Байконур

Кожа из фарфора, а кости — якутские алмазы. Глаза цвета хромита: чёрно-бурые. Вова видел его один раз, когда они с товарищем проходили вдоль горной местности. Погода тогда не щадила, градусов аж под сорок, по ощущениям, скаканула. Идёшь в присед, за спиной болтается автомат, а сам потом обливаешься. Как дойдёшь до места, хоть сразу его в стакан выжимай, мокрый весь до трусов. Где-то в метрах сорока от них, к северу, слышен громкий взрыв гранаты, ударная волна заставляет прижиматься к скалистой поверхности. Руки сразу, как по команде, прижимают голову, защищая глаза и затылок от осколков. Они ведь, суки, аж на двести метров отлетать могут. Это смерть в кулаке. Вова бросал гранату всего один раз. Из окопа, где он был со своими ребятами, — в чужой окоп. С чужими пацанами внутри. Отрываешь чеку и сразу чувствуешь, как мир, вокруг тебя, начинает замедляться. Внутренне проговариваешь: «Время горения — секунды три, нужно бросать сейчас, чтобы в воздухе не полыхнула». Бросаешь, голову к коленям, закрываешь уши, глаза… Но даже так звук — оглушающий. Это громкое «Бам!» и земля под тобой дрожит. Временами не по себе думать, что ты убиваешь людей. Но это война и так нужно. Так нужно. «Так нужно», — говорит себе Суворов. Ребята вокруг улыбаются даже сейчас. Каждый надеется, что побольше этих чертей сдохло. Сколько их там было — неизвестно. Сколько осталось — тоже. Но над укрытием снова летят гильзы. Значит, кто-то выжил. «Господи, это никогда не закончиться» Слюна очень вязкая, еле проходит по горлу. Глаза бегают из стороны в сторону, нужно думать, как и что делать дальше. Если бы была ещё граната — всё было бы проще. Намного проще. Бросил — и нет никого. Только мясо, кровь, ошмётки. Так надо с выродками. «Так надо», — проносится в голове. И сидишь ты так дальше на корточках, руки от лица не отнимаешь, но знаешь: нужно ползти дальше. В школе это просто называли «гуськом» или «по-гусиному». Забавляло тогда, а сейчас нормально. Будто выбор большой. Где-то слышен крик. Или скулёж. А может, это в ушах звенит — после взрыва до сих пор не отпустило. Пронзительный, липкий звон. Этот жуткий-жуткий звон… Шестьсот граммов железа — а творит такое, что в голове не укладывается. Когда это происходит с твоими врагами — ты рад. А когда от одного поста прибегаешь на другой и видишь весь учебник анатомии — как-то не радости. Кого-то, если сильно свезёт, ещё можно залатать. Зубы осколками выбило и на лице кратеры — зато ноги на месте и руки. С головой уж что там — стерпится, тут же главное, что стрелять и бежать сможешь. Вокруг ребята — все младше двадцати пяти, командиру в лучшем случае под тридцать. Все такие молодые, целые штаны амбиций, а Вова себя чувствует мясом. Пушечным. Чувствует и всё равно продолжает воевать. За Родину, брата и родителей. За пацанов своих. Он не трус. Страшно — да. Сердце колотится так, что вырвется из груди. Но он не сбежит. Ни сейчас. Ни потом. Волосы прилипают ко лбу, с усами этими жарко ещё так… Не схватить бы солнечный удар. Медленно, но, верно, они идут дальше с товарищем. В мыслях: «Так, сейчас полметра проползём, а там поворот и уже встать можно будет», а самого трясёт от мысли, что вставать нужно будет, ноги бы не подвели. И то, что заметить могут — тоже страшно. В груди треплется надежда, что это они, его ребята, мразей подорвали. И что не наоборот. «Господи, это ведь никогда не закончится, да?» Граната, в непосредственной близости от Вовы, взрывалась лишь раз, и то он был в метрах десяти. Это тогда ещё, когда он сам её и бросал. Бесконечный шум в ушах, аж до тряски. Страх здесь так и не