Бэкграунд

Трепещущий челку ветер остужает спутанные мысли. Какую-то их часть. Енджун, полностью отвернувшись к окну, наблюдает за наступающими на них тяжелыми зданиями из камня с бесконечными арками, сводами и куполами, провожает отрешенным взглядом освещенный теплым светом огней Колизей, ловит мимолетные взгляды взволнованных и хмурых мотоциклистов. Улицы шире, где Субин с удовольствием разгоняется, увозя его из отеля все дальше, сменяются уличками у́же, где им приходится останавливаться и ждать, когда рассосутся шумные веселые туристы, сигналя, разъедутся таксисты и полицейские в голубых автомобилях. Почти высовываясь из окна, Енджун вдыхает вечерний воздух и морщит нос, наблюдая за флажками на высоте: зеленые, желтые и красные цвета мельтешат перед глазами, они же догоняют их на каждом повороте. У очередного светофора, Субин протягивает руку в его сторону: — Тебе уже легче? Думаю, окно нужно закрыть. Выезжая на дорогу, он поинтересовался, все ли с ним хорошо. Енджун ответил, что съел что-то не то и пытался спастись алкоголем, который «разгоняет кровь и желчь». Он даже не уверен, что понимает значение этого выражения: просто выдал первое, что, выбравшись из бесконечных сохраненных в голове изречений, протолкнулось вперед. — М-м? — Енджун опускает взгляд на огромную руку Субина перед собой и щурится, зачем-то прикидывая, сможет ли Субин одной рукой полностью обхватить его ляжку. Чисто теоретически. — Что? Их взгляды скрещиваются. — Закрой окно, если не хочешь завтра стать героем желтой прессы, — говорит Субин и переводит острый взгляд темных глаз на дорогу. — Иначе скандала не избежать… — Тебя это волнует? — спрашивает Енджун, добродушно усмехнувшись, и давит кнопку. — Тебя каждый день с кем-то да сводят… Еще один заголовок в духе «Чхве Субина заметили на свидании в Риме» погоды не сделает… — Мне это, возможно, не навредит. Но ты… — Субин, прижавшись затылком к сиденью, сжимает одной рукой массивный руль, второй ленивым движением зачесывая темные волосы назад. — Тебе нужно уметь скрываться, поэтому давай будем аккуратны. — Не переживай! — отмахивается Енджун, снова задвигая кулаком по плечу Субина. — Наверняка, кто-нибудь да откопал, что мы с тобой – друзьяшки. — Легко объяснимся! — не дождавшись никакой реакции, продолжает Енджун. И снова целится рукой Субину в плечо, но тот вдруг одним резким движением останавливает его, полностью накрывая теплой рукой его кулак, и заглядывает в глаза. Енджун ощущает мелкую дрожь, тонкими волнами распустившуюся с точки их касания. — Да, — просто соглашается Субин, отпускает его руку и, улыбнувшись, выпрямляется на сиденье. Загорается зеленый свет.

* * *

Субин сообщает, что они зайдут в ресторан через черный ход, предназначенный специально для особых гостей, однако, тем не менее, просит надеть маску. Забитые коридоры ресторана встречают их множеством запахов, смешавшихся между собой. Свободные альфы пытаются везде по-своему доминировать: взрослые, не скованные чужим запахом, они улыбаются омегам то с легкой надеждой во взгляде, то с нагловатой ухмылкой, в то время как совсем молоденькие розовощекие, проходя мимо омег, так или иначе стараются коснуться их, чтобы оставить на них хотя бы легкий шлейф себя; заявить о своем присутствии. — «Детский сад, штаны на лямках», — думает Енджун, когда очередной светловолосый альфа, выпятив грудь, почти прижимается к нему у выхода и одаривает его широкой улыбкой приветливого итальянца. И его никак не смущает стоящий позади Субин, потому что на Енджуне нет его запечатанного запаха, а значит, у него на него точно такие же права. Субина такое поведение со-особей не злит, но он, тем не менее, пресекает новые попытки подкатов, опуская руку на спину Енджуна чуть выше поясницы – видно, хочет избежать проблем – и ведет его к стоящей у дверей в зал хостес. Бета, в рубашке и брюках, с зализанными назад темными волосами, встречает их с дежурной улыбкой. В