Часть 1
27 декабря 2023 г., 18:40
Меня, скажет однажды Кавех, продали за долги, и это прозвучит так обыденно, что у Хайтама с первого раза не уложится в голове. А пока он откровенно скучает. В комнате душно и шумно: наложники щебечут, словно стая птиц, на тысячу голосов, и мигрень толкается в висок почти ласково. Улизнуть бы сейчас с книгой в сад, в своё тайное тихое место под раскидистой кроной баньяна — но бабушка рядом, серебряная и обманчиво безразличная к происходящему. Хайтам знает, что каждого из этих мальчишек отобрала лично: проверила, нет ли лишая и вшей, осмотрела зубы, как у породистых жеребцов.
Дурацкая вышла история. Хайтам заупрямился однажды и заявил, что никаких наложниц при дворе не потерпит, а бабушка — мудрая, ехидная женщина — ответила: ну что ж. В таком случае, наберём наложников. Теперь их дюжина, загорелых и молочно-белых, невысоких и вытянувшихся не по годам, кареглазых и синеглазых — только глаза и видно из-под их накидок. Красные, зелёные, лиловые. У Хайтама рябит в глазах.
Хлопок в ладони — и музыканты заводят музыку, а наложники принимаются танцевать. Мельтешение красок усиливается, и Хайтама почти что мутит. Они стараются для него — он старается не смотреть, отводит глаза куда угодно, в окно, на лепнину колонны под потолком и едва не вздрагивает, когда его лодыжки мимолётно касается мягкость сатина.
Один из наложников подошёл так близко, что бабушка недовольно поджимает губы. Хайтам встречает на себе чужой взгляд из-под складок ткани — радужки удивительного цвета дорогого чая — и уже не может отвести глаз. Алая ткань вспыхивает то тут, то там, босые стопы ловко отбивают такт, позвякивая кольцами золочёных браслетов, и кажется: не он танцует под музыку, но музыка танцует вместе с ним. Равнодушный к пляскам Хайтам почти готов признать, что это красиво, когда ловит под конец представления взгляд снова — тёплый, чайный, по-лисьи лукавый — и отчего-то твёрдо знает, что под накидкой ему показывают в этот момент кончик языка, дразнясь.
Хайтам становится опасно близок к тому, чтобы оттенком щёк соперничать с маковым цветом чужих одежд.
— Кого царевич желает видеть в своих покоях этой ночью? — голос советника над ухом возвращает Хайтама в реальность.
Периферийным зрением он видит бабушку — та на него не смотрит даже, но он абсолютно уверен, что этот вопрос можно считать исходящим от неё лично. Тебе нужно повзрослеть, дитя моё, говорила она. Занятия грамотой и воинским искусством её, очевидно, по этому пункту не вполне удовлетворяли.
Никого, хочет честно ответить Хайтам, но конечно, никогда не сделает такой глупости.
— Его, — негромко бросает Хайтам, подбородком кивая в того, попугайно-красного, просто чтобы выбрать хоть кого-то.
Он ждёт ночи с неприятной смесью неопределённости и тревоги, не вполне понимая, что ему делать, когда наложник всё же придёт. Вернее, Хайтам знает — в теории — но совсем не хочет принимать в этом никакого участия. Да и никому из гарема на самом деле не хочется, верно? Боги, какой абсурд.
Первым делом Хайтам аккуратно отводит ткань с чужого лица, позволяя улыбнуться себе не только глазами. А он красивый, думает Хайтам почти что с сожалением, — за мгновение до того, как ладони мягко оглаживают его по шее, по плечам, скользят по груди, тянут к себе ближе, без единого слова, умело и деловито. Наложник, в отличие от него, явно не собирался тратить отведённое время зря.
Хайтам задыхается. Вот так, значит, всё случится? Механически, как в старых книгах бабушки, где вычерченные детали оборудования состыковывались друг с другом. Так ему нужно… повзрослеть — даже мысленно он цедит это слово с презрением, словно кипяток. А как же… лучшие умы Сумеру полагали, что любовь — это единение ума, души и тела. Любовь никогда не занимала Хайтама, но мысль казалась очень хорошей и правильной. То, что происходит сейчас, — нет.
— Стой! — он перехватывает запястья, сжимая их пальцами, когда ловкие ладони норовят погладить Хайтама по бедру. На красивом лице напротив — смесь недоумения и испуга: недовольство Хайтама запросто могло бы стоить жизни.
