Парадокс Тесея

Я чувствовал, что все еще переживаю прошлое, которое больше не было ничем иным, как историей другого человека. Марсель Пруст. В поисках утраченного времени

Щелкнув наручниками за его спиной, они швырнули его в камеру прямо на пол. Как и любой ритуал, арест выглядит кинематографично. Они хватают тебя, прижимают к стене, фотографируют, светят тебе в лицо, бьют по селезенке. В мире существует ограниченный набор движений и мыслей. Если бы не приключения, обещающие некоторое разнообразие, можно было бы сойти с ума от скуки. Он бы вскрывал себе вены или спрыгивал с высоких зданий просто для того, чтобы провести день. Возможно, именно по этой причине он сделал это однажды на Галлифрее, но он не уверен. Первая жизнь искажена в его сознании. Он столько раз пересекал собственную временную линию, что некоторые из его ранних воспоминаний превратились в пюре. — Суд состоится завтра, — сообщили ему. Он кивнул сам себе. Судебный процесс мог бы состояться сегодня, но власти хотят собрать прессу и публику, устроив запоминающееся шоу, которое понравится толпе и позволит людям на время забыть о том, что правительство планеты не уберегло свое главное сокровище. — Никто на Бортроме не согласиться стать твоим адвокатом, — продолжили злорадствовать в его спину. — Полагаю, ты точно знаешь, что тебя ждет. Он снова кивнул: он знал. — У нас семнадцать видов смертной казни, — уровень злорадства взлетел под потолок. — Врач сказал, что у тебя два сердца. Я лично берусь выковырять их ложкой. Мы будем распутывать твой труп по волокнам, пока не найдем кристалл. Может быть, ты еще какое-то время будешь жив. Ему надоело валяться на полу, удовлетворяя чужой садизм. Он был готов удовлетворять только свои собственные потребности. — Отлично, — сказал он. — Болезненная смерть всегда меня бодрила. А пока могу я попросить чашечку кофе? На него фыркнули, ничего не ответив; ботинки на толстой рифленой подошве совершили разворот к дверям. После дрожи воздуха он услышал шелест сомкнувшихся дверных панелей, затем в его уши просочились электронные писки замков. В коридоре, судя по скрипу мармолеума под грузом тяжелых шагов, выстроилось шестеро. Кто-то отдал приказ, на который отозвался синхрон голосов. Люди промаршировали по коридору, заняли позиции по периметру и замариновались в относительной тишине; он представил себе бессмысленные солдатские физиономии, в свое время он достаточно на них насмотрелся в ЮНИТ. Теперь он самый важный заключенный на Бортроме. Ухмылка разъела половину его лица. Его сегодняшнее тщеславие было удовлетворено, а о завтрашнем тщеславии он подумает завтра, когда окажется далеко от планеты, которую он когда-то случайно создал. Конечно, они никогда не узнают об этом, иначе проявили бы к нему большее почтение. Металл наручников вонзался в его запястья тяжелым холодом, сдирающим кожу: офицер, который нацепил на него браслеты, намеренно сжал их сильнее. — Дикари, — он наморщил нос, — неужели нельзя использовать технологию? Они могли бы имплантировать в его череп чип слежения, который взорвется, если он сбежит, и ему не пришлось бы сталкиваться с варварством, уместным лишь в ролевых эротических играх. Бортром добился значительного прогресса с тех пор, как он посетил планету ребенком, их дизайн космических аппаратов и инженерные достижения известны по всей галактике. Но методы работы правоохранительных органов все еще сравнимы с какими-нибудь джудунами или земной инквизицией. Конечно, это только на руку ему: с взорвавшимся черепом он не успел бы регенерировать, хотя он, несомненно, продолжал бы какое-то время бегать, как курица; его способность выживать поражала его самого. Он выкарабкался к низкой койке и оперся руками об ее жесткий край; звякнула цепь наручников, ворчание вывернутых суставов отозвалось в плечах и спине. Он оттолкнулся и одним рывком вскочил с пола на ноги. Перевел дух с шипением, размял шею, уставился в нейтральный свет — ни слишком яркий, ни