно поставить, — на подоконник не влезет…на холодильник нормально будет, Вов? — Нормально, — согласился омега, — он меня в ресторан позвал. Надо что-то нарядное найти, а то я как-то не планировал, когда чемодан собирал. — В ресторан это хорошо, Вов, — Диляра обняла его одной рукой за плечи, все еще смотря на цветы, — хочешь, дам тебе пиджак вельветовый? Доставала по всем связям. — А под низ что? — задумчиво. — Есть у тебя что-нибудь модное? — женщина повернула к нему голову, — брюки клеш, например? Через пятнадцать минут из зеркала на Вову смотрел не усталый врач, а стильный омега в черном вельветовом пиджаке и в брюках с выглаженными стрелками. — Там снег выпал, — задумчиво сказал Вова, — думаешь, будет очень глупо обуть туфли вместо ботинок? — Только если он тебя на руках понесет, — усмехнулась Диляра. Подошва лакированных туфель стучала по ступенькам, пока Вова, накинув единственную куртку, которую удосужился привезти из Москвы, сбегал по ним вниз, на улицу, где его ждал Костя. В груди сжимался комок сладкого, волнительного предвкушения, и омега, не заметив, как спустился, толкнул тяжелую подъездную дверь, и промозглый поток ветра обдал его привыкшее к теплу квартиры лицо. — Красота моя, — сбоку его обхватили сильные руки, притягивая к пропахшему табаком воротнику пальто. Вова расплылся в улыбке, уворачиваясь от настойчивых губ. — Прекрати, — игриво шикнул он, — приличные омеги на первом свидании не целуются. — Конечно, — согласился Кащей, отступая, чтобы рассмотреть омегу, — покрутись-ка, ляля. Заждался тебя. Вова выполнил просьбу и медленно обернулся вокруг своей оси, заправляя пушистые волосы за ухо. Он знал, что выглядел бесподобно, знал, что альфа оценит. — Моя самая любимая лялечка, — тихо, но так, чтобы омега услышал и прикрыл в смущении глаза, — карета ждет, — и махнул рукой в сторону узкой дороги у подъезда, на которой мерно рычал заведенный «москвич». — Когда у тебя появилась машина? — спросил Вова, усаживаясь на укрытое мягкой обшивкой переднее сидение. В салоне печка работала на всю мощность, а из магнитофона бурчала тихая музыка. Пахло неизменно сигаретами. Альфа хлопнул дверью с его стороны, чтобы, обойдя машину, оказаться на водительском месте. — Не так давно, — он опустил ручник, трогаясь с места, — авторитет обязал обзавестись. Нравится? — Цвет красивый, — согласился Вова, — в очереди долго стоял? — Не долго, — они выехали на шумную трассу: все ехали домой, — знакомый помог. Кто-то из чиновников отказался от нее. Наверное, того, — альфа провел большим пальцем поперек шеи, будто делая надрез, и щелкнул языком, — с должности сняли. — Все у тебя хиханьки да хахоньки, — омега отвернулся к окну, разглядывая яркие ночные фонари. Чужая ладонь упала ему на колено, сжимая крепко, властно. — Так жить гораздо легче, Володя, поверь, — без капли смешливости сказал Кащей. Вова, продолжая смотреть на дорогу, не мог не признать, что правда в его словах была, — и ты давно должен был это понять. Совесть — социальный конструкт, созданный как инструмент манипуляции. — Костя, — омега повернулся к нему, — совесть — это то, что делает нас людьми. — Ладно, красота, как знаешь, — его коленку любовно огладили, и чужая рука вернулась на коробку передач, — за совесть в нашей семье будешь отвечать ты. Я — за все остальное. Но сильно убиваться я тебе все равно не позволю, — хмыкнул он. Вова качнул головой. Не позволяй. Альфа открыл перед ним дверь ресторана, и Вова оказался в тепле гардероба. Женщина выглянула из-за висящей на крючках верхней одежды. — Добрый вечер! Вова поздоровался в ответ и скинул с себя куртку, передавая ее в руки женщины. Альфа обнял его за талию, подойдя, чтобы отдать свое пальто. Им кивнули, и, пока работница гардероба отошла, Кащей