Байконур

Первая ночь с трупом — как первое свидание. Нервничаешь, не знаешь, куда себя деть. Поворачиваешь голову — а он смотрит на тебя. Ещё вчера вместе чай пили и песни орали, а сегодня ты вынужден спать рядом с покойником. Его звали Никита, двадцать два года, бросил университет. Дома осталась пожилая мать и младшая сестра, а как оповестить их — непонятно. Надо бы порыться в его вещах, может, письма какие найти, адрес. Но не сегодня. Вове хотелось бы и не завтра, вообще не касаться чужих вещей, особенно тех, что принадлежат ещё вчера живому другу. Звёзды сегодня кажутся особенно далёкими. Не зовут к себе сквозь толщу пространства, не греют душу. Просто висят где-то в небе и не складываются больше ни в какие созвездия, как ещё недавно. В эту ночь среди них не найти ни отдушины, ни хоть какого-то спасения. Губы синие, руки и лицо мертвенно-бледные, даже несмотря на загар от палящего солнца. Трогать не хочется, но и без этого ясно: труп уже окоченел. Конечности не разогнуть, пальцы не согнуть. Твёрдый, как камень. Остальные парни из его отряда пропали чёрт знает где. Повезёт, если живые. Вова очень надеется, что живые. Оставаться дальше один на один с Никитой он не сможет — с ума сойдёт. Стоит только задремать, и уже чудится, будто тот пальцами шевелит или глазами моргает. Света здесь нет, ничего нет — почти полная темнота, только звёзды над головой. Раскидистое небо, тёплый ветер, холодный песок под спиной и ногами. Если не обращать внимания на то, что ты лежишь в яме рядом с трупом, у которого вместо груди решето, — это почти романтика. Автомат крепко прижат обеими руками, вытянутые ноги чуть касаются тела. Это место очень похоже на могилу, не хватает только бабок-плакальщиц. Суворов в Бога не верит, но иногда всё равно молится. Как сейчас. Чтобы случайно не захрапеть во сне и не проснуться от того, что на тебя с другого конца ямы пучеглазо уставился другой человек. «Господи, да когда ж это всё кончится?..», — думает Вова, хотя сам ведь знает — оно не закончится, пока он не вернётся домой. Сон настигает внезапно, в самый неподходящий, казалось, момент. Только ты одичало смотришь на сидящего, закрываешь глаза и всё. Уже снится сон о доме. Зелёная трава и чистый воздух, свежий ветер дует в лицо. Улыбка до ушей, когда в объятья, с разбега, падает младший брат. Кепка козырьком назад, футболка в полоску, как его тельняшка, разве что цвета другого. А вокруг васильки, ромашки, ещё какие-то цветы. Во сне, от чего-то, всегда лето, раннее утро, солнце и звёзды. Марат. От него пахнет чем-то едва уловимым — мылом, порошком, чем-то чистым. За его спиной вырастает бабушкин дом. Марат там никогда не был, а Вова с трудом вспоминает старое морщинистое лицо пожилой женщины. Она носила белый платок, расшитый крестиком фартук. И рядом с домом нависает огромный Юпитер, так низко, что его кольца почти касаются земли у самых ног. Сон странный, совсем нереальный. Тут тебе и космос, и мёртвые родственники, и какое-то приторное счастье. Впрочем, Суворов не против. Если вспомнить, что ждёт его в реальности, так он вообще рад и такому. Маратка крепко сжимает его поперёк груди, выдавливая из неё остатки воздуха, и шепчет что-то горячо прямо в ухо, но слов не разобрать. Вова даже не смотрит на него — всё всматривается в бабушкино лицо, пытаясь разглядеть черты и детали, которые уже давно стёрлись из памяти. Что лучше всего Вова запомнил о доме и старушке — так это её смерть. Ему было лет пять, Марат тогда ещё и не родился. За окном стояла промозглая осень, бесконечные дожди, грязь по колено — одним словом, не лучшее время, чтобы умирать. Бабушка