слишком тусклый; пожалуй, он перегнул палку в сравнении с инквизицией. Настоящие инквизиторы уже вырвали бы у него ногти, пытаясь добиться признания (он знал это не только анекдотически), а добрые служители закона на Бортроме только допросили его и тщательно обыскали. — Недостаточно тщательно, — пробормотал он. Ухмылка рассеялась по губам. Он проверил кончиком языка заполненную каверну второго моляра своей верхней челюсти. Этим дуракам следовало бы получше осмотреть его зубы, а не подвергать его унизительному свечению фонариком в задний проход. Всех этих раздражающих вещей удалось бы избежать, если бы он нанял для дела команду профессиональных воров, но он решил лично украсть кристалл. В последнее время в нем поселился какой-то сумрак, скользящий то к скуке, то к усталости. Вселенная начала казаться ему пустоватой. Он огрызался на нее злодеяниями, но они не приносили обычного удовлетворения. Жестокостям не хватало зрителя. Отбросив неуместные мысли о посещении огромного космического корабля, заспиртованного у черной дыры, где было бы нечего делать, где все, вероятно, давным-давно умерли, где никого не осталось, кроме кучки плохого оборудования под названием Киберлюди, где только искусственная полночь, поддельные звезды и очень мертвая ты в своем миленьком платьице, с твоим раскрашенным личиком и отвратительным желанием измениться, нет, не измениться, а предать себя, чертова ты сука (он получил свой поцелуй в спину, которого так хотел, и мысль о том, что у него была эрекция, вызванная версией его самого, мягко тлела в теплом уголке его сознания), он выбрал небольшое прибыльное приключение, которое принесла ему на серебряном блюдечке Финси. — Дом Дайн, — сказала она, — готов заплатить миллиарды за Таафеит Тридеви. Мы могли бы украсть его вместе, а затем разделить сумму поровну. — Зачем мне делиться с тобой теперь, когда у меня есть информация? — удивился он. — Со времени нашей последней встречи ты не только ослепла, моя дорогая, но и поглупела? Зеленые алмазные стекла ее очков ярко сверкнули, как настоящие глаза; он рассмотрел это даже на мониторе (у нее хватило ума не встречаться с ним лично). — Я обожаю тебя, — сказала она почти с придыханием. — Ты все еще самое злобное создание, которое я когда-либо встречала. Улыбка пощекотала уголок его рта. — Лесть откроет тебе любые двери. Ладно, скажи мне, зачем ты мне можешь понадобиться? — Ты не знаешь, с кем иметь дело в Доме Дайн, — сказала она. — А у меня там есть свой человек. — Я могу иметь дело с кем угодно, — пожал он плечами. — Ты, наверное, помнишь, что я могу быть очень убедительным. — Все в Доме Дайн проходят тренировку по сопротивлению психической атаке. — Она поднесла бокал с малиновым вином к своим пурпурным губам, мелькнул рукав фиолетового платья (она всегда умела выглядеть эффектно). — А если ты появишься там без моего сопровождения, тебя захватят в плен и будут убивать до тех пор, пока у тебя не закончатся регенерации. Бровь взлетела к кромке его волос. — Зачем им это делать? — Они получат информацию о том, что ты опасный террорист, в ту же секунду, когда я умру. — Ее белое горло дрогнуло от малинового глотка, и он мог бы поклясться, что она подмигнула ему за зеленым стеклом. — Это бандиты под прикрытием банкирского дома, они не церемонятся в методах, знаешь ли. — Я пошлю кого-нибудь с кристаллом вместо себя, — снова пожал он плечами. — Любого загипнотизированного дурака, который не проходил никакой тренировки. — Мое доверенное лицо будет разговаривать только со мной. — У меня есть твой биологический код, — напомнил он ей, перефразируя «мы трахались» как можно деликатнее. — Я могу сделать твоего клона. Я могу сделать робота в форме тебя. Помимо прочих нужд, я уверен, что даже робот отсосет член лучше, чем ты. — Ах, ты задел мои чувства, — она приложила руку к груди, ее длинные острые ногти брыкнули свет фиолетовым лаком. — Но забавно слышать это от кого-то, кто не может найти клитор, даже если