отпускает, несмотря на то, что он тут уже год. Целый год прошёл, а легче не становиться. Думать о том, что легче никогда не станет, очень тяжело. От чего-то всё время вспоминается мама. Убивать людей тоже всегда тяжело. Даже если враги, это тяжело. Всех жалко, но жалости тут не место. Очень тяжкое бремя на себя взваливаешь, в очень страшное место себя кидаешь. За поворотом не оказывается ничего интересного. Просто выжженная земля, гора, вдоль которой они шли. Ни травинки, ни цветочка, да и не в тему они здесь бы были. В этом месте так мало красивого, тут нечего любить или беречь. Клочок Богом забытой земли. Живут за чертой бедности, если богатые тут вообще остались… Да и жизнь ли? Ты вообще живёшь, когда война идёт? Когда родные умирают — это жизнь? Пройдя ещё пару метров, под ногами начинает хлюпать кровь. Свежая, насыщенно красного цвета, очень ярко контрастирует на белёсом песке. Первое, что бросается в глаза, не считая медленно растекающейся лужи, это перекошенные ноги. Они в мелких синяках и ссадинах. Потом белые, надломанные кости. Выглядит неправильно, как-то не хорошо. Распахнутые глаза размером с «шайбу», что вышла перед тем, как Вова ушёл служить. Первая пятирублёвка, семьдесят лет Октябрьской революции. Тогда, семьдесят лет назад, людям тоже было и страшно, и жалко, и голодно, но они шли вперёд. Вову эта мысль поддерживает. Только секунду спустя, после увиденного, слух прорезает громкий вопль и плачь, жалобный такой. Мальчишка лежит, неосознанно прикрывая себя руками, дрожит от боли и слёз. Лет шестнадцать, не старше. Ему больно. Чертовски больно, если снова опустить взгляд на открытые переломы ног. Чётко видно две торчащие переломанные косточки, но, скорее всего, есть ещё парочка закрытых. Боль выворачивает его. Секунды плавятся и тянутся, как часы, Суворов сам не замечает, как рука тянется к автомату. Это будет быстро. Милосердно. Правильно. Он ведь так и так умрёт, но если не от пули, то сам по себе. А так хоть визжать перестанет и их не заметят, если есть кто поблизости. А ещё это хороший поступок, он страдать не будет. Да, так нужно. Это правильно. Выстрел делает своё дело, но при этом делит всё на две половины. В одной из них Вовка просто парень из Казани, а в другой уже герой войны. Убивший ребёнка, потому что так было нужно. Это правильно. Так было нужно. «У меня не было выбора», — повторяй себе почаще, герой. «Господи, когда же это закончиться?..» господигосподигосподигосподиспасиспасиспаси «Мне так страшно» Вова просыпается от того, что Марат трясёт его за тельняшку. Сильно, почти грубо. Щёки горят — то ли от давления, то ли от того, что он сам себя по ним бил во сне. Рука вцепилась во влажную простыню. Холодный пот. Это был просто кошмар… Просто кошмар. Это просто кошмар или он правда был там? Парень выглядит диким, напуганным. Глаза распахнуты, руки не перестают трясти. Вова даже не уверен, проснулся ли он до конца. Всё кажется чужим. И он сам — тоже чужой. Ненормальный. Почему его до сих пор не отпускают? Свет в комнате вспыхивает резко — и становится ясно: второй рукой он вцепился в запястье Марата. Крепко. До синяков. И сам продолжает кричать, срывая голос. По волосам и лицу, забираясь под кофту, начинает бежать ледяная вода. Мама, проснувшись от крика, в панике окатила их из таза проточной водой. Он дома. Всё хорошо. От долгого крика ссадит горло, но он хоть прекращает горланить. Руки разжать не получается, как и выровнять дыхание: оно рваное, как после бега. Нужно попытаться успокоиться и расслабить руки. Раз, два, три… Грудь так и вздымается неровным счётом, пальцы, на чужом запястье, побелели. Легче