Last Christmas

С той минуты каждый день из отведенных двух недель я, кажется, утопал в снежном веселье. Все было не совсем так. Хотя Мик и сказал, что это легко, лишь коснувшись губ друг друга, мы остановились. Не так сразу. Не так неожиданно. Он ушёл спать, а когда выспался, вдвоём мы вышли в город. Я почти не помнил тех часов, что ждал пробуждения, но запомнил зачем-то ярко, по-человечески, а не безликой записью, как сидел за его спиной на мотоцикле, и мы мчались куда-то в ночи. Город, что когда-то напугал меня своей тёмной душой, сейчас раскрывал объятия. Здесь было много красоты, рождённой прошлым. Но Мик, очень тихо, почти на ухо, рассказывал о совсем другом прошлом. О своём. О том, с кем, где и почему приходилось говорить, драться, мириться, убегать от полиции… Почему-то почти всегда это было смешно, и я смеялся, хотя после, беря его за руку, признавался, что, в действительности, все это ужасно. Каждый день узнавая все больше, я и сам говорил слишком много такого, какого, наверное, не должен был. Наконец, не говоря этого вслух, оба мы знали друг о друге самое неприятное: даже и осознавая, что привязались к тем, к кому не следовало, мы не можем отпустить. По недоговоренным словам, взглядам, вздохам, по тишине и по мрачности рядом со старой башней, я медленно понял, что Стамп не просто так не покинул головы Мика. Когда-то он владел ей. И не только ей, но и всем, совсем всем, что только было в Мике. Как будто не оставляя места мысли, что может быть по-другому. И, в самом деле, я почти и не замечал того, что все стало действительно легко. Целовать тайно, пока никто не смотрит. Целовать в окружении снега. Целовать на узких ступеньках. Целовать в тихих, уютных кафе. И, конечно, в тишине дома. Прижиматься, сдаваться теплу и сладости рядом. Бессмысленно, но радостно казалось, что в этом есть намного больше, чем просто действия. Что это лишь часть, лишь логичное продолжение прогулок по городу и слишком честных слов. С каждым днем мне было все труднее поверить, что все это — лишь случайность. Что мы могли не встретиться. Ещё меньше мне верилось, что именно он, Мик, был тем, кто когда-то вовлек меня в такой ужас. И в то же время, когда я смотрел ему в глаза и снова видел в них память о Стампе, понимал, что это не мог быть никто другой. И даже, что так лучше. Он похитил. И он ужаснул. И он ужаснулся. И именно поэтому теперь все так, как есть. И от этого переплетение только теснее, только ярче. Есть привлекательное в опасности и в печали. Есть красота во тьме, решившейся повернуться к свету. И в том, что эта тьма когда-то решилась оттого, что встретила тебя, и теперь… Шепчет, что не знает, сожалеть или радоваться. Ведь без этой встречи ничего бы не было. Даже если эта встреча состояла из похищения и поочерёдного сидения в чемодане. А я и сам не знал, что ему ответить. Хотел бы я, чтобы похищения никогда не было? Сейчас, спустя столько лет, кажется уже, что и нет. Хотя когда-то так мучительно было думать о том, как глубоко я поверил лжи, и как много потеряло искусство… Обнимая Мика в темноте его спальни, я уже не верил, что это случайность. Хотя, разве даже моя первая встреча с Сергеем не была маловероятной случайностью? И, в конце концов, оказалось, что сложнее всего верить тому, что время вышло. Две недели новогодних каникул закончились. Прощаясь, я чувствовал растерянность и печаль. Как будто слишком привык. Или слишком полюбил эти откровенные, бесстыдные дни. — Прибегай ещё, если захочешь, — он тоже прощался со мной печально. — И ты приезжай. Обязательно, — шёпотом сказал я.

***

И вот, я вернулся из безоглядных каникул домой. Тихо вошёл в ставшую совсем чужой квартиру. Из комнаты, весь растрепанный и потерянный, будто вышедший из тяжёлого сна, появился Сергей. Он поднял глаза на меня. И мы застыли, не зная, что сказать друг другу.