уткнется в него носом. Брось стараться, любимый, я уже выиграла. Ты не знаешь девичьей фамилии моей матери. — Что? — он моргнул в монитор, не успев возмутиться несправедливостью обвинения (она лишилась чувств от оргазма, когда он вылизал ее). Ее пурпурные губы прочертили извилистую линию. — Это пароль. — Я могу выяснить его через минуту, — он недоуменно нахмурился. — Финси, ты не можешь быть настолько глупа. — Конечно, нет, — проговорила она с самодовольством. — Ты не знаешь пароль. На самом деле ты ничего не знаешь, только о предложении сделки. Попробуй провернуть ее без меня, и ты труп. Вспышка ярости обожгла его на долю секунды, затем он расхохотался; в этой регенерации, в этом теле, он был тем, кто смеялся только над ужасными вещами. — Вот это моя девочка, — сказал он. Она отсалютовала ему бокалом, малиновый диск вина покачнулся. — Я училась у Мастера. Он поискал в себе сожалений о том, что не взял с собой Финси. Он уважал ее способность мыслить за гранями традиционных конвенций, и раньше, когда у нее были глаза, ему нравилось видеть в них свое отражение. Но он ничего не мог поделать с чувством раздражения, которое она вызывала в нем. Он пытался убить ее, а она отказалась умирать, и досада отвердевала в нем с каждой новой встречей. Какая-то часть него считала, что ее смерть была фиксированной точкой во времени, но он был недостаточно сумасшедшим, чтобы убедить себя в этом. Это тоже его раздражало. Теперь он зависит от ее спасательной операции. Он ненавидел быть благодарным каждому запасному плану, который держал в рукаве на случай провала основного плана (его запасные планы пропускали воздух через легкие, он даже давал себе труд запомнить их имена как наиболее выдающихся полезных инструментов, которые он использовал). Основной план в этот раз был очень прост — он не собирался попадаться. Предатель в рядах планетарной администрации, получив от него кругленькую сумму, сообщил ему неверную информацию, и он столкнулся с многослойной системой охраны объекта, к которой был не готов. Предатель предал его, кто бы мог подумать. Возможно, разумнее иметь дело с честными людьми, которых всегда можно запугать, загипнотизировать или обмануть. Он расслабился, он был слишком щедрым, и он даже не успеет убить негодяя. — Телепузики, Телепузики, где вы? — он поблуждал взглядом вокруг. — У нас есть новая игра! Кто первый найдет скрытый предмет? Вмонтированный в потолок под прикрытием плинтуса, на него уставился ледяной глаз видеокамеры; второй поблескивал рядом с унитазом (это уже просто безвкусно). Он поднял голову и улыбнулся очень медленно, очень широко, зная, в какую ярость это приведет его тюремщиков. Он мог бы избавиться от наручников, черт, он мог бы свернуть шею офицеру, который втолкнул его в камеру, но не стоит возбуждать подозрения раньше времени. Он вытянул ноги на койке, подпер холодную шершавую стену затылком и просканировал себя на предмет двойного дна. Возможно, подсознательно он хотел, чтобы неудача сделала его приключение более интересным. — Может быть, — признался он себе. Если его сердца выковыряют ложкой, это разгонит вязкую жижу скуки, застоявшуюся в его венах. Когда он выберется отсюда, нужно будет завоевать какой-нибудь мир — это на время займет его. Он подумал о Кетоле, воспоминания о котором все еще сглаживали острые углы, которые Война времени приобрела в его сознании. Он подумал об Авто 4, который тоже кое-чем ему обязан, как и Бортром (боеприпасов, которыми торгует планета, хватит на несколько тысяч войн). Он подумал о Пелтраксе, еще одном из своих невольных творений; планете, разграбленной собственными обитателями, ненасытными в своей глупой жадности, способными только пожирать, пожирать и еще раз пожирать ресурсы. Взгляните теперь на этот цветущий мир, который совершил открытия в области чистой энергии, почти сравнимые с Галлифреем. Недостаточно, чтобы создать Око Гармонии, но достаточно, чтобы начать строить империю, которая покроет