— Я просто… — большой палец Хайтама сам собой соскальзывает в ямку в центре ладони, беспомощно надавливает там. — Давай просто поговорим?
Брови хмурятся — позже Хайтам узнает, что Кавех хмурится так каждый раз, когда чего-то не понимает.
— Меня не учили разговаривать с царевичами.
— Мы уже разговариваем, не так ли? — пожимает плечами Хайтам. — Начни со своего имени и с того, как оказался здесь.
— Я Кавех, — говорит наложник и улыбается так, что Хайтама пробирает до костей. — Меня в гарем продали родители за долги.
И это звучит настолько обыденно, что у Хайтама не укладывается в голове, в его умной голове, где столько всего уже уложено: логика и семантика, бабушкины чертежи и знание о единении трёх видов влечений.
— Я Хайтам, — говорит наконец Хайтам, — и тебе не нужно меня бояться.
— А я тебя и не боюсь, — фыркает Кавех, явно почувствовав безнаказанность за свою дерзость. — Позавчера нас заставили мыться в холодной воде. Думаешь, после этого меня что-то может ещё испугать?
— Я разберусь с этим, — обещает Хайтам.
Ему бы ещё с собой разобраться — но не всё же сразу.
* * *
Я, скажет Кавех, ухожу. Родителям удалось не только закрыть долги, но и выкупить мою свободу. Мы не увидимся больше, если только ты не захочешь удерживать меня во дворце силой. А пока везде, где бы он ни показался, вспыхивает пожар — алый шёлк, вытканный золотом, и золотые же — уже не позолоченные — браслеты, нанизанные на запястья и лодыжки. Смех Кавеха — повзрослевшего и похорошевшего ещё сильнее, лишившегося юношеской угловатости — мешается с мелодичным перезвоном украшений, пока Кавех танцует для Хайтама в общем зале — один, теперь всегда один: остальной гарем не распущен исключительно приличия ради. Под накидкой — Хайтам знает — щёки Кавеха целуют тяжёлые, подаренные Хайтамом серьги, но обнажить лицо можно всё ещё только в спальне. Кавех всегда предоставляет Хайтаму сделать это самому, терпеливо ждёт, пока пальцы не коснутся его лица осторожно и ласково, — и на этом его терпение заканчивается, ладони укладываются на скулы, а губы прижимаются поцелуем. Влечение ума Хайтам впервые испытал, ввязавшись с Кавехом в спор об архитектуре. Дворец Кавех бескомпромиссно считал безвкусным — ах, будь у него деньги, он бы такой построил!.. Хайтам, как всегда, получил тычок в плечо, напомнив, что за душой у Кавеха ни моры. Влечение души — когда лисий прищур глаз полоснул его по рёбрам. Позже Хайтам выяснил, что глаза единственные могли бы роднить Кавеха с лисицами: хитрости в нём ни на грош. Доверчивый и по-настоящему добрый; Хайтаму казалось даже как-то: глупый, пока не понял: чистый сердцем. Влечение тела — каждый раз, когда мягкие губы навылет касаются его виска, прихватывают мочку уха, расцеловывают кадык, ямку между ключиц, пока Хайтам забирается под одежду и кружит ладонями по коже, опускаясь всё ниже. С удовлетворением отмечает, что Кавех уже полутвёрдый и получает в ответ шумный выдох в обнажённое плечо. Подкладывает подушку под бёдра, чтобы удобнее было растягивать, — долго, мерно, пачкая смазкой бельё, покусывая плечи и загривок, пока стоны Кавеха не переходят в откровенный просящий скулёж. — Повернись на спину, — говорит Хайтам: он любит видеть лицо Кавеха в такие моменты. Кавех слушается, и у Хайтама неприятно ёкает внутри: он знает, что Кавех предпочёл бы остаться как есть. Он слушается потому, что не против сменить позу сам, или из-за разницы в их статусе? Эти мысли не занимают Хайтама слишком долго: никаких мыслей не остаётся вовсе, стоит проникнуть в горячее, тесное, ждущее его тело, ощутить дрожь скрестившихся на пояснице ног, жадно вылизать покрытую солоноватой испариной шею, и всё становится так хорошо и правильно, словно они две идеально подходящие друг другу детали из бабушкиных чертежей. Кавех сидит на его коленях после, ничуть не стыдясь