Год дракона

      — Ээээ… Вань… слушай, да ну его все нафиг… вернемся в город, отметим по-человечески…       Байльшмидт закрыл калитку. Потом снова со злостью резко распахнул. Но снег, засыпавший весь участок двухметровыми сугробами, и не думал таять даже под его пламенным и рьяным взглядом.       — Нееет, Гилушка, — сладко да коварно протянул Россия, — Ты мне всю неделю жужжал на ухо, что требуешь встречать Новый год на природе. Так что — вперед и с песней!       С этими словами Ваня торжественно вручил в руки пруссака снеговую лопату. И с огромным удовольствием любовался, как возлюбленный роет окопы, по привычке сооружая из снега ступеньки-позиции для стрельбы с колена и пулеметные гнезда. Через пару часов весь участок был изрыт мастерски устроенными траншеями. Что-то, а «военный инженер» у немцев в крови.       Две из линий окопов вели к самым главным местам на снежном огороде: к мангалу и елке. Боевые товарищи разделились: Гил отправился разжигать огонь, чтобы нажарить сосисок и колбасок, а Ваня стряхнул с пушистых еловых лап снег и стал наряжать елочку.       В это время из-под уже остывающей машины, наконец, выбрался Томас, очень недовольный, что его вывезли из теплых апартаментов в какую-то заваленную по самую голову снегом глушь. Кот посмотрел вправо, потом влево, раздумывая к кому из хозяев ему присоединиться. Елка, это, конечно, очень интересно, но от мангала тянулся такой волшебный аромат, что котика потянуло к нему, как на поводке.       Громкое и раскатистое «мяаааау!» пронеслось по тихой зимней фазенде.       — Нет, Томас, не ори и не выпрашивай, тебе такое вредно! Ты же у меня дворянин, и даже не в смысле, что дворовый, а настоящий и породистый, — беспощадно ответил Гил, сурово глядя в огромные жалостливые желтые глазки. — Подожди, закончу и насыплю тебе тушняка для котов из банки.       Пренебрежительно подняв хвост, Том горделиво пошел в сторону елочки. И это оказалось куда лучше, чем нюхать сосиски, которые тебе не дают. Целый час полосатый гонялся за блестящей мишурой по сугробам и карабкался по стволу, чтобы внезапно напасть на шарики.       Вечером все собрались на диване возле камина. Байльшмидт положил еще чуть влажную взъерошенную голову на колени Брагинского, обнял кота, свернувшегося калачиком у его груди.       — Вот оно райское блаженство! А ты ехать не хотел, — ласково говорил пруссак, — Шашлыки с пивасом, банька…       — И правда, — отозвался тихо Брагинский, поглаживая любимого по плечам, — Молодец, что нас вытащил на природу, давно так не отмечали. Сейчас встретим Новый год под бокальчик шампанского и сразу пойдем салюты запускать. А завтра на лыжах покатаемся в лесу, возьмем ружья, я знаю, где здесь водятся куропатки, может и зайцев настреляем.       Гилберт состроил хитрющее выражение лица и вместо кота стал гладить бедро русского. А затем поднялся и пересел к нему на колени.       — Ты кое-что пропустил, между салютом и охотой я обещал жарко любить тебя на шкуре у камина…       Прусак не удержался и упоенно поцеловал возлюбленного, все глубже и глубже. Его руки уже проникли под футболку Вани, в голове мысли заменила безмятежная вата, а в теле в момент налилось напряжение.       И тут вся романтика разом сошла на нет. С этого ракурса Гил увидел в углу открытый рюкзак России, а в нем в ярком свете от камина торчала розовая коробка. Байльшмидт резко разорвал поцелуи и бешено сверкающими глазами взглянул на русского.       — Брагинский! Это что за розовая хня у тебя в рюкзаке?       — Это… подарок от Вана. А что не так? — сообразил вид невинный и удивленный Ваня.       — Что не так?! Мы же договаривались!       Год в Федерации был сложный. И Гилберт с Ваней действительно договорились, что попросят друзей в этот раз им ничего не дарить, да и сами решили обойтись в этот раз без подарков друг другу.       «Вот только китайцу Брагинский не сообщил, значит и сам ему на восточный Новый год тоже что-то подарит, ох, неспроста!»       — Я всем сообщил, и Вану в том числе. Но он все же решил меня поздравить. Это ни к чему не обязывает, так что прекрати беситься!       — Даже если так, с какого хрена коробка такая… отвратительно розовая? — брезгливо скривился Гилберт.       — Я откуда знаю, наверно у них на почте такие…       — Меня, великого разведчика, не проведешь! Давай распаковывай, сейчас же!       