Цветы увядают в одиночестве

Страшно вовсе не то, что в определённый момент человек превращается в чудовище, идя на поводу у своих ослепляющих чувств. Страшно то, что наступает мгновение, после которого уже нет болезненного «до» и «после», когда нет понимания, что когда-то всё было иначе, что всё происходящее — катастрофа. Ближе к зиме Цвейг совсем пропал. И понял это как-то неожиданно, но при этом между прочим: за завтраком, листая свежую прессу. Пахло повидлом из зелёных яблок, блинами и новенькой газетой. Уставший после бурной ночи любви, вдруг в столовой появился Эрик. Глядя на тусклые голубые глаза и отражение отвращения на лице, Константин спокойно подумал, что когда-то всё было по-другому. Когда-то его волновало состояние Калиновского, не совсем было плевать на чувства этого вздорного мальчишки. А теперь внутри было так много чувств, и почти все они были обжигающими, обвиняющими, злыми. Невзаимность убивала Цвейга, тихо превращая его в монстра. Его бесило, что Эрик не может почаще улыбаться, говорить добрые слова, кокетничать, ластиться, хоть как-то поднимать самооценку мужчины. Ведь в постели тот оставался достаточно отзывчив, ему было приятно. Так почему же при свете дня, вне спальни, никакой, чёрт дери, благодарности?! Томными вечерами, раскуривая сигару, Цвейг с обожанием вспоминал движения смуглых плеч парня, когда тот бывал на нём сверху, двигаясь на его члене. И эти блестящие влажные губы, которые надо было кусать и кусать… Сколько трепета и тепла было в Калиновском! Но это обрывалось сразу после достижения оргазма. После соития парень не любил ласки и всячески пытался избегать их. — Глянь, — Эрик кивнул в сторону окна. Константин повернул голову. — Снег идёт, — добавил парень, словно тот мог этого не увидеть. — Я хочу с тобой поговорить, — заявил Цвейг, выждав немного. Вздохнув, очаровательный и всегда желанный Эрик исподлобья посмотрел на мужчину. На его позолоченной тарелке лежал блинчик, испачканный сметаной. — О чём? — Вот только не делай такое лицо! — сразу же, как по щелчку взорвался Константин. На лице Эрика появилась злая улыбка. — Жестокий мальчишка! — выпалил Цвейг, слегка краснея. Сжать бы эту смуглую шею. Придушить бы немного, чтоб знал… — Только не начинай, не люблю я всю эту болтовню, — Эрик облизал большой палец. — Мне всё равно, что ты там любишь. Мы должны поговорить! — всё больше злился Цвейг. — Да я в курсе, что тебе всё равно, — пробормотал парень. — Что?! — Говори уже! — цокнув языком, Эрик возвёл глаза к потолку. — Мне интересно, что за двое юнцов шли вчера с тобой по бульвару. Я видел вас. Кто они? — Вообще-то, я шёл с занятий. Мои приятели — учимся вместе. В голосе Калиновского ощущалось неудовольствие. Ему не нравилась эта глупая ревность. — Как-то странно ты им улыбался. Нехорошо… — Не будь занудой. Они уставились друг на друга. Взгляд Цвейга любовно, маслянисто скользнул по смуглой щеке, по правой стороне шеи, коснулся ключицы, которую было видно в распахнутом вороте рубашки. Даже тихий отголосок мысли о том, что на всё это может так же беззастенчиво смотреть любой — становилось холодно. Хотелось взять револьвер, и застрелить Эрика. Интересно, как тогда будет дышаться? Легче, должно быть… Но убить парня Константин не мог. Он любил его той бордово-винной, медово-облепиховой любовью, которая бывает лишь раз в жизни, да и не у каждого. Иной скажет — болезнь, одержимость… Но глядя на то, как сонно и мило жмурится Эрик, просыпаясь и только-только отрывая от подушки голову — на щеке остался трогательный след — сердце сжималось. Любит, любит, и никому, никому не отдаст это своё горькое счастье. — Я же знаю, чего ты так на меня уставился. Ревнуешь. Бесишься, что я могу быть с другими. — И ты хочешь этого, — руки мужчины похолодели. Эрик его не любил. А он с этим так и не смирился. Не