отличие от коридоров, в просторном зале не так сильно ощущаются запахи. В каждом углу стоят кондиционеры, вытягивающие феромоны, а посередине круглых столиков с белой скатертью около одиноких роз в стеклянных худых вазах горят по спирали свечки, которые предназначены специально для подавления запахов. Обычно для столика двух альф ставят не те же, что двум омегам или – тем более – для альфы и омеги. Если первые работают для подавления ароматов агрессивного тона, а вторые – для создания нейтральной зоны, то третьи – самые сильные подавители – для сдерживания сексуального напряжения. Совершенно нормального для здоровых свободных альфы и омеги. Енджун, однако, в их силу не верит: ему кажется, что это все самовнушение, не более. Ну, серьезно, как можно в это верить? И самое главное, какое, например, напряжение может быть между ним и Субином? Енджун бросает на него взгляд, желая тут же обратно углубиться в чтение меню, но Субин его в эту секунду ловит и, скривив губы в ухмылке, откладывает меню с красной бархатной обложкой и чуть поддается вперед. В его темных глазах играют блики свечи, восточные запахи которой уже успели окутать их двоих, создав некую уютную оболочку. — Решил, что будешь заказывать? Здесь здорово готовят овощи. Совершенно другой рецепт, не тот, к которому мы привыкли. Енджун не сразу понимает вопрос Субина и потому неопределенно мычит в ответ. Разглядывая фотографии блюд, он не может сосредоточиться хотя бы на чем-то одном. Может, еще выпить? Может, от вина вновь станет легче? — Ты не мог бы заказать что-нибудь на свой вкус? — просит он, закрывая меню с легким хлопком. — Я не знаю, чего я хочу. Пока Субин делает заказ, Енджун разглядывает посетителей и ресторан целиком. В таких ужинать ему еще не приходилось, хотя возможностей и приглашений всегда достаточно. Ни для кого не секрет, что он достаточно популярен среди альф. Как среди музыкантов, так и среди актеров. И хотя Енджуну льстит такое внимание, он едва ли может позволить себе какие-либо вылазки: слишком высок риск нарваться на того, кто захочет «отметить его», воспользоваться его, как омеги, слабостями; положением как известного человека. Субин, наверное, единственный альфа в его жизни, кому он доверяет безоговорочно. По крайней мере, пока. Он поднимает на него глаза. Тот, хмуря брови, объясняется на нескольких языках с официантом, который чуть ли не в поте лица объясняет какие вина лучше всего подойдут к заказанным блюдам. Он старается так, как не старался бы ни для кого другого, потому что понимает, кто перед ним: известный актер, когда-то популярный трейни и… просто красивый высокий альфа. Достаточно, чтобы хотеть стараться. Достаточно, чтобы вообще чего-то… захотеть? Енджун незаметно закатывает глаза, когда официант больно громко смеется над попыткой Субина пошутить, и опускает взгляд на руки Субина. Раньше они были меньше. Перед глазами встает фотография, сделанная незадолго до того вечера, когда Субина исключили из состава группы: пять пар рук друг на друге. Они – одно целое, и рука Субина поверх всех – ни больше, ни меньше кого-либо из них. Тогда его руки ничего не значили для Енджуна, никак его не волновали, это были просто руки, такие же, как у него, такие же, как у всех. В них не было ни потаенной силы, ни смысла, только набор функций. А что сейчас и почему он смотрит на них так, словно видит впервые? Почему он вообще на них смотрит? Он отдергивает себя как раз вовремя: Субин, поблагодарив официанта, поворачивается к нему. — Придется немного подождать, — говорит он. — Ничего страшного, — тут же откликается Енджун и отводит взгляд. — Расскажешь, как у вас дела? — Субин, чуть наклоняя голову набок, заглядывает ему в глаза. — Что-нибудь интересное? Енджун недолго смотрит в его глаза, задумавшись, после чего ведет плечами и, поставив локти на стол, переплетает пальцы и кладет на них подбородок. Он говорит «ничего интересного абсолютно» и, вперив