Байконур

В Афганистане ветер такой сухой и горячий. Он обжигает щёки, песок забирается под одежду, хрустит в ботинках, царапает лицо, будто наждачка. В рыжих переливах песчаной бури Вова мечтает о пляжах Адлера, где нет войны и оглушительной стрельбы. Но вместо этого он здесь — с оружием в руках, на чужой земле, прячется от враждебного мира. Толпа душманов, которые стреляют, стреляют и стреляют без перерыва. Постоянный звук выстрелов сжигает спокойствие, а адреналин бурлит в крови, когда пули рвут воздух совсем рядом. Война — это всеобъемлющий страх. Жалко женщин, жалко детей, своих пацанов тоже жалко. Все молодые — и все сдохнут: кто сразу, кто через сутки после ранения. С медициной тут тяжело. Если совсем честно — хуёво. Даже душманов порой бывало жалко. Лежишь, вжавшись в холодную землю, пытаешься урвать минуту сна и думаешь: «Какие они, нахуй, защитники веры? Какая правда стоит смерти?». Всё это кажется безумием. Но, целясь в тёмные чужие лица, запрещаешь себе вспоминать, что они тоже люди. Иначе потом вообще не уснёшь. А здесь и без того не до сна. Они иногда ему снятся. И мужчины эти в зелёной форме; и женщины бедно одетые; дети грязные и голодные. Но в итоге они все умерли. Во сне — от его рук, на них столько крови, что не отмыть. А в реальности — кто от рук самих моджахедов, кто от его сослуживцев, кто банально от голода, а кто сам под пули бросился. Мученическая смерть за веру… Таким бредом это всё кажется. А кто и правда умирал от его рук. С этим фактом, временами, тяжело мириться. Возвращение в Союз даётся нелегко. Когда по ночам вокруг тебя выстрелы, крики, раскалённый песок и друзья, умирающие у тебя на руках… Когда всё это потом снится и не выходит из головы, вернуться в спокойную жизнь почти невозможно. Не знаешь, куда себя деть. Весь мир кажется чужим. Неправильным. Опасным. В Афгане всё казалось проще: автомат в руках — и вперед. Каждое новое утро — это возможность поспать, поесть и, может, сыграть на гитаре. В свете их усталых лиц рождалась песня. А Казань душит своим одиночеством, своих холодом. Отвык он от холода. Два года воевать, чтобы вернуться в город, где ты теперь чужой. В лучшем случае обществом ты не воспринимаешься. Они все злые, кричат: «Мы тебя туда не отправляли!». Ага, как же… Да если бы не пацаны в Афгане, которые сейчас гибнут пачками, вас тут давно уже не было! Все бы так же передохли. Вове снятся трупы и выстрелы. Старики и подростки, добивающие его раненых сослуживцев лопатами. Иногда ему хочется обратно — в Афган, где всё было яснее, где он мог быть героем, а не пустым местом, как здесь. Душит это наплевательское отношение. Ты приходишь в форме, усыпанной наградами, а на тебя даже не смотрят. Тебе сниться, сниться каждый раз то, что ты в реальности проживал — а им никакого дела нет. Будто не с войны, а с тюрьмы вернулся. Всем на всех похуй. В горле комком стоит всё, что он хочет сказать. Какие все лицемерные, лживые и искусственные. Что там, вот там настоящая жизнь, где ты борешься за правду. А здесь все лупятся в телевизор, нацепили на себя импортных шмоток и понтуются перед ребятами со двора. Ребята со двора… Его район. На улице снег, воет ветер, но ему не холодно. После того пекла холод уже не берёт. Пусть для остальных он пустое место — свои не бросят. Встретят, обнимут, закатят праздник. Даже скромная поляна в качалке сейчас кажется ему ужином у самого президента. Ноги проваливаются в снег, щёки давно налились ярким румянцем. Сугробы по краям дороги кажутся чем-то чужеродным, будто их привезли сюда только утром. Но небо над головой — такое же. Как в Афганистане. Чистое. «Интересно, звёзды здесь так же хорошо видно, как там?» Вову особенно греют звёзды. Когда лежишь в окопе, говорить нельзя и спать нельзя, просто выжидаешь подходящего момента… И смотришь на