прижался губами к покрасневшему уху: — Прекрасно выглядишь, — чмок на мочке уха, — затмишь всех в ресторане. — Дай и мне на тебя посмотреть, — улыбнулся омега, поворачивая с в его руках и локтем опираясь на гардеробную стойку, — может, я тоже хочу тебя засмущать? — он вскинул бровь. Кащей отстранился, сделал шаг назад и раскинул руки в стороны. На нем был слегка потертый, но вполне приличный, сохранивший форму костюм-тройка и белая рубашка с накрахмаленным воротником и темно-бордовым галстуком. — Альфа у меня под стать, — обведя его взглядом, резюмировал Вова. С номерками в кармане пиджака Кащея они прошли к стеклянным дверям, где их встретил вежливо улыбающийся портье, чтобы провести к забронированному месту в наполненном нарядно одетыми мужчинами и женщинами, альфами и омегами, зале. На столе с белоснежной скатертью стояли бокалы и бутылка «Советского шампанского», пока из панорамного окна виднелись яркие огни вечерней Казани. Кащей отодвинул для него обшитый красным бархатом деревянный стул, а Вова, даже подвинувшись к столу, не мог прекратить разглядывать людей вокруг. Зал был для курящих, и молочная дымка табака окутала все помещение, скрывая собой хитрый блеск глаз и многообещающие улыбки. Прежде ему не доводилось бывать в таких местах. Злачные рестораны Москвы открывали свои двери далеко не для всех — и простым студентам медицинского там явно нечего ловить. Он только помнил, как Андрей, сын дипломата, упоминал, что, попадая туда, выходить никогда не захочется, потому что «чтобы познать все семь чудес мира за границу выезжать не нужно — достаточно побывать там». — Нравится? — уточнил Кащей, наблюдая за разбегающимися карими глазами. — Да, — омега вернул взгляд к его лицу и склонил голову набок, к плечу, — а тебе? Ты уже здесь был? — Был, конечно, — альфа открыл меню и кивнул Вове, чтобы тот сделал то же самое, — не мог же я мою драгоценность привести в незнакомое место. Что хочешь попробовать? — Не знаю, точно не рыбное, — хмыкнул он и перелистнул страницу, — ведешь здесь переговоры? — Как смотришь на жульен? Говорят, французам нравится, — они пересеклись взглядами, — переговоры веду, да. Еда хорошая, атмосфера располагает, люди заняты своими делами. — Жульен и салат овощной, — кивнул омега, — идеальное место. Я никогда не был. Альфа поднял руку, подзывая официанта, и прищурил глаза. — Мне нравится быть первым, с кем ты посещаешь такое место, красота. Это станет твоей рутиной. Я слишком сильно люблю твою улыбку. — Я заметил, — улыбнулся Вова, поднимая взгляд на подошедшего официанта, молодого омегу, и шепотом добавил, приложив ребро ладони к уголку рта, — на твои цветы не нашлось ни одной вазы. Пришлось поставить в кастрюлю. Альфа, не отрывая взгляда от его широкой улыбки, сделал заказ, и, стоило официанту пожелать им приятного вечера, склонил голову к плечу. — Разберемся, душа моя. Хочу тебя поцеловать. — Если сильно хочешь… — Вова накрутил на указательный палец чуть завившуюся от влажности на улице прядь волос, наплевав на этикет и уперевшись локтями в стол. — В таких заведениях напоказ целуют только шлюх. Я предпочту целовать тебя на улице, как малолетка, вчера побрившая лобок, — хмыкнул альфа, заставив Вову поморщиться, — там это ощущается честнее. — Удивительно, как ты совмещаешь в себе циника и романтика, — Вова сбросил с себя флер игривости: слово «шлюха» навсегда останется для него ушатом ледяной воды, и облокотился на спинку стула. — Знаешь, в чем прелесть цинизма? — усмехнулся Кащей, следуя примеру омеги и откидываясь на стул, — я могу плевать на мораль, — он сделал глоток шампанского, не сводя пронзительного взгляда с лица напротив, — а могу и нет. И если я этого не делаю, то ты никогда не усомнишься в чистоте моих