взгляд на розу, стоящую прямо перед ним, выпячивает губы трубочкой: он чего-то смущается и из-за того, что не понимает, чего именно, начинает на себя раздражаться. Субин не отступает, спрашивая дальше: — Как поживают остальные? Как проходят концерты? — Нормально, все как обычно. Лучше, чем мы могли бы вообразить, — говорит Енджун. — Концерты – лучшая часть этой… Этого пути. — Представляю… — мечтательно произносит Субин. — А что у тебя? — Енджун совсем немного успокаивается и вновь смотрит на Субина в упор. — Говорят, грядет номинация на «Оскар» за «Позвони мне в девять»? Брови Субина взмывают вверх. — Ты посмотрел? — Мы все смотрели, — говорит Енджун. — Ты там… великолепен. — Я старался, — улыбается Субин. — Правда, не считаю это своей лучшей работой. Больше из-за того, что мне сценарий не нравится до сих пор. — Разве так можно? Работать с чем-то, что тебе не очень нравится? Субин пожимает плечами. — Когда дело касается фильмов, я не слишком… привередлив. Берусь, если чувствую, что смогу. Готов отказаться только в том случае, если… Он замолкает, длится пауза и Енджун в нетерпении тянет: — Если..? Субин поддается вперед и тихо, будто боясь, что их кто-то может услышать, произносит: — Если на горизонте проект, связанный с музыкой. Если это мюзикл. — О… — Именно, — кивает Субин, продолжая доверительно склоняться к нему. — Ради такого проекта я бы отказался от любых других с лучшими режиссерами. Знаешь, я… Я ужасно скучаю по музыке… И… В общем, менеджер на днях рассказал мне о мюзикле, который готовит одна пока еще малоизвестная студия, и я очень надеюсь получить в этом проекте роль, — быстро проговаривает Субин. — Мне неважно какую. — И о чем будет мюзикл? — Енджун кладет руки на стол и тоже склоняется к нему. Запах, распространяемый свечой, сгущается между ними, но ненадолго: даже сквозь ее сладковатый запах Енджун вдруг отчетливо чувствует запах Субина. — О группе, — тем временем все так же тихо рассказывает Субин, — о музыкальной группе. Я еще не знаю, как много ролей там и смогу ли я попасть вообще, но было бы интересно… — О музыкальной группе, значит. — Енджун ведет пальцем по скатерти, рисуя что-то одно ему известное. — Да, было бы… Было бы интересно посмотреть. — Да… Думаю, я бы справился. — Конечно, ты справишься, — откликается Енджун. От глаз остаются одни скобочки. — Спасибо, Енджун. Твоя… Ваша поддержка для меня много значит… Енджун заглядывает ему в глаза, в груди неожиданно становится до ужаса тесно и тяжело. Как будто он проглотил огромный шар, который должен был уже к этому моменту сдуться, или как если бы ему на шею повесили тяжелый камень. Он не понимает откуда это, и может только торопливо рассматривать лицо Субина напротив, чья улыбка потихоньку гаснет. — Конечно, — зачем-то тише повторяет Енджун и отворачивает лицо. В этот момент к ним подплывает официант, разливает вино и Енджун хватается за бокал с таким рвением и нетерпением, словно не пил всю жизнь не то что алкоголь, а, в целом, воду. — Жарко, да? — спрашивает он с усмешкой, оттягивая ворот футболки. — Немного… — Субин, пригубив вина, несколько секунд внимательно наблюдает за ним. — Все нормально? — Конечно! — Опять это слово, разве что поменялась интонация на наиграно-веселую. — Все хорошо! — заверяет Енджун и зачем-то – как дурачок – поднимает большой палец вверх. Субин изгибает одну бровь, склонив голову набок. — Хорошо… — повторяет он. — Расскажешь мне что-нибудь? Енджун разминает шею и смотрит куда угодно, только не на Субина. — Что именно? — уточняет он с выдохом: по всему его телу прокатывается волна, которая, взбудоражив его, оставляет его одновременно с туманным чувством и твердым обещанием вернуться. — Что угодно… — Например? — Чхве Субин?! — Визг раздается за спиной Енджуна в ту секунду, когда его тело вновь рождает волну на его плечах, которая ощутимо пробегает до самых пальцев ног. — О боже мой! Не совсем. Чхве Субин – точно не