совсем не становиться и делать сейчас, что с этим — не ясно. — Мам… — голос неожиданно хрипит, из-за чего Вова чуть сбивается, — А, может, водички попить принесёшь просто? Пожалуйста. Женщина, бледнея, уходит на кухню, откуда теперь слышен шум воды. Только сейчас Суворов смог оторвать взгляд от брата. Тот сидит растерянный, больше не трясёт его, но и руки деть не знает куда. Вова всё не может собственные пальцы разжать, поэтому Марату приходится опустить свободную ладонь на подушку, рядом с его головой, а самому, еле как, уместится на краю кровати. Рука в захвате — правая, поэтому и сидеть приходиться полу-боком. Глоток воды будто возвращает его обратно в тело. Пальцы, наконец, ослабевают. Он всё равно продолжает придерживать запястье, только сейчас чувствуя, как чужая кожа, под пальцами, горит. Щёки самого Марата тоже отливают теперь в красный. Видимо, повышенное давление у них — это семейное. А может страх на него так влияет: не каждый день тебя будят криком и хватают так, будто ты сейчас исчезнешь. — Сынок, ты как? — мама склоняется над ним и обеспокоенно приглаживает мокрые волосы. — Лучше, ты не волнуйся. На полу спать придётся — вот это плохо, думал, хоть первую ночь в комфорте проведу, — матрац, на железной кровати, уж мокрый насквозь, сушиться будет, самое быстрое, суток двое. На улице не май месяц, обсыхать ему придётся в квартире, а не на балконе. — С Маратом поспите вместе, ничего страшного. Как в детстве, помнишь? На даче у Соколовых. И Вова помнит те тёплые июньские ночи. У Соколовых, давних друзей отца, дача хоть есть, но не большая. Ни одеяла тебе лишнего, ни подушек. На чердаке стояла скрипучая койка, впритык к стене, об которую можно посадить заноз двадцать за ночь. С другой стороны — целая комната в их распоряжении. Она, конечно, метра три, не больше, но зато есть. Они тогда были сильно младше, лет семь назад или восемь. Вове, как старшему, пришлось цеплять себе в спину занозы, а Марат, как младший, сжался с краю, ногами свисая на холодный пол. За окном бушевала гроза, дождь ломился в окно и ледяными каплями падал на лицо, через щели протекающей крыши. Брат, как-то жалобно и зябко, прижимался, тогда ещё узкой, спиной к горячей чужой груди. Так было не холодно. Родители внизу пьянствовали и отмечали чей-то день рождение, то ли самой хозяйки дома, то ли её мужа. Курить тогда незаметно не получилось, пришлось терпеть аж до города, а это два дня. Два дня терпеть нужно будет и сейчас… Когда матрац просушиться. А сейчас нужно переодеться, пройтись сухим полотенцем по волосами потеснить Маратку к краю его кровати. Как в старые добрые. Вова не забыл, как было тогда. Это воспоминание до сих пор согревает его душу. Если бы он знал, что та же память жжёт Марата как пламя, он, возможно, предпочёл бы спать на полу. Полотенце в ванной, что снова висело на батарее, такое же мягкое, каким он его помнит. Махровое, насыщенно синего цвета, умеют же делать. Сухие вещи, трусы там, носки — обязательно. Свет продолжает бить по глазам в то время, как темнота комнаты приятно обволакивает. Взгляд бросает на свою голую кровать без матраца, потом на пустую кровать Марата. Значит, мама запрягла его выставить матрац куда-то в коридор. Он бы и сам мог, без сомнений, только руки, от чего-то, слегка дрожат. Вову, в холодной постели, не перестаёт доставать тряска, будто он сейчас там, на улице. Стоит во дворе в одних носках с трусами. Сам холодный, но как при лихорадке. Марат неловко перекатывается с одной ноги на другую, смотря, как брат крепко вцепился в одеяло, и отрешённо вглядывается куда-то в темноту. После