звёзды. Пытаешься выцепить из них созвездие, думаешь: «Так, большую медведицу нашёл… А там, наверное, малая!». Хотя, на деле, ни одного настоящего созвездия ты не находишь. Но греет мысль, что ты, будто астроном, и правда в чём-то таком разбираешься. Иногда очень хочется быть просто астрономом: сидеть за телескопом, записывать наблюдения, думать о далёком. Но пуля, рассекающая кожу, тоже греет. Расходящаяся на двое рана, по ощущениям, аж запечённая, как картошка в мундире. Как же хрупко человеческое тело. Тонкое, как яичная скорлупа. Удар — и всё наружу. Нож входит в мясо легче, чем в тёплое масло. Плавно. Почти без усилия. А кровь горячая. Будто мы все созданы только для того, чтобы нас, как скот, перерезали. Рассекая шагами давно знакомые тропы, Вова не заметил, как ноги сами привели его к хоккейной коробке. Тут всё… Как раньше. Два года прошло, а по ощущениям, как вчера всё было: и деревья те, и тропинки, и солнце с небом над головой. Всё то же. Парень здесь выглядит слегка неуместно в своей форме, подкармливая внутренний страх, что он и не шибко здесь нужен. И нахуй никому не упёрся. Набрав полные лёгкие морозным воздухом, он кричит: — Маратик! В руках сумки с вещами, тёплый зимний бушлат и треух с золотой звездой — красный и золотой. Красивое сочетание. Кокарда ярко сверкает на солнце, контрастируя с цветом шапки и воротника. На тёмно-синем фоне раскинулась ярко-алая звезда. Парень оборачивается, стоит только услышать ему крик с другого конца коробки и на лице застывает не ясное выражение, но этот «шок», как обозначил его для себя Вова, быстро сменяется. На очевидную радость. Марат бежит на встречу, ловко перепрыгивая через корт и, чуть не падая в ноги, обнимает брата. Крепко. Совсем не так, как два года назад. Стал выше, сильнее, ему ведь уже, как-никак, шестнадцать лет. Голова бритая, получился такой ёжик из тёмных волос. Поднимает глаза и смотрит. Как в душу. Карие на белом фоне снега. На фоне чёрных курток ребят, голубого неба, слепящего солнца. Красивое сочетание. Со всем перечисленным, это просто красивое сочетание. Просто хорошо смотрится и ничего более. Пацаны вокруг улыбаются и поднимают гул, называя, столь непривычным, Адидасом. Давно такого не было. И погоняло старое, и радостные лица вокруг. В голове каша, но хоть не такая плохая, как он себе надумывал. Его ждали. Ему рады. Его не забыли. Всё нормально. Как и должно быть. Марат обнимает, крепче прежнего. Долго, будто хочет наверняка убедиться, что мужчина в его объятьях настоящий. Ребята тоже хотят поздороваться, но терпеливо ждут, понимают: брат с войны вернулся. Брат. Он тоже сильно скучал и чуть похлопывает по спине, но парень всё не отпускает, вцепился мёртвой хваткой в бушлат. Вова был бы рад никогда не думать о «мёртвой хватке» в сочетании с «бушлат»… Потому что были такие моменты. Когда он не зелёный больше, а грязно багровый от пропитавшейся крови. И хватка тогда, правда, действительно мёртвая. Минуту спустя уже не такая крепкая, а через две пальцы начинают отдавать отторгающим холодом. Когда находишься в самом пекле, то холод кажется таким пугающим. Все эти картинки перед глазами, какие-то очень чёткие, как фотографии: по Сашиному лицу катится одна-единственная слеза, а на груди расползается пятно. Красное. Липкое. Какие-то более смазанные, будто камеру в выдёргиваю из рук в момент вспышки: Афганский мальчишка переломал ноги, когда упал с горы, и теперь подыхать ему долго и мучительно. Вова не помнит ни его лица, ни того, что тот кричал ему. В памяти хорошо отпечатались кривые ноги в неестественной позе, торчащие из них кости. И оглушающий выстрел в голову. Мозги заляпали берцы и близлежащий песок. Ботинки вытереть о чужую одежду, ими же притопать серую жидкость с кровью. Прикрыть глаза мальчишки и идти дальше. Пули лучше не растрачивать на