бог. Даже не близко. И никому явно не принадлежит. — Да, я, — тем не менее, отзывается Субин, с неожиданно лукавой улыбкой, и откидывается на спинку стула, чтобы рассмотреть приблизившихся к нему трех омег. Явно блогеры или инфлюенсеры, каких сейчас развелось, которым открыты двери дорогих ресторанов, но не хватает манер не липнуть друг к другу и к людям вокруг. Енджун поджимает губы. Лишенный внимания, он думает, что ему обидно, что его не узнали, но, когда он смотрит на этих улыбчивых омег, жадно пожирающих глазами Субина, нечто, притаившееся глубоко в нем, выводит его на еще неизвестные ему эмоции. И Енджун рад бы высвободить их, но он – популярный айдол, в людном месте и в нем слишком много алкоголя. Последнее могло бы ему помочь, если бы он – опять же – был сейчас один. Наверное. Отвернувшись от Субина, который старательно рисует на протянутых омегами плакатах его фильмов автограф, Енджун проглатывает вино и морщит нос из-за новой волны мурашек, сконцентрировавшихся в области поясницы. — Прости, — улыбается Субин, как только омеги уходят. — Все хорошо, — улыбается в ответ Енджун, но улыбка у него получается дебильная. Он сам чувствует это. — Они милые… — Да… — Субин смеется. — Честно говоря, когда я ушел в актеры, я был уверен, что как таковых фанатов у меня не будет, но… Оказалось, что их много. Везде. — Ты можешь проводить фансайны. — И что я буду на них делать? — Что угодно? Мы же все в конечном итоге просто развлечения для них. — Мне бы не хотелось так думать. Например, я слушаю вас, когда мне грустно. Ну, вот. Теперь Енджун чувствует себя глупо. — Ну, может, — мямлит он, — не только развлечения, ладно… Субин мягко смеется, фиксируя взгляд на нем. Енджун снова смущается и отворачивается в попытке это скрыть. К счастью, в этот момент к ним подходит официант и добрых десять минут вертится вокруг их стола, расставляя блюда и наполняя бокалы. — Ты что-то хотел мне рассказать, — напоминает Субин, хватаясь за вилку и нож. — Я… уже не помню. — Вспоминай. Енджун вздыхает и, поколебавшись, начинает говорить обо всем: о репетициях, о Бомгю, Тэхене, Кае, о каждом по отдельности, о покупках для них, о проектах и многом другом. Субину почему-то интересно все, каждая мелочь, как если бы он был настырным журналистом, которому дали задание разложить их жизнь на мелкие-мелкие детали. Это подкупает. Настолько, что Енджун даже забывается на секунду-другую и, заглядывая в темные глаза Субина, ощущает себя так, словно они тут одни и их столик парит где-то в абсолютной темноте. — Я думаю, тебе пойдет такой концепт, — говорит Субин, когда Енджун заканчивает рассказывать о предстоящем альбоме группы. — Крылья ангела и все прочее… — Наверное, — вяло соглашается Енджун, опуская взгляд на его руки: мускулистые, большие с длинными пальцами. — Не то чтобы у нас спрашивают. — Мне кажется, потерпеть осталось немного… Субин берет бокал и, пригубив вино, облизывает губы. Енджун машинально переводит взгляд выше: на мягкую улыбку, на влажные после вина губы, и в этот момент по спине его бьет неприятным чувством, словно кто-то двинул по нему тяжелой подушкой. Он резко хватается за стол и, собирая в кулаки скатерть, прикрывает веки. Не успевает он осознать это ощущение, тело одаривает новым: оно словно бы невидимой нитью разрезает само себя на две части, которые тут же начинают движение в разные стороны. Очень знакомые ощущения. Которые должны случиться с ним только через месяца два. Нет, вряд ли. И пока в глубинах сознания – точнее, в ее остатках, не подавленных алкоголем – самое очевидное и самое простое кричит, желая получить от него капельку внимания, Енджун, не желая в этом себе признаваться, перебирает в голове все варианты, начиная от непереносимости какого-то алкогольного напитка до отравления и даже затянувшегося джетлага. — Енджун? — обеспокоенный голос Субина выводит из его оцепенения. — Что с тобой? Ты побледнел… — Я… — Енджун смотрит на