половину Вселенной. Это солиднее, чем кража кристаллов, не так ли? Он мог бы завоевать Пелтракс, но у него не было настроения мириться с бюрократией, в которую неизбежно вырождается империализм. К власти прилагается каторжное чугунное ядро из утомительных обязанностей, это не одно сплошное развлечение со взрывами, геноцидами и агонизирующими криками, повторяемыми для его удовольствия. Обдирая кожу, наручники зазвенели за простором его спины, и это были единственные звуки, которые он слышал. Он все еще не привык к тишине внутри своего черепа. Он слушал грохот между своих висков больше девятисот лет, тишина обрушивалась внезапно, лишая его ощущения своего «я». Она топила его, он захлебывался тишиной. Он вдруг перестал понимать, что он здесь делает. Он поперхнулся глотком воздуха, чувствуя, как петля паники сжимает его горло. Он стиснул глаза, хватаясь за первое знание о себе. Память бросила его в черную дыру в момент декомпрессии. — Нет, нет, нет, — прошептал он, задыхаясь, но было слишком поздно. Он столько раз пересекал свою собственную временную линию, что некоторые из его воспоминаний потеряны навсегда, а другие сделались для него посторонними (думал ли он об этом сегодня?). Но есть воспоминания, которые он переживает во всей их полноте, как может только Повелитель времени. Все временные линии существуют для него одновременно: прошлое, настоящее и будущее сталкиваются в одной точке в абсолютном величии. Каждое мгновение его жизни происходит с ним прямо сейчас. Прямо сейчас его рука тянется к пульту, выжимая каждую унцию сил из умирающего тела, чтобы он мог что-то сделать, пока не начнется следующая регенерация. Его рука весит как планета. Пробел в уравнении Вселенной, который люди называют черной дырой, меняет его. Каждая клеточка того, что было им, взрывается, скручивается, деформируется, вместо этого появляется искривленное пространство; здесь нет ветра, только электромагнитные колебания, некоторые из них — его мозг, хаос битов информации, гравитационное красное смещение. Он даже кричать не может, поэтому молится. Он молится, чтобы не забыть имя Доктора, он молится вернуться к Доктору, вернуться и уничтожить его, отомстить… Восьмое тело, подсказала ему память. Ты помнишь восьмое тело? — Восьмое тело, — слова застучали у него между зубами. Восьмое тело живет немного дольше седьмого… Усилием воли он создал в своем мозгу мощную психическую волну, она сотрясла его во внешней реальности (он почувствовал, как ударился затылком о шершавую стену). Волна вытолкнула его из воспоминания о той мучительной регенерации (обо всех регенерациях, между которыми проходило меньше пяти минут) и швырнула его в перепутанные ярды музыки и алкоголя. Розовые, зеленые, голубые неоновые зигзаги вспыхивают в полутьме. Он слышит голос, знакомый голос, единственный важный из всех голосов. Он в баре на задворках какой-то галактики. Он принял путь, выбранный его ТАРДИС, за свет. За стойкой бара покачивается силуэт в шляпе, его зонт разделяет пространство между ними. Перед ним стоит бренди, перед Доктором — стакан с чем-то таким, что отправляет его на десять шагов вперед. Доктор выглядит слегка захмелевшим. Он щелкает пальцами в избыточном жесте, говоря: «Помолчите». Здесь слишком много клиентов, которые едва слышат его голос, а без зрительного контакта давление на чужую волю ослабевает. Он посылает раздраженный приказ своей ТАРДИС, и это заставляет людей замолчать. Доктор улыбается в свой стакан, и в рассеявшейся тишине, среди окружающих их оцепеневших болванов, включается радио. Музыка говорит: «Мои руки чисты, мое сердце так чисто. Мир болен, а я лекарство». Доктор смеется над ним. Доктор всегда смеется над ним, это любимое хобби Доктора. Он орет. На Доктора, на радио, на проклятую вселенную. Черный бархат, в который он облачен, кажется неуместным и старомодным. Он пытается понять, в чем он нуждается. Это определенно не Доктор (его бледно-серый взгляд проходящего мимо, отстраненного