пережила Великую Отечественную, а умерла из-за какого-то чёртова горшка, свалившегося с полки на голову. О том, что её не стало, узнали только через неделю — соседи позвонили на домашний, сказали: "Давно не видно, проверьте." Поехали вместе с отцом. О том, что что-то не так, можно было догадаться, даже не заходя в дом: вонища стояла страшная. Кто-то говорит, что гниющее тело пахнет чем-то сладким, но, на деле, это совсем не так. Запах тяжёлый, вязкий. С ним ты начинаешь есть, спать и просыпаться. Вдыхаешь воздух уже за территорией дома и всё равно он один чувствуется, как в глотке засел. Гроб, могила, ожидание, когда выкопают яму. Хуже всего — когда гроб на табуретках стоит в комнате, где тебе самому спать. Не выставлять же бабку на улицу. И крышкой не закрыть — она у входа в дом. На резонный вопрос: «Почему?» отец, как всегда, отмахнулся: «Маленький ещё, потом расскажу». А потом всё было не до того. И Вова перестал спрашивать. Кровь с пола до конца так и не оттёрли, от трупа смердит, лицо бабушки перекошено, на коже до сих пор слабые кровоподтёки и засохшие капли. Затылок разбит вдребезги. Отец храпит в соседней комнате, а Вова сидит на кровати, всё смотрит в сухое лицо. Страшно. В пять лет ночевать с трупом не каждый хочет. Да даже не сможет. Посреди ночи раздаётся хрип от куда-то справа. Вова, вцепившись в потрёпанный плед, как в замедленной съёмке, поворачивает голову в сторону гроба. От страшных воспоминаний Суворов резко вскакивает, путаясь в ногах и автомате на груди. Он на войне. Всё хорошо. Всё хорошо? Всё ещё стоит глубокая ночь, а значит можно полежать ещё хоть пару часов. Сверившись с часами, он понимает: спал всего ничего. Ещё есть немного времени. Усталость даёт о себе знать тяжелеющими веками, налитыми свинцом руками и ватными ногами. Остывший песок студит почки, по бокам тоже песок. Холодно, а ветер над головой гоняет песчинки, медленно засыпая его в этой «могиле» рядом с мертвецом. Сон был слишком дурной, и от полузабытых детских воспоминаний на душе становится только тяжелее. Нет бы вспомнить маму. Светлую. Тоненькую-тоненькую. Суворов помнит её ещё хуже, чем бабушку — её собственную мать. Мама умерла, когда ему было три, её черты он собирал по старым фотографиям, что Вова находил у отца или в том проклятом доме в деревне. Мама. Она навсегда останется для него незнакомкой с фотографий. Но её карие глаза и пшеничного цвета волосы кажутся чем-то особенно родным, когда парень проводит рукой по выцветающим кадрам. Диляра — прекрасная женщина. Вова научил себя называть её мамой, принимать её заботу и теплоту. Даже стыдно поверить, что когда-то он злился на неё. За что на неё вообще злиться? Она вышла за его, — да, определённо не бедного, — неказистого отца с маленьким сыном и заботилась. Святая. Она святая. А потом родился Марат, когда Вове исполнилось шесть, и всё закрутилось. Жизнь покатилась своим чередом. Надо было быть хорошим сыном, хорошим другом, примерять на себя новую роль — хорошего брата. И он старается быть им до сих пор. По большей части Марат ведёт себя глупо, хотя давно уже не ребёнок, и потому приходится включать злого взрослого. «Сюда не ходи», «Рядом стой» и это громкое: «Я кому сказал?!». Вова и рад бы не орать, но воспитывать-то как-то надо. Переворачиваясь с боку на бок и вдоволь наглотавшись грязи, Вова нечаянно задевает ногами что-то холодное. Мурашки пробивают его до дрожи и, будто током, простреливают от кончиков пальцев до самой макушки. Из чужой грудины вырывается хрип. Такой тихий-тихий, но в этой ночной тишине слышный отчётливо. Здесь вообще подозрительно тихо, и Вова