него круглыми глазами. — Я… отойду. В уборную. — Хорошо? — полувопросительная нотка вплетается в его голос. Субин не сводит с него выразительного взгляда. — Может, мне… проводить или… — Нет! — Енджун произносит это слишком резко, из-за чего Субин, кажется, пугается еще больше и удачно прирастает к стулу. — Я сейчас, ладно? — Енджун выдавливает улыбку. — Я сейчас вернусь. Он хватает телефон и быстрым шагом – борясь с диким желанием броситься бежать – направляется в туалет. Дверь хлопает за ним, кондиционеры над широким на всю стену зеркалом бьют холодным воздухом по вспотевшей коже. Енджун наклоняется над раковиной и, громко дыша, смачивает водой шею и щеки, после чего, как будто бы придя в себя, открывает приложение отслеживания циклов, и какое-то время просто пялится в экран. По расчетам до следующей течки, как минимум, пара месяцев точно. И даже если взять в расчет не особо здоровый образ жизни, перелеты и прочее, или банальную такую злую шутку организма, сдвиги обычно не были настолько… радикальными. Чтобы вот так уже спустя недели… и так резко? Без разбега в пару дней как подготовку и напоминание? Без обычных изменений в привычках и аппетите? Что?! Он открывает другое приложение и измеряет пульс, дыхание и прочее-прочее, пока смартфону это не надоедает и он присылает полюбовное уведомление о том, что «учащенное сердцебиение и такой-то процент насыщения кислородом может свидетельствовать о возможной острой фазе…». Продолжение Енджун даже не дочитывает. Как бы он ни пытался себя успокоить, течка действительно началась. Прямо сейчас. — Ну, спасибо! — выдыхает он громко и какое-то время стоит, наклонившись над раковиной, пока еще функционирующий мозг не напоминает о брошенном в зале Субине. — Блядь, — очередной выдох. Енджун выпрямляется и потерянно оглядывается: ему срочно – срочно! – нужно найти подавители, иначе он не сможет даже добраться до отеля. Минуты уходят на то, чтобы изучить дорогую блестящую позолотой уборную. Их тут нет. Затем он начинает приставать к каждому заходящему в туалет омеге со своим ломанным английским. Ни у первого, ни у последующих подавителей не оказывается. Весь в испарине Енджун просит о помощи. Омеги с сочувствием в глазах обещают поискать в ресторане и исчезают, либо не найдя, либо забив на него тут же, как оказываются в коридоре. Именно этим вечером солидарность перестала иметь значение? Или это у богатых так? Телефон тем временем вибрирует, оповещая о сообщениях от Субина: «ты в порядке?», «мне подойти?», «Енджун?». Волосы прилипают ко лбу, а весь выпитый алкоголь перестает ощущаться – тело занято другой более масштабной проблемой. Енджун тяжело сглатывает, держа руки под струей холодной воды. Он уже даже не ощущает ни рук, ни ног, не может разобрать собственных мыслей, телом вот-вот и овладеет одно единственное желание, которое в какой-то момент начинает казаться ему мерзким и нездоровым. Но выбора особо нет, деваться некуда. Нужно просто выйти к Субину, признаться в позорной проблеме, которая застала его врасплох, таким образом, пополнив его коллекцию историй о непутевых омегах, и как можно скорее оказаться в постели. Подальше от всех. От него. Он разворачивается к двери аккурат в тот момент, когда та приоткрывается и Енджун видит худощавого брюнета примерно его роста в серой спортивной форме. Мгновенье, и он осознает, что это – Линн, один из сольных исполнителей из их компании, который какое-то время тренировался вместе с ними. — Линн! — восклицает Енджун. — Господи, Линн! Ты здесь?! — Привет, Енджун. Здесь. У меня фотосессия. — Любитель сутулиться, он приподнимает голову, чтобы внимательно изучить его. — Выглядишь неважно. — Да… Послушай. — Слушаю, — с добродушной усмешкой откликается он и тут же добавляет: — И уже знаю. Прошептали твою проблему… Один из официантов побежал искать по персоналу, перехватил его у дверей. Линн выуживает из кармана блистер. — Только это «Крейд», — облокотившись