намерений. Если я хочу ухаживать за тобой в лучших традициях — я буду, — Вова сглотнул, не в силах совладать с жаром, затопившим его лицо. Перед ним давно был не вчерашний подросток, а взрослый, матерый мужчина, который знал, чего хотел и, главное, как это добиться, и привыкнуть к этому оказалось задачей не из простых, — и ты знаешь, что я делаю это не потому, что меня заставляет воспитание, а потому что я хочу. Вова кивнул, понимая, к чему вел Кащей. — В нашем обществе очень преуменьшена влажность желания, — им принесли плетеную корзинку с хлебом, и рука официанта, мелькнувшая между них, на секунду перекрыла Вове обзор на альфу, — ты, например… — Я понял! — прервал его омега торопливо, но его возглас потонул в сотне других шумов вокруг, — тебе не обязательно объяснять мне элементарные вещи, как пятилетнему ребенку. — Я объясняю тебе элементарные вещи не как пятилетнему ребенку, а как взрослому, которому знатно прополоскали мозги, — пожал плечами альфа и расслабленно отпил из своего бокала, — ты не чувствуешь вины за то, что Саша стал инвалидом, но совесть и установка «смерти желать нельзя» заставляют тебя ее чувствовать. Вова хлопнул по столу, подобравшись и соскользнув на самый край стула. — Почему все, что я тебе рассказываю, ты пытаешься обернуть против меня? — Я пытаюсь тебе объяснить, что цинизм — единственный способ не сойти с ума, — Кащей отставил бокал и предплечьями опустился на скатерть, все еще пышущий ледяным спокойствием в прищуренных глазах, — но свидание не об этом, правда, душа моя? — А о чем? — горделиво вздернул подбородок Вова, — как можно ходить на свидания с человеком, с которым в самых базовых вещах не сходишься во мнении? — Красота, — чужие пухлые губы расплылись в хитрой улыбке, — я тебя, — он замолчал, акцентируя внимание на последнем слове, — приму любым. Верь ты хоть в черта, хоть в честный коммунизм. Вова вздрогнул, почувствовав, как перехватило дыхание, и как щекотная дрожь пробежала от затылка до копчика, спустившись холодком по позвоночнику. — Костя, — шикнул он спустя несколько мгновений, — оставь эти фразы для закрытых дверей. Договоришься. — Только ты можешь меня заткнуть, — альфа склонил голову к плечу, — ну, и КГБ, но это уже не так романтично. — И все-таки, — плечи Вовы сотрясались от беззвучного смеха, — мы с тобой очень напоминаем советских Джулию и Винстона. У него тоже слабоумие и отвага часто перекликались. — А Джулия? — Кащей поднялся из-за стола, подходя к Вове, который поднял на него взгляд. — Джулия его любила. — Потанцуем? — ему протянули раскрытую ладонь, и омега вложил в нее свою руку, молча признавая, что в нем от Джулии не меньше, чем в Кащее — дури от Винстона. Ведя его за талию, альфа одним движением остановил маневрирующего меж людей официанта с разносом и кинул расширившему глаза мальчику: «позови-ка мне Лысого». Тот кивнул и удалился, как заметил омега, с еще большей скоростью. — Кто такой Лысый? — спросил он на ухо у альфы, стоило им столкнуться грудьми, а рукам альфы сползти на поясницу и обхватить поперек лопаток, — с такими объятиями это уже не вальс, а танго получается, — заметил Вова, усмехнувшись. — С дядей серьезным парой слов перекинусь, — прижавшись сухими губами к ушной раковине, объяснил Кащей, — а насчет танго, — он сжал руки вокруг тела омеги сильнее, заставив сбиться с шага и рвано выдохнуть, — я с тобой не только его станцую. На периферии Вова уловил, что за ними наблюдали, и повернул голову в сторону широкоплечего бритого наголо альфы. Кащей, проследив за его движением, тут же выпустил его из капкана своих лап, перехватил только пальцами запястье, держа подле себя, и, приблизившись к альфе, что-то ему сказал. Мужчина вскинул взгляд пронзительных голубых глаз на Вову, от чего