получалось. — Ревность — это пошло и непристойно. Не терплю её, — Калиновский, хитро блеснув голубизной глаз, сделал глоток кофе. — Не помню, чтобы ты думал о пристойностях по ночам, — криво улыбнулся мужчина. — Ох, ты сам втянул меня в эти отношения. Чем же недоволен? — Разве я недоволен? — Да. Тебе всего мало. Ты невыносим. Тебя так много. Ох, как я устал… — Не смей! Не желаю слушать это глупое нытьё! Цвейг даже не представлял, как жалко выглядит в эти секунды в глазах Калиновского. *** В начале декабря Цвейгу пришлось присутствовать на балу у князя Муромова. Окна его великолепного дворца выходили на холодное зимнее море. В отблеске слабого электричества и керосиновых ламп оно казалось началом другой, чёрной и опасной планеты. Вон, за линией начинается её территория… Калиновский сопровождал его. Слишком уж хотел. Ему было скучно без должных развлечений, опекун грубо контролировал его досуг, молодому человеку явно не хватало воздуха и свободы. Пока Цвейг слушал россказни Муромова, большого любителя поговорить, особенно о своих лошадях, Эрик увлёкся разговором с каким-то молодым человеком. Константин обнаружил это не сразу, и его словно обдало ледяной водой. Незнакомец был хорош собой. Но хорош не в понимании Цвейга, который не видел ровным счётом никого, кроме Калиновского, а хорош в принципе. Смазлив, открыт, в меру улыбчив. И когда они оба исчезли из залы, оставив Константина с будто бы простреленной грудной клеткой, было уже слишком поздно, чтобы справиться у Муромова, что это за тип вьётся подле Эрика. — Я не ожидал увидеть вас здесь. — И я. — Но это не уменьшает моей радости от встречи. — И моей. Они несколько смущённо поглядели друг на друга. Молодые люди уединились в зимнем саду, вокруг распушилась красота разных цветов и деревьев. Было тихо. В окна сочился свет фонарей, стоящих прямо возле особняка Муромова. — Но хочу заметить, что когда видел вас в последний раз, вы казались куда счастливее, нежели теперь. Вы не больны? Калиновской прикрыл глаза, останавливаясь. Затем напустил на лицо пренебрежительное легкомыслие: — Это относительно, друг мой. — Я могу вам как-нибудь помочь? — Вряд ли… — Всё же, вас что-то мучит. Что же? Но если вы совсем не готовы говорить — не говорите. Знайте лишь, что я интересуюсь не из праздного любопытства. Мне правда важно знать, что с вами происходит. Эрик быстро облизнулся — только кончик языка мелькнул. — Понимаете, я в таком положении… В затруднительном. Мне нужно избавиться от моего опекуна, но я не в состоянии убить его. Только никому не говорите. — Не скажу, — кивнул Леонов, серьёзно и твёрдо глядя на собеседника. — Он совсем меня измучил… Я так устал… — добавил Калиновский, уже обращаясь как бы к самому себе. — Как? Он — преступник? Эрик вскинул голову и с вызовом уставился на Игоря. Тот некоторое время смотрел на Калиновского, пытаясь понять, что сие значит, а как понял — слегка смутился и кашлянул в кулак. — Вы умны. Мне это нравится, — простецки улыбнулся Эрик. — Как бы я хотел вам помочь, но возможно ли это? — Думаю, что да… — Расскажите. Калиновский ослабил узел бархатного платка на шее. — Сперва ответьте, — зашептал шелковисто, — ответьте мне, зачем вам это? — Вы мне симпатичны. Что в этом такого? Да и вы ведь знали ещё тогда, что я очень хорошо к вам отношусь, — улыбнулся Леонов. Тот схватил его за рукав и страстно зашептал в ухо: — Что ж, поверю вам, всё равно выбора у меня немного, но если вы обманете меня — так и знайте, что вы меня погубите. В общем, я думал… и пришёл к решению, что мою участь изменить способна только измена. Чтобы он увидел, и в порыве ревности искалечил меня или мою пассию, почти убил… Только это способно отправить его в тюрьму. Я не буду рисковать вами, но готов подставить себя. Сыграйте со мною измену. Помогите, раз правда хотите. Да-с… Помогите…