спиной о столешницу, говорит он и смотрит, как Енджун глотает две таблетки подряд. — Хэ-зэ, как они тебе… — Вообще поебать! — между глотками воды из-под крана, выдыхает Енджун. — Мне нужно хотя бы добраться до отеля. — Ну, смотри сам, только не борщи. Меня «Крейд» не берет вообще, только желудок ноет. — А на чем ты? — уточняет Енджун, выцарапывая еще таблетку. — «Аспид»? — Естественно, — усмехается Линн. — Наши другими и не снабжают. Хотя я не против «Дабойи», у них вкусы есть разные, и помогало мне, когда в старших классах учился… Но сейчас, кажется, я крепко сижу на «Аспиде». Запив еще одну таблетку, Енджун прикрывает веки и, выпрямившись у раковины, замирает. Проходит какое-то время. Енджун открывает глаза, Линн проверяет наручные часы. — Ну, че, ты как? — участливо интересуется он, хотя интонация у него все еще неподходяще спокойная. — Дышать можешь? — Ты меня чувствуешь? Типа… сильно? — Ну, немного, — смеется Линн. — Но для них – это… мно-о-ого. — Блядь. — Я так понимаю, не по расписанию? — Да, — кивает Енджун. — Может, перелет так сказался? — Не знаю, не уверен... — А когда у тебя течка была в последний раз? Енджун поджимает губы, прежде чем ответить: — Как надо. Где-то недели две тому назад… Линн присвистывает. — Еба-а-ть… Слишком быстро. — Ага. — В первый раз так? — Ну, да, бывало, что случалось на неделю раньше, но никак не через недели. — Не повезло, — тянет Линн. — Вызвать тебе такси? Ты один? — Нет. — Енджун, ощущая, как в голове начинает проясняться, тянется к бумажным полотенцам, чтобы в сотый раз вытереть пот с лица. — С Субином. Линн замолкает, дергает бровями. — Других альф рядом сегодня не было? — Нет..? — И рядом с другими альфами такого не бывало? Енджун тяжело сглатывает. — К чему ты клонишь? — Ну, может, ты на него так реагируешь..? Енджун оторопело смотрит на него. Мысль, прозвучавшая вслух, кажется ему безумной. И смехотворной. — Я не… — Он хочет ускользнуть, соврать, но внимательный взгляд Линн с хитринкой приковывает к себе, и он быстро ему сдается. — Я не думаю... — Знаешь, — Линн наклоняется к нему, — бывает вот так накатывает, когда к альфе не ровно дышишь. — Я… — Енджун борется с остатками желания спорить с каждым словом, что слетает с уст Линна. — Я дышу абсолютно ровно рядом с ним. — Правда? — Линн улыбается ему. — Ты в этом уверен? — Это же Субин! — восклицает Енджун, как будто этого должно быть достаточно, чтобы закрыть тему. — Субин, понимаешь? Ты же с ним делил комнату даже… — При чем тут это? — смеется Линн. — При том, что… Я знаю его почти всю жизнь… — Как это отменяет тот факт, что он – альфа? — Не знаю, — устало изрекает Енджун и, выкинув шарики из влажных бумажных полотенец в урну, возвращает мятый блистер Линн. — Есть смысл искать «шилд»? — Никакого! — усмехается Линн. — Мы тебе еле подавители нашли, о чем ты… — Впервые сталкиваюсь с тем, что нет ничего ни у кого… Линн хмыкает. — Здесь много тех, у кого рецептурные, такими делятся с неохотой. Добро пожаловать в мир богатых. — Я тоже вроде как не бедный сейчас. — Ты платишь за это телом, рожей и голосом, — мурлычет Линн. — Ну, и... иностранцы! Не слишком приветливы к нам, как обычно, я уверен, у кого-то точно были подавители обычные, просто не захотели делиться... Ладно, мне нужно идти, иначе этот юный музыкант меня сожрет. Енджуну тоже вообще-то пора, но ему хочется еще немного времени с кем-то, кто в состоянии его в эту секунду понять. — Что за музыкант? — Знакомый продюсера, хочет написать мне песни. Я их уже слышал, так себе… Пытается теперь уговорить меня ужинами. — Понятно. — Ты точно в норме? — помолчав, уточняет Линн. — До отеля доедешь? — Да, да… — Ладно тогда! С тебя должок! Енджун кивает ему на прощание и, приведя себя в относительный порядок, тоже направляется к двери. Глубоко вдохнув и резко выдохнув, он толкает дверь уборной. Слабая надежда, что этот вечер больше не принесет сюрпризов, тает в ту же секунду.