такие «мелочи», но Вовка хороший человек. Он бы не оставил ребёнка умирать так жестоко, даже если он, по сути своей, враг. Пускай его лицо стёрлось из воспоминаний, уступая другим фрагментам того дня, он старается не забывать его, по какой-то своей причине. — Скучал по тебе, — говорит тихо, почти на самое ухо, тем самым возвращая в реальность. Вместо песка здесь снег. Вместо умирающего мальчика — младший брат. Сжав его напоследок покрепче, Вова с трудом отстраняет Марата. Вот же прилипала. — А что не писал тогда? — руки в карманы, спина прямая и подбородок чуть вверх. А губы предательски расползаются в улыбке, в такой момент не получилось отыграть рассерженного старшего брата. — Я думал, вас это там… Проверяют всё, читают. — Да кому ты сдался там, кроме меня? Смущённая улыбка младшего из Суворовых говорит о чём-то таком, о чём даже не хочется задумывать. Не сейчас. Не сегодня. Лучше даже не завтра. Щёки у Марата заливаются румянцем. Сейчас футбол, потом к пацанам в качалку, а там уже и домой. Родители рады будут. Наверное. Вова очень на это надеется. — Погодь, а что это за хуйню ты на башку нацепил? — раздражение вспыхивает на его лице мгновенно. — Ты хоть знаешь, что эти фашисты делали? Америкосом стал? Снимай быстро. И как только кепка с большими буквами «USA» падает на снег, то на голову, вместо неё, приземляется большая тёплая шапка. На ней алая звезда и она греет так сильно, что Марату кажется, что он снимет её только перед сном. Марат ничего не отвечает. Только смотрит на брата, пока тот идёт по полю, здороваясь со всеми, хлопая по плечам, обнимаясь. С Кощеем у них тоже получается долгое объятие — короче, чем их, братское, но не менее тёплое. И почему-то от этого становится тянет где-то в солнечном сплетении. Марат так скучал, что не может отвести от Вовы глаз, будто не верит до конца, что тот здесь. Даже не сразу понимает, что его, раз эдак пять, окликнули. На плечо падает крепкая мужская ладонь, и сердце бешено срывается в скачок. Живой. — Ну, что, Маратик, сейчас футбол. Мы с тобой капитаны.

***

Родители встречают его по-разному. Ну, как родители… Мама рада без меры: улыбается, плачет, виснет на шее. Сын вернулся. Живой. Руки, ноги, голова — всё на месте. Здоровый. Усы отрастил — пуще прежнего. Даже голова не бритая. До того она ему рада. Она быстро накрывает на стол из того, что есть: соленья, вчерашний суп, даже икру достаёт — ту самую, что берегли к Новому году. А что делать? Сын вернулся. С войны. Домой. И стоит ей только это подумать, как слёзы снова подступают к глазам. От этого дурака же весточки не дождёшься с фронта. А если и приходит что-то, то такое сухое, как сводка: «Прибыли. Кормят, сигареты есть, сижу в казарме. Как ты? Как папа? Как Маратик?». Марат не написал Вове ни одного письма, не приложил руки ни к одному из тех, что писала мать. Но хранил каждое письмо брата, особенно трепетно вчитывался в нежное «Маратик». Вова думал о нём там, в Афганистане. Гадал, почему не пишет. А он не знал, что сказать. Как пацаны поживают? Разве стоит лишний раз расстраивать. Проще не писать. Кощей с «чёрным» перебарщивает. Или нет. Но слухи ходят серьёзные. Или написать, как у самого дела? Да толку. Ему-то всяко лучше, чем на фронте, дразнить лишний раз этой гражданкой… К чёрту писать. В жизни наговорятся. Кирилл, грузный мужчина под пятьдесят, крепко жмёт сыну руку и бурчит что-то себе в усы, мол, молодец, сынок, вернулся. И всё. Вот тебе и отец. Ставит бутылку водки в центр стола, но Вова отказывается. Не пьёт. Всё ещё спортсмен, да только не курил бы. Ужин, хоть и поздний, хоть и не совсем праздничный, идёт как надо. Отец выпил и подобрел, жуёт бутерброды и вспоминает армейские истории. Мама успевает пожарить котлеты — таких и в ресторане не подадут. Вова рассказывает о себе, о том, что было, кого