Байконур

Все образы складывались в его черты: от точёных скул до худых ног, раскинутых по горячей земле. Старые ссадины и новые. Жёлтые синяки и багряно-чёрные гематомы. Размер ноги — не больше сорок первого, рост — вряд ли выше ста семидесяти пяти. Глаза тёмные-тёмные. Смотрят жалобно: страх, сомнение, боль. В них столько боли. Он плачет навзрыд и кричит, хватаясь руками за перебитые ноги. Длинные белые кости торчат наружу. Кровь быстро растекается, а песок будто не хочет её впитывать, будто отталкивает, отвергает. Вова не может долго смотреть на мальчика, даже если хочется. Не положено. Он здесь не один, хотя весь мир сейчас сжимается до одной точки — «Вова—Марат». Почему Марат? Выстрел. Мысли путались, напоминая клубы дыма под потолком. Курили сегодня все подряд: и старшие, и младшие. Тяжёлый сигаретный запах оседал в качалке, а смолы, казалось, уже начинали застывать на лёгких, складываясь в узорчатую клетку, как кольчуга. Броня, которая будто бы должна защищать, в конце концов схлопнется сама, и последним звуком останется только хрип, выходящий из горла. Сердце неспешно гнало кровь по телу. Пальцы спокойно лежали на коленях, сам он откинулся на спинку дивана. Ждали, выходит. Скучали. И он рад этому сильнее, чем хочет себе признаться. Здесь, среди пьяных людей и прокуренной мебели, душа будто встаёт на место и впервые за долгое время не болит. Кащей всё не перестаёт перетягивать на себя одеяло в разговоре, скачет с темы на тему, расспрашивает, как и что там было. Это давит на голову. Воспалённое воображение сразу швыряет Суворова обратно. А он так не хочет туда возвращаться. Солнце чудиться воспалённым гнойником на ровной поверхности неба. Оно тебя жарит и печёт, ничуть не жалея. Ему-то и дело до тебя нет, главное, свою функцию выполняет: греть. Только от чего-то Вову оно не греет, а сжигает. Был относительно спокойный день. Они со своим отрядом сидели на каком-то криво обустроенном перевалочном пункте, варили гречку. До чёрта надоела эта гречка, честное слово. В таких местах начинаешь скучать и по рису, и по макаронам. Газировка иной раз и вовсе снилась. Гнойник на небе, белёсый песок под ногами, пролетают редкие птицы. Усы забавно щекочут лицо, а на плече тупой болью отдаёт свежая татуировка. Парень, что бил её, настоящий волшебник: и пластик тебе наплавил вместо чернил, и иглу добротную нашёл. Всё по красоте. Даже спиртом обработали. Суворов слышал от главного, что его скоро хотят отправить домой. Дом. Здесь он кажется чем-то бесконечно далёким, но всё таким же родным. Печаль только в том, что «скоро» — понятие растяжимое. Это может быть и день, и месяц, и год. Как уж повезёт. Вова не слишком против задержаться здесь ещё, хотя бы потому, что тут-то он и правда нужен. Прикрывает чужие спины. Защищает интересы родины. Делает то, ради чего вообще оказался в этом выжженном аду. Автомат становится продолжением руки, а форма прирастает второй кожей. Уставшие лица вокруг — самые близкие, самые любимые люди. Их с каждым днём всё меньше. Это давит и будто надламывает что-то внутри. С каждой смертью умираешь и ты сам — только понемногу. Не сразу. По кускам. Саше было двадцать один. Никите двадцать два. Ренату двадцать пять. Алмазу восемнадцать. Этот список можно продолжать долго. Можно долго рассказывать, кто остался на гражданке у каждого из них. У кого старая бабушка, у кого мать-одиночка, а кто и вовсе сирота. Только сейчас всех уже не припомнишь. Вова старается запоминать лица и имена тех, кто ещё жив, и лелеет почти дурацкую надежду, что они не умрут и ему не придётся хоронить кого-то ещё. Как бы мало у них тут ни было времени и как бы ни были заняты, Суворов знает: человека надо хоть на десять сантиметров, но прикопать в землю. Они же не звери. Отправлять тела в родные города ребят, в таких количествах, никто не будет. Дорого. Война в целом очень дорогая вещь. А жизнь — бесценная и хрупкая, как старый хрусталь за стеклянными дверцами серванта, который годами ждёт своего часа, чтобы однажды всё равно разбиться. Такой шкаф стоял у мамы Диляры, его неродной бабки. Он был у неё всего пару раз в детстве: в шесть лет и в десять. Первый раз — когда родился Марат. Его там обхаживали со всех сторон: маленький внук, первый для Расимы, так звали бабушку. Вове всё время хотелось дёрнуть её за длинную юбку: посмотри на меня. Я теперь тоже твой внук. Заметь меня. Но через пару дней в её доме