заставляет себя опустить взгляд туда, откуда донёсся звук. Бедный Никита. Перед глазами резко всплывает очертание его пустой кровати и часть шкафа. Он дома. Он не на войне, не в могиле и не в страшной комнате с мёртвой бабушкой. Он дома. «Я дома» Дышать становится трудно, когда Суворов чувствует, что грудь ему что-то сдавило. Крепко. И не отпускает. Чувствуя затылком чьё-то дыхание, Вова, в третий раз, заставляет себя обернуться, страху назло. И, когда шея в повороте противно скрипит, он встречается взглядом с глазами Марата. — Ты чё делаешь? — Сплю. — А вот пиздеть мне тут не надо, Маратик, — Вова, как может, продолжает невозмутимо смотреть на брата. Интересно, как отмазываться будет, что скажет. Как-то странно всё это. — Ты всю ночь из стороны в сторону мотался, я тебя это так… Зафиксировал, — руки не убирает, но хватку расслабил. Неловко — до ужаса, но что теперь поделать, раз Вова уже проснулся. Надо было, конечно, придумать что-то поумнее, только от испуга вырвалось именно это. Дела. Положение спасало то, что наконец настало утро. Раннее такое, за окном почти темень, но мелкие звёзды уже скрылись, уступая место солнцу. Шторы так и остались широко распахнутыми с ночи. Вова решает не расспрашивать брата дальше, не забивать этим голову — ни свою, ни его. Просто встаёт. Пол под ногами ледяной, и самого знобит в тонкой майке-алкоголичке. В кровати, под тяжёлым пуховым одеялом, было теплее раз в сто. Суворову не хочется признаваться в том, что объятья Марата странно обжигали открытые участки кожи. И что в них было так горячо, что становилось трудно дышать. Или дышалось с трудом из-за непрекращающийся кошмаров.

***

Сборы прошли, что надо. Вова расстроен, что всё не так, как тогда, когда он уходил. Времена меняются, время идёт, а два года, кто бы что не говорил, — это большой срок. Он уходили и пацаны вокруг были детьми, а сейчас… Сейчас все повзрослели. Кого-то даже не стало. Самое печальное — мёртвыми мы проводим куда больше времени, чем живыми. Твоё тело лежит в гробу, в тёмной комнате с занавешенными зеркалами. Потом — в тёмной яме, присыпанное землёй. И родственники, дай бог, навещают твою могилу раз в год. Дождевые черви дохнут у тебя под ногами, пока бактерии день за днём, час за часом пожирают разлагающуюся плоть. Снег шуршит под армейскими ботинками, за спиной, еле поспевая, плетётся Марат и шаркает расхлябанными кроссовками. Совсем не по-зимнему одет. И куртка короткая, расстёгнутая, и свитер так себе. Спасибо на том, что шапку надел. Он старался не показывать, как ему жаль выкидывать кепку за целых двадцать пять рублей. Пускай и краденную. Да и получалось скверно — лицо само выдавало гримасу отвращения, когда он натягивал на голову «петушка». Качалка. Тут пахнет бычками, затхлость, даже плесенью. Потом. Тёплый свет одинокой лампочки под потолком плохо справляется со своей работой и на лицах рисуются некрасивые тени. Много людей. Кащей сидит во главе. Тут тебе и водка, и сигареты. И девочки. Если вчера они посидели так, по-скромному, то сегодня здесь был чуть ли не весь Универсам. Уже поддатые, с раскрасневшимися лицами, они смотрят на вошедших беззлобно и улыбаются во все тридцать два. Ну, может и не во все тридцать два... У многих зубы были выбиты, сколоты или съедены кариесом и сигаретами. Довольно часто вся эта комбинация могла встретиться и у одного человека. Пожелтевшие зубы с большими промежутками между ними — это должно было отталкивать, но для Вовы это давно стало обыденностью. Так улыбался его старый друг — Костя. Хотя Костей его уже давно никто не звал. Всё окончательно сползло в Ко, в Ще, в