не стало, старается наглядеться на родные лица, которых не видел два года. А Марат, что удивительно, почти не говорит. Только слушает. Из него и слова не выпытать — партизан. Смотря в лицо брата, он не может не вспомнить о пацанах, что будут ждать их завтра утром на сборе. Губа разбита, голова бритая, костяшки в синяках. Вот оно, подрастающее поколение. Уже не маленький, а как ребёнок до сих пор. Семейная посиделка тянется до самой ночи, время уже за час перевалило. Отец раскраснелся, давление так подскочило, что матери пришлось уводить его спать скорее. Что уж с него, пятый десяток мотает. Тёплый свет кухонной люстры смягчал углы, но, при этом, создавал какую-то вяжущую и тягостную атмосферу. Не спокойно на душе. Вернулся домой, а один хуй в голове война и постоянный страх смерти. Ты можешь храбриться до последнего и усираться, что умирать — не страшно. Но как только пули засвистят над головой, а сердце уйдёт в пятки, понимаешь: страшно. Умирать очень страшно. Сразу перед глазами рисуется лицо плачущей, безутешной матери. Тяжёлый взгляд отца и будто новый груз на его покатых плечах. Прижавший к груди ноги Марат в какой-то своей, отстранённой апатии. От войны плохо всем, что проиграл, что выиграл. Там, на самом деле, победивших-то нет. Есть только худые, перемазанные в крови и грязи лица. С тяжёлой ношей в глазах. — Ты как вообще? Много моджахедов положил? А молодые среди них были? Ну… Такие, как я? — спрашивает Марат, резко выдёргивая Вову из мыслей. Спрашивает с неподдельным интересом. Ждал, наверное, пока они останутся вдвоём. Только зачем? При родителях нельзя было? Подпёр подбородок рукой и смотрит. Почти как дворняга — только ещё жалостнее. Ждал брата. Дождался. И при слове «молодые» в голове снова всплывает тот мальчик. Вова не знает ни его имени, ни лица уже не помнит. Но он ведь тогда поступил правильно. Никто бы не стал оказывать тому помощь. Тот всё равно умер бы на жаре от боли и потери крови, если бы его раньше не загрызли шакалы. Афганские старики, подростки, женщины — они после боя добивали его друзей мотыгами, лопатами, хотя им помочь могли. Суки. А он благородно поступил, по совести. По-пацански. Не зассал и освободил от мучительной смерти. Больно мучеников там много. Но жалость Марата ему не нужна. Простая заинтересованность младшего, этот почти детский трепет перед старшим братом почему-то действует наоборот. Вова взрывается — будто всё это время сидел на мине. — Да что ты прикопался? Рано тебе ещё про такое знать, мелочь. Я спать, — он с силой отодвигает свой стул, тот, чуть покачнувшись, чудом не падает на пол, — И жалость свою в жопу засунь, — уже скрываясь в дверном проёме кухни, Суворов оборачивается и, как-то небрежно, бросает, — Ты, кстати, тоже спать дуй. Марат в недоумении смотрит на его спину ещё пару секунд и идёт следом, понимая: лучше ему пойти по-хорошему, а то может и за шкирку потащить. Но какая к чёрту жалость? Он поговорить хотел. С братом. Один на один. Ждал весь день — а тот сорвался, как с цепи. На что он так? Из-за молодых ребят там? Бред. На войне все враги, кроме своих. Как на улице. Свет в их комнате уже не горит, но воздух будто наэлектризован. Всё здесь неровное, от Вовы веет чем-то странным. Не опасность, нет. Но общаться с ним сейчас лучше не стоит. За окном бьётся ветер, от чего стёкла чуть дрожат. Началась метель. Дома тепло, батареи раскалили, что надо, но от чего-то всё равно холод пробирает до самых костей. Не так он представлял себе возвращение Вовки. Ой, не так… И со словами собраться не смог, и, видать, ляпнул лишнего. Забираясь под одеяло, прямо в уличной одежде, Марат ещё долго думает, что сделал не так. А потом — о том, что не так с ним самим. Вова за всю ночь не сомкнул глаз. Слишком тихо. Он всё смотрел в окно, сквозь пургу, пытаясь разглядеть небо.