Брагинской закатил горе-очи, спихнул с коленей ревнивого прусака, достал коробку и распаковал под внимательным взглядом пылающих алых глаз.       В посылке не было ничего запретного или компрометирующего. Ваня достал из пупырчатого целлофана небольшую изящную статуэтку дракона из китайского фарфора.       — Ну? — лукаво да победно улыбнулся Ваня, расположив дракончика на каминной полке, — Больше претензий нет, горе мое луковое?       — Ладно. Прощен, — пришлось признать свой провал Пруссии. — Но это тебе предупреждение: еще раз увижу у тебя такую романтичную розовенькую посылочку, да еще и с иероглифами, я тебя выдеру прямо у колодца на морозе. И вообще, подумаешь, дракон китайский! И не таких побеждал! Я по драконам — главный спец!       — Да ну? — спрятал в кулак смешинку Россия.       — Конечно! Всяких бил, и китайских, и европейских, и зеленых и золотых, и красных…       — В компьютерной РПГ что ли? — уже в голос звонко смеялся русский.       — А он мне еще не верит! Мне! Рыцарю! Я бы тебе доказал, вот только я уже давно всех драконов истребил! — Гилберт горделиво сложил руки на груди и вздернул нос в потолок.       — Не всех, один-то остался, — таинственно произнес Ваня, а фиолетовые глаза его вдруг заблестели колдовским свечением. — Давай одевайся, покажешь себя в деле, рыцарь.       Байльшмидту это все очень не понравилось, вся эта русская таинственность и неизвестность иногда пугала его до мурашек, хотя он и жил с Брагинским уже долгие десятилетия. Научился он за все это время только тому, что от России можно ожидать чего угодно, и предугадать что именно даже близко не получается.       — Спорим на желание, любое, — собрал всю отвагу в кулак немец, натягивая военную парку, — Что бы ты там не придумал, я все равно выиграю!       Они вышли из дома. За порогом стояла ясная ночь, ярко светили морозные звезды в черной бездне, полная луна заливала широкий двор серебром, снег искрился драгоценным ковром, вытканный крупными алмазами.       Брагинский вдруг легко запрыгнул на сугроб, будто шагнув на стелющуюся ему покорно под ноги поземку. Он пошел до центра двора, не оставляя на снегу следов. Остановился. И Гилберт увидел, как за его спиной легкие снежинки поднялись крутящимся вихрем. Снеговорот поднимался выше и выше, до самых небес, и теперь казалось, что за Россией выросла огромная призрачная фигура ледяного грозного воина, сотканная из снега и мглы.       «Вот, только этого не хватало!» — испугался Пруссия.       Россия обернулся вокруг себя, поднимая снежную метель, и когда снега улеглись, перед прусаком оказался вроде и Иван, но и вовсе не он, а ледяной царевич в белом полушубке, подпоясанный расшитым жемчугами кушаке, и с рукавами в меховых подбоях до самой земли, белой песцовой шапке с большим ледяным алмазом и в сапожках с тонкой серебристой вышивкой. Иван взмахнул рукой, и прямо из воздуха в его ладонь лег прозрачно-синий, сверкающий ледяными гранями посох с хрустальной звездой в навершии.       Сказочный царевич ударил посохом о снег. Тут же сугробы задрожали, заходили ходуном, взбурлились, словно белое море, и отступили волнами в стороны. Теперь они стояли на ровной и жесткой площадке, похожей размерами на ристалище.       Не успел Пруссия удивиться видениям, как Ваня снова ударил ледяным посохом и громко произнес:       — Змей о трех головах, клыки востры, когти жесты, крыла золочены, чешуи калены, выйди из гор рудных, из болот запрудых, встань передо мной, как лист перед травой!       На мгновение все вокруг застыло, скованное морозом. И вдруг ледяные небеса разбил хищный клекот. Гилберт посмотрел вверх, но не увидел ничего — только темную тень, скользящую где-то за легкими перистыми облаками. С каждой минутой зловещий крик становился все громче, вдалеке пруссак уже явственно различал взмахи огромных крыльев, кожистое туловище и три змеиных головы. Ящер кружил в небесах, с каждым виражом спускаясь со стезей луны и звезд все ниже, все больше смыкал свои круги. Вот он уже пронесся над самой головой Гилберта, от его стремительного полета поднялась метель, а с головы немца сорвало шапку.       