маленький Вова вдруг понял: он ей не нужен. Совсем. Он не родной и воспринимается только как лишний рот, который приходится кормить. Это… Определённо ранит. Сильнее, чем хочется себе в это признаться. В светлой голове мальчика поселяется обида на эту злобную бабку за то, что не принимает его. Будто он виноват, что не родной ей. И всё равно эта обида оседает в голове и желудке тяжестью, которая не проходит. На отца и Диляру, которые не защищают его от чужой злобы, которые тоже будто меньше смотрят в его сторону. Будто Вова и правда в чём-то виноват, только в чём — он не знает. Эти мысли грызут его, как черви. На новорождённого брата он старается не обижаться. Эта кроха уж точно ни в чём не виновата. Не его вина, что его любят сильнее. Хотя всё равно обидно. Обида на мёртвую мать, на бабку, на всё сразу оседает в груди чёрной сажей, и от неё хочется кашлять. По ночам, лёжа на старой неудобной кровати, мальчик ворочается с боку на бок и вспоминает ушедших родных. Пытается выцепить из памяти каждый момент с мамой. Родной и самой настоящей мамой. Даётся это с трудом, ничего, кроме смутных воспоминаний о том, как они катались с горки зимой, он не помнит. На нём какой-то комбинезон и смешная шапка. Мама в шерстяных варежках осторожно скатывает его с горки, которая, наверное, была такой маленькой, что убиться на ней просто невозможно. Её красные щёки, светлые волосы и улыбка. Мама умерла той же зимой. Зима после этого стала самым нелюбимым временем года. И одновременно с этим — самым важным, ведь только те далёкие, зимние воспоминания у него и остались. Бабушка ассоциировалась с летом и осенью. Летом он приезжал к ней как-то раз, после смерти матери. Осенью старушка померла. Воспоминая о ней намного более чёткие, но под гнётом времени и они постепенно стираются. Её дом всегда звучал. С кухни гремела посуда, из спальни гудел телевизор, а по ночам отчётливо различался гул ветра. Как под чьими-то невидимыми ногами скрипели половицы и от чьих-то лёгких касаний шелестела тюль на окне. Честно говоря, её дом пугал до жути. Он так ни разу и не приезжал туда с тех пор, даже не знает, остался ли тот дом в собственности или его продал отец. Или какие-то дальние родственники матери, которых Вова не знает. Накатывает смутное желание приехать туда, в крохотную деревню под Казанью. Зайти в покосившийся дом с облупившейся краской на прогнивших стенах. От тех времён у него осталось всего две фотографии: на одной мама улыбается в камеру, на другой — бабушка держит маленького Вову на руках. Всё остальное отец повыкидывал, будто хотел отсечь от себя воспоминания, которые слишком давили. Отгородился внутри такими стенами, через которые уже не просочиться былому счастью. Иногда проще забыть, чем пережить то, что случилось. Но Вова остался. Ходячее напоминание о том, что когда-то было сделано, сломано, потеряно. На душе тяжелеет от мыслей обо всём сразу: о родственниках, о войне. Он ведь сейчас здесь, в качалке. В Казани. Дома. Не там. Но будто и не до конца здесь. По одну руку сидит Кащей. Весь из себя важный, как хуй бумажный… Говорит почти без остановки, в руке покачивается гранёный стакан с водой. Тёмные кудри, хабалистая манера речи. Он тоже изменился. Стал крепче, хитрее. Змей. Косится на Вову своими раскосыми глазами, улыбается и всё продолжает говорить. Громко. Но Суворов не может разобрать ни слова. Не задерживая взгляда на старом товарище, Вова переводит его на человека по другую руку. Девчонка. Молодая, не старше двадцати, а может, и ровесница. Светлые кудри собраны в тугой хвост, скромную улыбку она прячет в рукав пёстрого платья. Она — полная противоположность тому, о чём он думает. Светлая, хрупкая. Её тонкие пальцы будто случайно лежат рядом с Вовиной рукой. Не касаются, но и этого хватает, чтобы почувствовать тепло чужого тела. Сам он так никогда бы не сидел. Он бы или за руку взял, или ещё что. Было бы желание. По крайней мере, ему так кажется. Сравнивая этих двоих, Вова никак не может найти в них ни одного сходства. Эта Наташа — или Катя, или Настя, он так и не запомнил, — будто сама светится, а другой человек одним присутствием сгущает вокруг себя тьму. Есть что-то в его мыслях, в желаниях, во взгляде — тёмное, густое, и Вова пока только пытается это разобрать. А он, собственно, с кем её сравнивает? С Кащеем? С Маратом? Окидывая взглядом качалку, Вова вдруг очень ясно понимает: Марата здесь нет.