он невольно поежился. Если глаза и вправду — зеркало души, не приведи Господь пересекаться с этим человеком на своем пути. Альфа кивнул едва заметно в знак приветствия, и Вове потребовалось несколько томительных секунд для того, чтобы ответить тем же. По губам Лысого он прочитал: «понял, босс», обращенное Кащею, прежде, чем тот удалился, мазнув острым взглядом по омеге напоследок. — Неприятная личность, — прижимаясь к Кащею вновь, едва на самом деле слыша живую музыку со сцены и потому совсем не попадая движениями в такт, Вова заглянул в его посьерезневшее лицо. Альфа улыбнулся на эти слова, и достаточно глубокие морщины на его лбу разгладились. — В моем окружении мало приятных личностей, — одной ладонью он заполз под полы пиджака, касаясь теплой кожей легкой ткани льняной рубашки, — за исключением тебя, красота. Вова прижался ухом к его щеке, переступая с ноги на ногу. Сможет ли он всю жизнь мириться с такими людьми, как Лысый, в окружении Кащея? Людьми, от которых бежать бы, а не светские беседы вести. Но ведь и Кащей, он говорил, что… — Вов, — на висок прилетел невесомый поцелуй, — не думай об этом. Твои дороги с этими людьми никогда не пересекутся, я обещаю. Он говорил тихо и искренне, убаюкивающе покачивая в своих объятиях, и омеге хотелось ему верить. Закрыть глаза, плюнуть на весь мир и позволить себя вести. Вова сжал пальцы на широких плечах. Его крепче прижали к себе в ответ. Этот безмолвный диалог вызвал у него смешливую улыбку. — Задавишь, — он склонил голову к плечу, хитро блеснув глазами. — Не хочу, чтобы ты уходил, — признался Кащей, — но ты все время будто ускользаешь. — Сегодня точно не ускользну, — Вова обхватил ладонями его скулы, чувствуя трепет в животе и легкую слабость в коленях. Он чувствовал одинаковое волнение от этого альфы что в восемнадцать, что в двадцать четыре. И какое объяснение, кроме любви, можно было этому найти? — Ты с ума меня сведешь, — шепнул ему Кащей, будто убеждая во взаимности, — хочешь есть? Вова обернулся на их столик, где уже стояли принесенные блюда, и усмехнулся, качнув головой. Он забыл, где они находились, и это было совершенно невероятно. В плохом или хорошем смысле — не хотелось разбираться, потому что Вова по приезде в Казань понял, что копаться в себе было гиблым делом, но счастливо трепещущее нутро настойчиво указывало на второй вариант. Когда Вова сделал последний глоток шампанского, допивая бокал, короткая стрелка наручных часов омеги перевалила за двенадцать. — Меня убьют дома, — цепляясь за учтиво подставленную руку почти трезвого Кащея, хихикнул он, — но сейчас так похуй, — признался, перейдя на шепот. — Я рад, что хоть сейчас тебе похуй, — усмехнулся он, все еще придерживаясь омегу, садящегося в машину, — но печку все равно не включать, чтоб протрезвел быстрее? — Включай, холодно, — Вова закутался сильнее в свою куртку, слыша от себя самого спиртной запах, смешавшийся с каплей духов, которую он брызнул перед выходом, — щас должен отойти. Или заснуть. Кащей хлопнул дверью и завел двигатель. Ехать было на другую сторону города, поэтому, как только теплый воздух коснулся носа омеги, Вова сполз на сиденье и откинул голову назад, прикрывая глаза. — Хорошо тебе? — усмехнулся альфа, кинув на него взгляд. — Да-а-а, — тихо, почти неразборчиво, протянул Вова. Ленивая нега охватило его тело, и не хотелось шевелить даже шевелить языком. Кащей, видимо, понял это состояние и больше ничего не стал спрашивать, выкрутив игравшее радио на минимум. Когда машина остановилась, Вова вынырнул из сна и проморгался. — Уже приехали? — зевнул он. Альфа повернулся к нему, встречаясь с чуть слезящимися глазами, и кивнул. — Остановился за два дома от твоего, чтоб не разбудить цербера. Вова улыбнулся и обратил