человека, его печальный и насмешливый изгиб губ, его шотландский акцент и дурацкий зонт). «Все, что мне нужно, — это немного больше власти». Доктор съезжает вниз с высокого стула, невозмутимый и непостижимый, ласковый, как тигр в земле обетованной. А он все еще кричит, потому что Доктор никогда его не слышит, потому что Доктор иногда его не помнит, потому что Доктор всегда убегает. Доктор всегда убегает прямо сейчас. Может быть, он плохо помнит свою первую жизнь, но этого он никогда не забудет, каждый уголок его разума забрызган этими воспоминаниями. «Кощей, мы больше не можем строить совместные планы». — Кощей, — Доктор похлопывает его по плечу, прежде чем исчезнуть. — Рад был встретиться. Доктор похлопывает его по плечу, как будто они школьные друзья, бывшие одноклассники, бывшие коллеги или кто-то еще столь же незначительный. И Мастер перестает кричать. — Убери от меня свою чертову руку, — шипит он. — Не смей снисходить до меня, — шипит он. — Ты думаешь, я сумасшедший, не так ли? Помни, по крайней мере, помни, что я опасный сумасшедший. Лицо Доктора внезапно двоится, он отщелкивает раскатистую шотландскую букву «р»; его глаза были бы тьмой, если бы не были чем-то другим. — Любой, — говорит Доктор, — кто хоть отдаленно интересен, так или иначе безумен. Доктор уходит, не прочитав ему лекцию, не приведя людей в чувство, не попытавшись что-либо изменить. Он бы вмешался, сотвори Мастер нечто ужасное. Но мелкие жестокости… Всегда где-то происходят мелкие жестокости, как всегда где-то время пить чай. Час жестокостей и час чаепития обычно совпадают. Ты не можешь вместить в себя жизнь целиком и полностью, жизнь всегда больше изнутри, чем снаружи. И Доктор в тот раз прошел мимо. Доктор был таким в своем седьмом теле, не равнодушным, но проходящим мимо, как вежливый незнакомец. Или, может быть, он всегда был таким, и Мастеру лишь иногда удавалось схватить его за подол одежды, развернуть лицом к себе, увидеть старую потрепанную грошовую нежность… Он стиснул глаза, перебирая миры для покорения, как карты в колоде. Он подумал о Фелиции, наркопритоне в культурной обертке; это была его любимая планета, он не совершил на ней ни единого преступления, не считая тех, которыми торговали местные жители. Ментальная география Фелиции, с ее лиловыми полями «шалфея прорицателей», сочленением среды и элемента (серебряные полоски плутонианского нюберга украшали стены правительственного здания, одновременно их можно было вдыхать), дарила ему ощущение самоосознанности, которое не снилось ему с того времени, как черная дыра разобрала его на части и собрала в новом порядке, попутно он потерял такие важные детали, как синонимичность с собственным рассудком. Артификация счастья, которой достигли на Фелиции, была беспрецедентной. Он мог бы выжечь ее пейзажи из мироздания, чтобы полюбоваться красивыми завитками дыма, а затем избрать амнезию и отрицание. Он мог даже создать что-нибудь вместо того, чтобы разрушать. Однажды он увлекся культивированием виноградников. Он сам сделал вино, бокал которого предложил Коулу после того, как тот собственными золотыми руками создал расу роботизированных психопатов, застрявших между далеками и киберлюдьми. Это привело мальчика в ужас, разбило его маленькое человеческое сердечко… Мысль превратила воздух, который он вдыхал, в острый нож, и он поспешно затолкал Коула в лабиринты своей памяти, на самые глубокие нижние уровни, которые держал под самым надежным контролем. Достаточно абсурдно, но кто-то мог бы подумать, что он отрастил в себе совесть, как лишнюю конечность. Он прислушался к Времени. Оно сказало ему, что Финси начинает запаздывать. Следующий план был прост — она должна была спуститься на орбиту, проскользнув между патрулями, охраняющими космическую границу Бортрома, и обстрелять из точечного оружия ту часть тюрьмы, в которой собраны обычные заключенные. Его охрана будет брошена на место взрыва. Кто-нибудь заглянет проведать его, он