Й. Где-то на дне Вовиной памяти всплывают куски их школьной жизни: у него шестой или седьмой класс, а Костя тогда был в девятом. А может, в десятом. Или вообще бросил после восьмого — память стирает такую мелочь, даже если очень хочется удержать. Познакомились они случайно, в курилке за школой. А дальше — просто пошла жизнь. Однажды Вова стал Адидасом, а Костя Кощеем. И они выросли. Разговор льётся ни о чём, Кащей на ухо Вове что-то горячо шепчет, но Марат сидит достаточно далеко, чтобы и не слышит, что он там ему говорит. Хотя интересно до жути. Вова смеётся. И от этого Марат то ли злится, то ли нервничает — сам не понимает, что именно должен чувствовать и что чувствует на самом деле. Клубок неясных чувств завивается в районе груди и ползёт выше к горлу, чтобы даже слова не могли выйти. Сам же Марат сидит в компании Турбо и Зимы, пытается вникнуть в тему разговора, с трудом отводя взгляд от старшего брата. Кажется, они начали говорить о каких-то убийствах, что заставляет Суворова отвлечься от неразберихи в голове. Тема-то интересная. — Ну, и чё там? Известно чё-нить? — Да толком нихуя, тебе ж в газете не напишут про это. Там, разве что, строчку одну напечатают, что, так и так, пропала. Не нашли. Они, может, и не ищут даже… Да, Марат что-то такое начинает вспоминать. Недели полторы назад, когда был особенно сильный снегопад, пропала девочка. Лет семи, прямо по пути со школы. Суворов про этот случай, наверное, и не узнал бы, да только пропала она из его школы. На следующей день, с самого утра, в коридор завалилась её мать, как в истерике, и плачет перед директором. Ведь, как так? Девочка маленькая, один день всего не смогли встретить, и она сразу исчезла. Куда смотрела охрана, учителя, она ведь такая крохотная. Хрупкая. Ни её саму, ни одежду, да даже свидетелей — ничего не нашли. Как сквозь землю провалилась. И даже этот вариант рассматривали: проверяли лёд на ближайшем озере. Но ничего не нашли. И ведь правда: ни листовок тебе, ни фотографии в газете. Про первоклассницу будто забыли все, и только они с парнями помнят. — Я вот чё предложить хочу: в лес пойти и там поискать. Живой уже, конечно, не найдём, но попробовать-то стоит. Может, чудо какое случиться. Чудо… Им бы на чудо только и уповать. Но идея звучала, что надо: её же и правда никто не ищет, так хоть они будут. А на кого рассчитывать ещё? На ментов? На этих скотов что ли? Серьёзно? Да даже скот себя человечнее ведёт, чем эти… Нелюди. Девчонка пропала, а её, блять, не ищут. Чтобы там не было у парня в голове, и какая каша бы там не варилась, это его точно злит. На все сто процентов. Марат чётко для себя определил роль милиции: её, как таковой, нет. И помощи от них не жди. Только хуже сделают. Теперь осталось понять, как свалить с мероприятия. Бросая обеспокоенный взгляд на брата, Суворов понимает, что ничего сложного в этом нет: его внимание полностью занимает пьяный Кащей, что активно жестикулирует длинными руками в наколках, каждый раз случайно задевая Вову то по плечу, то по колену. Вот же сука. И почему-то от этого Марату становится совсем не по себе. Эта ревность — уже слишком явная даже для него самого — глухо оседает где-то в груди, стыдом обжигая щёки. Он не должен это чувствовать. Но, в последний раз глянув на брата, понимает, что всё равно ничего не может с собой поделать. Неспешным шагом прокрадываясь к двери, Марат с уверенностью готов ехать в лес, как и его товарищи. Парень напоследок оглядывают толпу, задерживая короткий взгляд на светлой макушке и на чужой руке, что с силой сжимает руку Вовы, как тот, совсем недавно, сжимал его руку. Значит, лес.