внимание на то, что печка все еще работала. Омега сам не ожидал, но от этого стало так приятно, что почти больно: живот скрутило счастливым осознанием того, что о нем заботились, что он был важен, и грело это осознание сильнее, чем впустую жгущая бензин печка. Вова потянулся к Кащею первым, бедром упираясь в ручник и притягивая альфу к себе за плечи. — Романтики в тебе больше, чем цинизма, м? — и прижался сухими губами к его рту, сразу целуя остервенело, жадно, сталкивая их языки и пальцами цепляясь за плечи. Волна жара от живота спустилась ниже, заставив Вову забраться с коленями на сиденье и сжать бедра, отчего все тело от копчика до макушки пронзило, словно током, крупными мурашками. Его дернули на себя, устраивая в неудобное положение, от которого слегка тянуло в спине, и небрежно стянули куртку, откидывая куда-то под бардачок, чтобы в следующее мгновение со шлепком опустить тяжелые ладони на оттопыренную из-за прогиба в пояснице задницу. — Иди сюда, — рыкнул альфа нетерпеливо, и Вова ударился точно коленной чашечкой об коробку передач, вскрикнув от острой боли. — Не умеешь ты в машине целоваться, — упрекнул он, отстранившись. Впрочем, несильно, потому что руки Кащея все еще сжимали его, — пусти, животное, — усмехнулся Вова, дергаясь, чтобы усесться. — А ты? — альфа, очевидно, не позволил, — много у тебя умений целоваться в машине? — О боже, — хныкнул Вова, — ты невыносим, — и уткнулся носом в пахнущую одеколоном щеку. — Неужели? Тогда что делать с тобой? — Отпустить, — подсказал омега, чувствуя, как затекают поясница и лопатки, — и любить, — добавил он в ответ на вздернутые в притворном удивлении брови. — Могу только опустить, ляль, — одна из ладоней мягко, но уверенно легла на его затылок и слегка надавила, не заставляя выполнять никакое действие, но показывая, что могла бы. Вова опустил взгляд на то, к чему его могли бы опускать, и ожидаемо наткнулся на примявшиеся в паху брюки, тут же вскидывая потерянные глаза на Кащея, — шучу. Кащей убрал обе руки, но Вова не сдвинулся с места, продолжая нависать над его бедрами. — Ты хочешь… — неуверенно из-за накатившего смущения, перемешанного с возбужденным покалыванием меж ног, спросил он, не решившись закончить вопрос. — Вова, — Кащей кинул на него предупреждающий обжигающий взгляд, — не начинай то, что не сможешь закончить. — С чего ты взял, — омега показательно облизнул губы, смотря точно в глаза, — что я не смогу закончить? — Вова, — он пальцами подцепил острый подбородок, поднимая голову до покалывания в шее, — я предупредил. — Ладно, — сдался Вова, отодвигаясь и усаживаясь на сидение. Они замолчали как-то напряженно. Омега смотрел через лобовое стекло на темный двор, пока Кащей барабанил пальцами по рулю. — Но тебе бы хотелось? Ты об этом говорил… — Чего бы мне хотелось? — резко переспросил альфа, и Вова разом сник. Ему было сложно прямо обсуждать секс, спрашивать о чужих желаниях и выражать свои, потому что, пусть московское общество и было раскрепощеннее казанского, тема постели все равно оставалась табуированной. Кащей со своей грубой вацманской манерой общения обрубал любое стремление Вовы понять его и дать понять себя на корню. Возможно, понять другого стремился только он сам? Возможно, Кащею это даром не надо было? Вова попытался натянуть улыбку и сделать вид, что ничего не произошло, чтобы не портить оставшиеся минуты свидания, но процесс анализа их отношений уже пошел, и в ушах, казалось, слышался шум крутящихся шестеренок сложного механизма. Он не мог не чувствовать себя использованной половой тряпкой — хуже проститутки. Вдруг он переборщил с откровенностью, поверив в себя и в отсутствие лимитов честности между ними? Показал себя с худшей стороны, и теперь Кащей о нем того же