Гилберт щурился от ветра и пурги, ничего не мог разглядеть сквозь белую пелену. Обернулся, почувствовав спиной обжигающее ледяное пламя, и увидел огромного, как скала, змея. Крылья его закрывали половину неба, чешуя и рога мерцали под лунным светом серебром, глаза цвета голубой стали, с вертикальными зрачками глядели на жертву кровожадно, хвост с острой стрелкой на конце завивался и нетерпеливо бил оземь, так что все пространство дрожало. Три головы раскрыли пасти, с острыми, как лезвия, клыками, втянули в себя с силой морозный воздух, внутрях монстра между чешуйками на брюхе зажглось голубое сияние.       — Мать моя, Древняя Германия! — только и успел закричать на весь огород Гил, в последний момент чудом увернувшись от залпа струи синего огня. Языки колдовского пламени объяли сараи, и он тут же покрылся ледяной коркой и толстым слоем инея.       — Гилберт, сдавайся, рыцарь! Тебе не победить моего Горыныча! — доносился откуда-то из-за вуали снега смешливый голос России.       — Нет уж! Я сказал, что выиграю, значит так оно и будет! — задыхаясь кричал пруссак, пока змей гонял его по всему ристалищу. — Готовься, Русслянд, исполнять мои желания!       Пробегая мимо мангала, Байльшмидт подхватил кочергу, сделал резвый обманный маневр и ударил по левой голове чудища. Голова распалась, растворилась в вихре снежинок. Гилберт перехватил кочергу двумя руками, словно меч, принял боевую стойку.       — Гил, ты забыл ведро на голову, рога уже не успею сделать, если только дырки для глаз по-быстрому, — появился среди тумана ледяной царевич.       Пруссия отвлекся на этот восклик и пропустил очередную струи морозного огня. Голубовато-синее пламя окружило пруссака, больно пощипало морозом, а когда рассеялось, то оказалось, что вся одежда Гил стала твердой и обледеневшей. Убегать в ней уже не получилось бы, поэтому Гил быстро скинул задубевшие шапку и парку и снова пустился в бега. Он вился по всему ристалищу, кружился, пытаясь в высоких прыжках достать головы, но змей сбил его с ног и прижал когтистой лапой к снегу. Алые очи наполнились ужасом, но в ту же секунду сощурились отважно и по-боевому, пока змеиная голова набирала морозу для нового залпа, Гил сумел вонзить свою кочергу в его лапу. Горыныч издал ужасный клекот, а пруссак, не теряя инициативы, «отрубил» кочергой левую голову.       Горыныч рассвирепел, из его ноздрей единственной оставшейся головы струились ленты синего пламени. Гил снова хотел сбежать, огляделся и понял, что коварный ящер загнал его в угол между забором и сараем, и раскрыл крыла, не обойти его, не обхитрить. Осталось только одно: фронтальная контратака в штыки. Гилберт крепче сжал в руках свое оружие и с боевым кличем понесся прямо на Горыныча, пронзил кочергой его брюхо. Змей заверещал, затрясся, голубое пламя вырвалось из раны и зажгло все его громадное туловище, раздался хлопок, который сбил Гила с ног. Змей разлетелся ворохом снежинок.       Пруссия вскочил на ноги, радостно поднял над головой кочергу:       — Ура! Победа! Победа!       К нему подошел Ваня, его белоснежный царский наряд тоже рассыпался снегом, оставляя за собой лишь ворох блестящих серебром крапинок.       — Ты настоящий рыцарь! Сразил змея! Теперь я верю, что ты на самом деле великий специалист по драконам!       Гилберт выпрямился, одной рукой изящно опираясь на кочергу, как на трость и принял торжественный и горделивый вид. И тут вспомнил:       — Ты обещал мне желание, любое!       — Уговор есть уговор, загадывай!       — Мы договорились, что не будем в этом году дарить друг другу подарки, все на фронт, все для армии. Но я все-таки не удержался, уж прости мне. И не злись, я потом отработаю. Хотя это и не совсем подарок, скорее предложение.       Пруссия встал перед Россией на одно колено и достал из кармана бархатную коробочку, открыл — а там красивый перстень с большим рубином.       — Выходи за меня, Ванечка!       Брагинский удивлено уставился на кольцо, но вместо ответа лишь звонко рассмеялся.       — Что-то ты больно веселый сегодня! И вообще, что смешного? Чем я хуже китайца? Или скажешь, не достоин тебя?       — Подожди, Гил, ты сейчас тоже будешь смеяться!       Ваня тоже достал почти такую же коробочку из кармана, извлек из нее похожего дизайна перстень, только вместо рубина во вставке был нежно-фиолетовый аметист.       Гилберт счастливо улыбнулся, и правда тоже весело рассмеялся.       — Ну надо же! Вот так чудеса!       — Новый год же!       — Тогда на счет «три»! Один, два…       — Я согласен, любимый! — сказали они хором и в обнимку отправились в дом. До полуночи остались считанные минуты.