убьет человека и исчезнет в создавшейся неразберихе, пробегая по великолепным обугленным пейзажам мимо жертв и разрушений. Он оставил ТАРДИС рядом с тюрьмой на случай, если его схватят. После этого ему нужно будет только улизнуть от систем слежения Борторома, которые были созданы Винвоччи. От них не спрячешься в Вихре времени, но он заранее выбрал микроскопический разрыв в ткани реальности, который станет его убежищем на несколько часов. После этого его след затеряется. Его нервы зудели от предвкушения побега, ему всегда нравилось скрываться в неизвестном направлении, оставляя своих врагов чесать затылки с идиотскими выражениями лиц. Возможно, Финси задерживается, все еще лавируя среди патрульных. Может быть, она решила заставить его поволноваться. Может быть, она долго красит свои гребаные губы, потому что у нее нет гребаных глаз, и этот гребаный процесс занимает гребаную вечность, а она хочет хорошо выглядеть для своего Мастера. — Или, может быть, она подставила меня, — проговорил он вслух. — Возможно, это сезон предательства, день рождения Иуды. Женщины, всегда эти женщины. Он сухо, угрюмо хмыкнул, вспомнив о коллекции дам, которым удалось причинить ему вред. Дама червей, пиковая дама… Этих сук было больше, чем может позволить себе завоеватель миров без ущерба для репутации. Было глупо думать, что Финси чем-то отличается от них. Влюбленность только усугубляет ситуацию, превращая их в фурий. — Если она не найдет меня, я найду ее, — пообещал он себе. — На этот раз одними глазами она не отделается. Он уставился в холодный блеск видеокамеры, приказывая своему тюремщику немедленно освободить его. Но то ли стена была слишком толстой, то ли человек тоже прошел чертову ментальную подготовку, через десять минут никто не снял с него наручники. — Почему все вдруг начали готовить людей к телепатической атаке? — сказал он. — Куда катится этот мир? Если версия обучения подтвердится, то его дела плохи. Его третий план, предполагающий массовый гипноз в зале суда с последующей перестрелкой охранников между собой, не сработает. Трех планов для выживания, конечно же, недостаточно. Следующего плана у него пока не было. — Я старею, — пробормотал он, неуютно ерзая на жесткой койке. Наручники лязгнули о выступы его запястий, сдирая лоскуты кожи. Руки и плечи онемели до каменной плотности. Тишина выдавливала мысли из его головы. Память прихотливо подбросила фрагмент его путешествия с Бригадиром Летбридж-Стюартом в параллельный мир. Доктор упорхнул с Земли, чтобы спасать котят и маргаритки, вплетая их в волосы Джо Грант, и ЮНИТ был вынужден отпереть его камеру. Он получил бутылку абсента, эрзац-свободу и наглядный урок. В том мире он встретил самого себя, замученного, умирающего. Альтернативная версия Бригадира и его подручные палачи превратили Повелителя времени в кусок мяса, окарикатуренный болью и слабостью. А он оставался Кощеем, даже не думая дрейфовать к Мастеру. Он сражался за Вселенную. Доктор бы похлопал его по плечу и угостил мармеладкой. Мастер убил его из единственного ведомого ему милосердия, хотя его тошнило от Кощея. Вселенная пережевала Кощея и выплюнула. Желчь воспоминания затопила его рот. Черная дыра многое отняла у него, но кое-что дала взамен. Люди уважают только ненависть. Тишину в коридоре разъял звук шагов. Он прислушался: идут двое. Он слушал и не мог поверить своим ушам. Голос, который он никогда не думал услышать снова. Его бока замерцали мурашками. Изумление выгнуло его корпус вперед. Дверные панели разъехались. В кайме желтушного света из коридора появилось два силуэта. Коренастый офицер, который хочет провести с ним сеанс вивисекции, и… — Твой адвокат, — омерзение офицера сместилось в сторону второй фигуры. — Нашелся тот, кто собирается защищать тебя. Что ж, на суде будет еще веселее. Он попытался расслабить горло и клацнул зубами. Он слышал о другом, из параллельной вселенной, но думал… — Привет, — светоносно улыбнулся Доктор и подмигнул ему.