***

Автобус тащился по неровной дороге непозволительно долго. Подозрительно долго. Почти как катафалк — медленно, будто везёт гроб и боится перевернуть. От такой мысли Марат дёргает плечом, будто пытается её отогнать. В салоне почти никого. Он с пацанами, да ещё две старухи с тяжёлыми клетчатыми сумками. Интересно, зачем двум бабкам тащить в лес такие сумки? И что у них там вообще лежит? В нос ударяет запах чего-то старческого, и Суворов решает не зацикливать долго внимание на двух старухах. У него странное чувство внутри, когда он смотрит на них: может, это ощущение приближающейся смерти, а может это просто две жуткие бабки с полными сумками не пойми чего, которые едут к чёрту на кулички и от того они кажутся чем-то некомфортным и инородным здесь. Ребята сидят на сиденье позади Марата и негромко шепчутся о том, как и что искать. Что искать — ясно как день: вещи, одежду, девочку, может, следы чьи-то, человека подозрительного. Лес в голове уже поделили на сектора: Вахит налево, Валера направо, Марат прямо. Пока парни будут обходить края леса, Марат пойдёт в самую чащобу. Найти что-то там, в сердце леса, вероятность небольшая, но проверить надо. Автобус подпрыгивает на каждой кочке, его мотает из стороны в сторону на извилистой дороге. Всё подмёрзло, лёд взял колею, а старые шины цепляются за поверхность кое-как. Кажется, их не меняли лет пять, и шипы давно стёрлись. Бабки громко причитают о своём, парни шепчутся за спиной, в ушах — стук колёс и вой ветра, который лезет в щели окон и дверей. Солнце быстро проваливается за горизонт, и времени на поиски остаётся совсем немного — часа полтора, не больше. Если через час сорок вернуться к остановке, то они ещё успеют спокойно уехать с дядей Толей, что сидит за баранкой, обратно. Старухи, вразвалочку, выходят из автобуса первыми. Тяжеленые сумки тянут их вниз, к земле, но от помощи они отказываются и Марат искренне рад. Ему не хочется ни прикасаться к ним, ни ещё раз вдыхать этот запах нафталина и «Красной Москвы». Губы одной из бабулек расползаются в улыбке. Её гнилые пожелтевшие зубы выглядят отталкивающе, а прищуренные глаза белёсого цвета не предвещают ничего хорошего. Она смотрит на Суворова несколько секунд и выдавливает из себя: — Мы ещё свидимся, милок. Вот увидишь. Свидимся… Лес-то один. Марата от этих слов буквально мутит, а пацаны тихо ржут за спиной, пока дядя Толя обещает их дождаться на остановке. Погода за городом встречает их крепким минусом и в кроссовках становится невыносимо за секунду. Прав был Вова, когда говорил одеваться теплее, ой, как был прав. Последний перекур перед поисками. Одна сигарета на троих смолит не хуже паровоза, а желтоватые смолы на ней рисуют тонкую венозную сетку, как на руках. Пепел серой грязью спадает вниз к расхлябанным ботинкам ребят. Тонкая струйка дыма расплывается в морозном воздухе, и сигарета, переходя из рук в руки, быстро заканчивается. Грустно. Парни расходятся в разные стороны, а Марат широким шагом идёт в глубь. Лес кажется неживым, его острые пики сосен возвышаются над головой, уходя в самое небо. Воздух здесь особенно чистый, колкий, морозный. Холодно до ломоты. Девчонке, скорее всего, уже не жить, но это странное, необъяснимое желание найти её не утихает. Оно даже кажется чужим, будто кто-то вложил его ему в голову. Опавшие ветки и шишки лежат на верхушках сугробов, а снег с каждым шагом становится всё глубже. В конце концов доходит почти до колена. Выше, чем хотелось бы. Намного выше. Из-за времени — всё-таки уже вечер — и из-за плотных деревьев быстро наваливается непроглядная темнота. Тёмные стволы кажутся стенами, ветви сплетаются в потолок. Только люстры не хватает. Чтобы не сбиться с пути, Суворов не сворачивает и идёт строго прямо. Назад потом вернётся по своим следам. Метель, дай Бог, не начнётся, так что шаги, глубоко утопающие в снегу, засыпать не должно. Впереди не видно ничего важного, шишки да ёлки. Тишина такая, что в голове аж звенит, тут не птиц, ни ещё каких зверушек. На зверьё здесь наткнутся было бы совсем не кстати. Девочку зовут Настя. Марат помнит это из-за её безутешной матери. Она подходила ко всем с фотографией, пока её «вежливо» не попросили покинуть территорию школы. Но к Суворову она подойти успела, сунув ему под нос мятый снимок первоклассницы: светлые волосы в тонких косичках, тёмная дублёнка, вязаная шапка и полосатый шарф. Фотография чёрно-белая, — на цветную, видимо, пожалели денег, — так что с трудом можно определить какого цвета её одежда, но, по рассказам женщины, шапка красная, а шарфик белый в красную полоску. Этот комплект ей она сама связала. Суворову кажется, что она ещё очень многое смогла бы ему рассказать, да только под руки её выволокли и доходчиво объяснили, что такими делами будет заниматься их, самая лучшая, Советская милиция. Ну да. Видит он, как они занимаются. Менты-то в лес не попёрлись. Ветки начинали бить по лицу, сухие иголки оставляли мелкие ссадины на щеках. Ветер, до этого почти незаметный, теперь толкает в спину и будто шепчет что-то прямо в ухо, едва прикрытое шапкой. Ноги утопали в снегу, штаны начинали мокнуть, а куртка теперь казалась тесной и тонкой. Хотелось стащить её с себя, освободиться, чтобы шлось легче. Но Марат понимает, что, при таком раскладе, замёрзнет сразу же. Щёки и ладони в карманах начинают гореть, а дыхание спирать. Эта «прогулка» по лесу отнимает больше сил, чем он мог себе представить. Недавняя пурга замела любые следы, если они тут и были. Ровное полотно снега простирается перед ним. В потёмках не разберёшь, конечно, что тут есть, а чего нет, но Марат, на манер дикого зверька, воображает, что начал лучше видеть в темноте. Дурак. Суворов уже долго идёт вперёд, может, полчаса, а может ещё дольше и, по-хорошему, повернуть бы назад, чтобы не отморозить себе тут последнее, но взгляд вдруг цепляется за что-то. Это что-то явно не принадлежит лесу. Марат аккуратно, как может, подходит ближе к находке и непроизвольно дёргается. Это ярко красная шапка. Как горящая звезда, она притягивает всё внимание к себе, но парень решает к ней не прикасаться. Мало ли. Его не покидают странные мысли по поводу этой находке, и он сам прекрасно понимает, что она значит. Маленькая красная шапочка висит на дереве. Такие вещи не могут здесь находится случайно. Её не обронили, не выбросили. Выглядит так, будто… Она зацепилась за сук. При чём явно выше, чем предполагаемый рост девочки. Даже выше роста самого Марата. Единственное логичное оправдание того, что шапка находится на таком расстоянии от земли, с силой бьёт в голову. Всё выглядит так, будто кого-то несли. Закинули на плечо — ведь весил он совсем ничего, этот кто-то, — и потащили в самую чащу. Не оборачивались. Не проверяли, не потерялось ли что по дороге. Будто кому-то эта тряпка уже не понадобятся. Страшнее всего — признать, что ты уже понимаешь, кто этот «кто-то». Как в бреду, Марат начинает идти дальше. Снега тут чуть меньше, деревья расступаются перед его лицом. Тени сосен раскинулись, укрывая собой треть пустыря, но большую