своей наготы, и режет персики ножом. Укладывает дольки Хайтаму в рот — и в глазах его столько нежности, что ни о чём больше не надо думать. Но Хайтам всё же думает: этим рукам бы не персики резать, а дворцы проектировать. Ах, он бы такой дворец построил — ни на секунду Хайтам в Кавехе не сомневался, хоть и спорил до хрипоты. Сны в объятьях Кавеха такие же, как и он сам: сладкие и тёплые, пряный мёд, патока жидкого янтаря. Но на этот раз Хайтаму снится — вот же глупость — что Кавех говорит: я ухожу. Мою свободу выкупили у тебя, мои тело, разум и душу, мои руки, что годятся не только персики резать. Прощай, говорит Кавех очень серьёзно, и Хайтам вскакивает на кровати в холодном поту, трёт лицо. Рядом сонно вздыхает Кавех. — Разбудил? — тихо спрашивает Хайтам, поглаживая по щеке, и получает вместо ответа поцелуй в середину ладони. И сосущее чувство под ложечкой — всегда, когда бы ни случилось ему после этого позволить себе задуматься о персиках и дворцах.* * *
— Уходи, — говорит Хайтам, и голос его звучит глухо и надтреснуто в зале, где раньше играла музыка, где Кавех танцевал для него, выласкивая одними глазами. Теперь здесь только они двое — раздавленный тяжестью своего решения Хайтам и Кавех, непокрытое лицо которого ничего не выражает. Он даже не хмурится, когда единственное сказанное Хайтамом слово застревает в мучительной тишине. В руках Кавеха — бархатный мешочек, и Хайтаму кажется, что в этот мешочек он вложил своё кровоточащее сердце. Кавех запускает в бархат пальцы и достаёт оттуда алмаз — чистый, как слеза. Солнечные блики, преломляясь в гранях, россыпью гладят Кавеха по веснушкам, которые Хайтам столько раз пересчитывал губами, и Хайтам понимает вдруг: никогда больше он не сделает этого снова. Это почти заставляет его усомниться в своём намерении. Почти. — Таких там пригоршня. Хватит на безбедную жизнь. «И на то, чтобы выстроить всё, что захочешь. Разбить сад, насадить падисар — помнишь, ты всегда хотел?» На это сил уже не хватает. И на то, чтобы смотреть Кавеху в глаза, когда он, удивительно сейчас бессловесный, будет прощаться. Никто не писал в книгах о том, что единение души, ума и тела разрывать так невыносимо больно. Кавех, умный и светлый Кавех, всегда повторял, что познать многие вещи можно лишь эмпирически, и похоже, оказался абсолютно прав. — Иди, — коротко и отрывисто повторяет Хайтам, не размениваясь на лишние сантименты. Устало смеживает веки, зная, что, когда решится их открыть, Кавеха больше не будет рядом, и сгустившаяся пустота не окажется страшным сном, от которого Кавех укроет в своих же руках. Звук шагов и шорох ткани, тихий перезвон браслетов — на этот раз не сплетённого со звонким смехом. Ладони мягко гладят по плечам, и Хайтам хочет сказать — да иди ты уже, не трави мне и без того в клочья разодранную душу, когда колено опирается у его бедра, потом второе, и привычная тяжесть тела опускается на него сверху. Только тогда Хайтам решается посмотреть — недоверчиво хмурясь, переняв, наверное, у Кавеха эту черту. — Ты сказал мне идти, но не сказал, куда, — пожимает плечами Кавех и целует Хайтама в лоб. — Иногда тебе ужасно недостаёт конкретики, дорогой, — и, помолчав, фыркает: — Дурак. — Сам дурак, — выдыхает Хайтам, бережно — словно не веря, словно Кавех весь из хрусталя, — обхватывая руками за поясницу чтобы придержать на коленях. — Тебе разве не хочется строить дворцы? — Хочется, — соглашается Кавех. — Начну с того, что помогу перестроить твой. А то ведь это невозможно так жить. Хайтам глубоко вздыхает, и тычется носом Кавеху в шею, и бормочет что-то бессвязное. Что-то среднее между «только так жить и возможно» и «я люблю тебя». О таком никогда не писали в книгах, но каждое слово — чистая правда. И каждое — хорошо и правильно. О персиках и о дворцах. И о любви. Конечно же, о любви.