мнения, что баб Тоня шесть лет назад? И он снова растаявший грязный снег на проезжей части? — Я пойду, — выдавил из себя Вова, чувствуя, как задыхался от навязчивых слишком живых образов перед глазами. Он думал о том, как кривится альфа при его виде, как обзывает мерзкими словами, как высмеивает на людях, как рассказывает Марату, а тот — от… Вова выскочил на улицу, глотая морозный ночной воздух и направляясь к дому наискосок через детскую площадку. Алкоголь выветрился окончательно, о чем Вова сильно жалел. Хотелось затуманить разум и оставаться в веселом состоянии безответственности как можно дольше, спихнуть то, что произошло несколько минут назад, на него или вовсе забыть об этом так, чтобы захотеть и то не вспомнить. — Чего ты истеришь? — его развернули к себе рывком. Кащей стоял напротив и дышал грузными клубнями пара. — Ничего, — он качнул головой, — спасибо за свидание. — Вова, — с нажимом произнес альфа, — что опять не так? Я не хочу с тобой, как с шалавой, в машине. Ты хочешь так? — Вова молчал, — хочешь? Идем, — Кащей схватил его за запястье и силком потащил назад так, что он еле успевал переставлял ноги, пытаясь не упасть. — Костя, пусти! Альфа не реагировал на его попытки вырваться или остановиться, только затолкнул его обратно в машину на заднее сидение и забрался следом, хлопнув дверью. — Хочешь? — снова переспросил Кащей и дернул пряжку ремня на талии омеги, — снимай штаны. Трахну тебя, а потом отсосшешь. Вова мотнул головой и выставил перед собой руки, отталкивая мужчину от себя. — Я понял, — тихо сказал он, — не надо. Кащей остановился и посмотрел на раскрасневшееся лицо напротив. Опустился нормально на сидение, закидывая себе на бедра левую ногу Вовы. — Я не хочу с тобой так, — прошелся ладонью поверх холодной ткани штанины и, добравшись до щиколотки, погладил голую бледную кожу, легким движением скидывая туфли со стопы. Тонкие носки были почти насквозь мокрые, и Кащей снял их тоже, разминая усталые пальцы. Вова затылком оперся на стекло сзади него и на чужие слова только сдавленно угукнул. — Не обижайся, душа моя. Мне давно не двадцать, я уже взрослый дядя и разучился быть нежным. Определенные обстоятельства меняют людей. — Домой меня отведешь? — голос не дрожал, только нос щипало от обиды. Он совсем не понимал, как себя вести, чтобы не нарываться на агрессию. — Отведу. Посидим еще немного. Давай вторую ногу, — Кащей потянулся рукой, чтобы поднять правую голень омеги, — околел же. Вова сидел молча, прикрыв глаза и кожей головы чувствуя холод запотевшего окна, пока альфа массировал его ноги, то и дело щекотно касаясь выемки на стопах. Когда эти прикосновения начали вызывать улыбку против воли, он обратил внимание на наручные часы, которые показывали без пятнадцати час ночи, и Кащей, заметив это, окольцевал пальцами его правую щиколотку и приподнял ее, чтобы оставить легкий влажный поцелуй на подъеме. — Кость! — удивленно воскликнул Вова, дернув ногой, но та так и осталась в крепкой хватке. — Не обижаешься больше? — Ради приличия еще пару дней буду обижаться, — омега смотрел на него из-под пушистых ресниц с укором. — Ты самый лучший, — усмехнулся мужчина и потянулся к нему за поцелуем, — строптивая моя красота. Завтра тебя заберу, и дома будем делать все, что ты захочешь, — и поцеловал, не дав возразить. Вова провернул ключ в двери его квартиры еще спустя полчаса, из которых половину времени они процеловались на первом этаже, тяжело дыша и обтирая пыльные подъездные стены. Внутри было тепло и тихо. Никто не встречал его с недовольно сложенными на груди руками, и омега был этому несказанно рад. Он скинул куртку, обувь и, не удосужившись поставить ее в маленький шкафчик у входа, прошел в свою комнату. Среди пахнувших порошком