воды волосы до сих пор мокрые, подушка под ними — влажная, но тут уж не до выбора. Спят они теперь, не как в детстве, теперь Вова с краю, а Марат у стены, чтобы брата, в случае необходимости, скинуть на пол и уже там приводить в чувства. Протереть пол от воды явно проще, чем лишиться и этой кровати. Рядом с Вовой спать — как в поезде. Дыхание тяжёлое, — «Чух-чух!», — такая же возня из стороны в сторону, — как в плацкарте, — а сердце выпрыгивает из груди, прямо-таки: «Тук-тук, тук-тук», как колёса. Это сердце Вовы так бешено стучит от кошмаров или Марата? Его-то кошмар наяву. Или мечта? Хотя какая тут мечта… Чистая паника. Марат пытается заткнуть навязчивые мысли в голове, свои чувства. Они тоже навязчивые и неправильные. Это… Ненормально. Но при этом чувствуется таким настоящим. За окном ещё не начался рассвет, стоит глубокая ночь. Вова, про себя, высчитывает звёзды: «Одна, две, три…» и думает про Луну. Её еле видно из-за туч, но Суворову даже кажется, что он может различить каждый кратер на ней. Её холодное свечение маячит для него таким родным. Уж там-то, на Луне, и жизнь проще и «дышать» легче. Ходишь себе, прыгаешь там, летаешь… Растворяешься в невесомости. Марат прижимается спиной к спине брата, утыкаясь лицом в стену. Совсем не так, как на даче… Тогда он искал тепло. Сейчас — прячется. Теперь его не утащит серый волк, Вова точно от него защитит. С другой стороны — а в том ли состоянии сейчас Вова? По подбородок укутался в одеяло, длинными пальцами крепкого придерживает его край. Как в коконе. Его личная броня. Марат чувствует смесь самых пугающих чувств, но, вместе с тем, точно понимает, что Суворова нужно спасать. Ещё не знает, как, но нужно точно. — Как ты, Вов? — парень прижимает руки вдоль тела, как по стойке «смирно», чтобы, не дай Бог, лишний раз не прикоснуться. Даётся это с трудом, если учитывать два факта: кровать рассчитана на одного человека и то, что, на самом деле, Марат очень хочется прикоснуться. До покалывания в пальцах. Прекрасно понимает, что нельзя, но сделать ничего не может. — Без тебя душа болела, — выдыхает Вова в пустоту комнаты, — Ты пришёл и всё прошло. Его голос до сих пор хрипит, а интонация слегка прыгает, но то, что он говорит, а не закрывается в своей голове — уже хороший знак, правда ведь? С другой стороны, а осмысленно ли он говорит? Стихи о любви в этой ситуации — спорный выбор, но Марат рад их услышать. Вовка как-то ему читал его. Сердце тогда спокойнее ко всему относилось. Ни девчонки, ни, — упаси Господь, — мальчишки тогда не интересовали. Старший брат — это про другое. Тут тебе и опора, и защита, и пример для подражания, в отличии от размазни-отца. — В глубине гриде запела, — начал Марат, громким шёпотом, — Своим чудным голоском? — Ого… — Вова повернул голову к плечу, оборачиваясь к брату. Его влажные глаза блестят, отражая крупицы ночного света от окна, — Ты даже запомнил, — и оборачиваясь назад в темноту комнаты. Конечно Марат это помнил… У него всю жизнь создавалось ощущение, что он должен запоминать всё, что говорил ему Вова. Прокручивая в себе все ситуации, что могли привести к такому исходу, Марат не находит ответ, как и решение, что с этим делать. Не признаться же ему, что: «Знаешь, Вовка, на тебя член встаёт, что надо, после армии только крепче стал». Это же смешно. Самому бы признаться в этом. Он не в таком положении, чтобы посмотреть в окно, из-за того, что обзор загораживает шкаф, но, пускай даже в своей голове, приятно иногда подумать о чём-то таком далёком и величественном, как звёзды, космос, эта метель… Вова. Марату чудиться, будто он начинает задыхаться.