часть этой опушки можно было без труда разглядеть. И это самое сердце леса. Поляна. Пустая, круглая, будто прокажённая земля, на которой не растёт ни одного дерева. Только снег. Под ногами Суворова что-то путается. Не как ветви или ещё что-то, а совсем инородное здесь. Приглядываясь, парень понимает, что это. Шарфик. На нём не видно никак полосок, он весь одного цвета. Красного. Но только не такого, как шапка. Та была насыщенной, а этот же… Как в грязи обвален. Подавляя настырное желание прикоснуться, Марат второй раз за несколько минут понимает правду раньше, чем успевает испугаться. Это не грязь. Он не в грязи. «Это кровь» Желание обернуться и бежать со всех ног просто бьёт ключом, сердце бешено скачет и ужасно болит. В груди колет и ноет, а дыхание становится тяжёлым. Свежий лесной воздух вдруг становится тошнотворным, вязким. Неправильным. Его не получается вобрать полные лёгкие. Их будто сдавили рёбра, а в голове с нажимом отдаётся стук собственного сердца. Это совсем не похоже на тот скачок адреналина, который испытывал парень, когда ночью обнимал Вову. То было ближе к возбуждению. К интересу. К желанию. Этот адреналин — другой. Это липкий, зыбучий страх. Животный. Он обдаёт тебя вонючим дыханием, шершавым языком проходит по лицу и клыками впивается в кадык, перекусывая его и отделяя голову от шеи. «Это кровь», — как мантру повторяет себе Марат и понимает, что не может позволить себе убежать. Он уже мечтает об этом, но не может. Он не такой. Он никогда не видел трупов. По крайней мере, так близко. Драки — это про другое. Отстаивать интересы своей группировки — это другое. Забивать до тяжких телесных — это другое. Даже огреть железным чайником по голове — другое. Неприветливый мрак сгущается над по краям, колени дрожат, а глаза отказываются открываться. Руки сжаты в кулаки так, что болят пальцы. Негнущимися ногами Марат делает шаг. Второй. Третий. Решает остановиться. И останавливается. Дальше уже точно то, на что нельзя наступить ни в коем случае. Через «не могу», через чудовищный ужас, что ледяной водой, как мама тогда, окатывает с ног до головы, Суворов открывает глаза. И валится в снег рядом с девочкой. Звёзды над головой горят белыми огнями. Мигают. Падают. На падающей звезде Марат пытается загадать желание. Чтобы всё было хорошо. Чтобы он не умер от переохлаждения или остановки сердца. Чтобы, когда его голова повернулась, то он не наткнулся беспокойными глазами на чужие глаза. Покойные. Чтобы девочка рядом оказалась жива. Господи, хоть на последнем издыхании — но жива. Тёплая. С розовыми щеками. Суворов молиться готов, лишь бы она оказалась живой. В этой бесконечной темноте звёзды кажутся ослепляющими. Обжигающими. Бесконечно далёкими — и до боли хочется дотянуться до них, ухватиться за хвост ускользающей кометы и больше никогда не оказаться здесь. По щеке начинает катиться слеза. Страх делает с людьми невероятные вещи. Ведь обычно ты ровный пацан, на тебя даже кто-то ровняется. А когда страх сдавливает глотку, то ты и плакать готов, и в Бога поверить, и что угодно себе наобещать. «Блять, Боже, я обещаю: если сейчас всё будет хорошо и она не дохлая, я забуду всю хуйню, о которой думал. Господи, навсегда. Правда. Я больше никогда к Вове не прикоснусь» Звёзды — ледяные гиганты в миллиардах километрах от Марата. Острые пики деревьев режут до крови небосвод и это тёмное полотно над головой всё больше напоминает мясистый кровоподтёк. Едва дыша, Суворов поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом со смертью.