Цветы увядают в одиночестве

Спустя год. Стук ботинок о землю разлетался расколотым эхо. Запах моря, насыщенный йодом, впитывался в волосы и одежду. Цвейг шёл, держа руки в карманах. Во рту тлела сигарета. Полчаса назад он пропустил пару бокалов вина в ресторане, в котором подавали чудные пироги. Когда-то давно они с Эриком иногда в нём обедали. Теперь казалось, что это было в другой жизни. В последние дни внутренний голос замолчал. Мужчина больше не чувствовал раздирающее противоречие. Всё стало на свои места. И так даже проще. Проще. Конечно. Вот только ночами иногда снился Калиновский. Он бесцеремонно проникал в его сны, отравляя их своим присутствием. Сперва мужчина просыпался в поту, засовывал руку под одеяло, и начинал удовлетворять себя. Возбуждение было всегда мучительным и необузданным. Со временем желание перерастало в страх. И тогда Цвейг просыпался в смутной тревоге. Водил руками рядом с собой, ища на смятых простынях Калиновского. — Когда вы в последний раз видели своего подопечного? — спрашивал смурной и хмурый следователь год назад. — Вечером. Потом не заметил, как он куда-то ушёл. — Один? — Откуда же мне знать? — Вы знаете, куда он мог пойти? — Нет. Но Константин, конечно, всё знал. Более того, он видел его в компании молодого красавчика. Слышал их разговоры. Эрик хотел сбежать, хотел заставить Цвейга пойти на преступление. Он думал, что, убив потенциального соперника, Цвейг окажется в тюрьме. Эмоции захлестнули мужчину так сильно, что на несколько секунд он ослеп и оглох. Силой воли заставил себя развернуться и бесшумно уйти. Если бы Эрик поговорил с ним! Они бы обязательно договорились, что-то придумали. Но молодой подонок не пожелал по-доброму обходиться с Цвейгом. Он уничтожал его холодом и нелюбовью, а теперь ещё задумал толкнуть на убийство. Как подло. Как низко. Руки тряслись. Константин с трудом отворил дверь дома. Он подбирал слова. Пил и думал, что бы сказать Эрику. Хотелось рыдать и рвать на себе волосы. Упав на кровать, он уткнулся лицом в сгиб руки. Слышалось лишь мирное тикание часов. Дивное лицо Калиновского, сотканное из тумана, всплывало в сознании. Смуглая кожа, яркие голубые глаза… Голова у Цвейга шла кругом, в ушах бешено стучало: «Люблю, люблю, люблю». Он пришёл чужой, отстранённый. Удивился, заметив тёмную тень на пороге гостиной. — Чего ты там стоишь? — неуверенно спросил. Цвейг не шелохнулся. — Что-то случилось? — Зачем ты это сделал? — тихо, почти неслышно произнёс Константин. — Ч-что? — Калиновский изменился в лице, тут же побледнев. — Предал меня зачем? Я знаю всё, что ты задумал с этим своим Леоновым. — Откуда? — губы Эрика дрогнули в слабой улыбке. — Ты шатаешься с ним последние три дня. Вынашиваете планы… Что ж… Неужели ты правда хотел бы, чтобы я убил его или покалечил, и оказался на скамье подсудимых? Хлопая ресницами, Эрик где-то даже очаровательно молчал. — Не думал, что ты способен на такие низости… Я в тебе разочарован… — Цвейг подошёл к комоду. В тёмном омуте таяли его очертания и очертания любимого, стоящего чуть поодаль. Константин знал, что никогда не сможет отказаться от него, от этого корявого и болезненного счастья… Пальцы правой руки скользнули по серебряному подсвечнику в виде вазочки, сплетённой гроздьями винограда. — Ты сводишь меня с ума! Не даёшь покоя! Думаешь, это не тяжело? Думаешь, легко мне?.. — обиженно произнёс Эрик, подходя к опекуну со спины. — А ты даже не пытался полюбить меня… — задумчиво отозвался мужчина. — Прекрати… — Ты же знаешь, как нужен мне. Как я тебя люблю. — Это не значит, что я должен тоже тебя любить! На миг прикрыв глаза, Константин схватил этот красивейший подсвечник и, обернувшись, ударил им Калиновского по голове. В голубых глазах на секунду мелькнул ужас, но они тут же закрылись. Секундная вспышка — и Эрик лежал на полу. Стиснув зубы, Цвейг навалился на парня, и ударил его в лицо подсвечником ещё раз, потом ещё… Долго лежал, обняв окровавленного Калиновского. Прокручивал в голове те яркие моменты, что были между ними. Чувствовал тягостное счастье. Потом встал, тщательно вымыл пол, затем закутал труп подопечного в одеяла и унёс его в подвал. Там он в течение последующий трёх суток замуровал тело Калиновского. Потом ищейки какое-то время заглядывали к нему, задавали вопросы. Но его никто не подозревал, ведь свидетелей того, что Эрик возвращался в злополучный вечер домой, не было. Его видели только с Леоновым, неподалёку от набережной. Зайдя в задремавший дом, Цвейг остановился у зеркала. Он долго смотрел на своё призрачное отражение, которое в темноте прихожей казалось особенно ирреальным. И вдруг ему показалось, что за спиной возник Эрик. Он слабо улыбнулся, глядя на мужчину. Константин провёл пальцами по серебряному подсвечнику, который стоял на том же месте, что и год назад. Когда призрак Калиновского растаял в полумраке зеркальной мути, Цвейг спустился в подвал. Он долго гладил стену, в которой осталось самое дорогое, что было у него когда-либо. Тревожная ревность, в которой привык жить мужчина, больше не преследовала его. Теперь каждый день был спокойным и размеренным. Знать, что Эрик больше не причинит ему боли, было так приятно. И ничего он не испытывал к Калиновскому отныне, кроме нежности.