простыней Вова ощутил теплое покалывание внизу живота и стянутый узел между ребер. Вопреки здравому смыслу перед глазами возникла картина, как он продолжает то, что начал в машине. Как опускается к паху альфы, как дрожащими пальцами расстегивает ширинку и как касается красной налитой головки губами с громкими чпоком, как оставляет влажные следы на теплом члене… Вова коснулся себя, запуская пальцы под трусы и зажмуриваясь от удовольствия, на пробу провел раз по собственному возбуждению, пока под веками видел себя, опускающегося все ниже, берущего все глубже, и Кащея, властно придерживающего его волосы и направляющего движение головы. В уголках глаз от усердия выступили капли слез, и в горле разлилось фантомное ощущение вязкой, горькой спермы. Ладонь обожгло, когда он, вздрогнув всем телом и выгнувшись в спине, кончил. Вставать в ванную было невыносимо лень, поэтому Вова растер сперму по бедру, зная, что через пару минут она засохнет и стянет кожу неприятной корочкой. Заснул он, впрочем, до того, как почувствовал это. С утра омега вышел на кухню, едва разлепив глаза, потому что еще из комнаты услышал шум шкарчавшего на сковородке масла. — Доброе утро, — тихо поздоровался и прислонился к дверному проему плечом. Диляра повернулась к нему с улыбкой и лукаво подмигнула, а Марат, сидящий за столом, только скосил на него взгляд с кружки чая, которую держал прямо перед носом. Вова кивнул и прежде, чем сесть рядом с братом, наткнулся на стоящий на подоконнике букет. Не в смешной кастрюле, а в хрустальной высокой вазе. — А…? — Ваза? — Диляра проследила за его удивленным взглядом, — это Маратка вчера притащил. Ты ушел, а он через час где-то ее принес. Омега поджал в умилении губы на хмуро сербающего чай Марата. За завтраком тот так и не проронил и слова, только слушал, как Вова рассказывал о свидании воодушевленной Диляре. Их прерывала металлическая кукушка в настенных часах, которая отмерила девять часов после полуночи. — Молочник сегодня до половины десятого, — спохватилась женщина, — не допивайте чай, буду через пятнадцать минут, — она взъерошила волосы омеги и погладила короткий ежик Марата пред тем, как, торопливо накинув пальто в прихожей, хлопнуть входной дверью. — Вазу Лысый передал, — стоило им остаться наедине, выдал альфа, — дружбан Кащея. Он не сказал больше ничего, но этого и не требовалось, чтобы понять, насколько он был недоволен и зол. И при этом помнил о своем обещании, поэтому стойко держал рот на замке, не позволяя себе ничего, кроме сведенных к переносице бровей и справляясь с бурей отрицательных эмоций самостоятельно. Вова, видя состояние брата, попытался сдержать рвущуюся наружу улыбку, но глупое ускорившее ритм ударов о ребра сердце совсем не помогало. Омега мог сомневаться и анализировать, обижаться и злиться, но в конечном итоге их любовь состояла из таких мелочей. Когда неромантичный криминальный авторитет посреди ночи находил ему вазу для букета, когда провожал до дома и встречал с работы, когда шептал на ухо признания, когда прижимал к себе в танце. Вова перевел взгляд за окно, где мелкие снежинки, почти незаметные, если бы не их количество, вновь опускались на холодную землю, перекрывая грязь, в которую превратился вчерашний снег из-за ночного потепления. Подпер подбородок кулаком, наблюдая, как между ними путались уже совсем не греющие, но радующие взгляд тонкие лучи солнца. И все-таки, подумалось ему, снег таял под колесами машин, чтобы вновь вернуться на землю густым скрипучим покрывалом в лесном бору на картинах Шишкина и смешными снеговиками из детских воспоминаний, от которых руки даже сквозь варежки — ледяные с не сгибающимися пальцами. Эта торопящаяся зима обещала быть его личной эпохой Возрождения. Обещала быть теплой.