Парадокс Тесея

— Потом моя ТАРДИС приземлилась здесь. Случайная среда, обычный полдень. Помнишь, нас привозили сюда детьми? Боруса хотел преподать нам наглядный урок, а это случалось нечасто. Обычно нам показывали пятимерные голограммы. А тут вдруг экскурсия в школьном автобусе. Ну, если бы у нас были экскурсии. И автобусы. И как если бы мы были детьми. Хотя мы были детьми. Мне было семьдесят, и я спал с игрушечным бронтозавром. Или с учебником трибофизики? Мы шли среди руин и серой пыли, в воздухе пахло так отвратительно, что меня вырвало. Или тебя вырвало? Я не помню. Но этот металлический привкус у меня во рту я до сих пор помню. Я помню, какой мертвой была эта планета. Но я приземляюсь на нее и понимаю, что это развитый мир! Нет, не развитый, успешный. Боруса привозил нас сюда, чтобы показать, как выглядит конец времени. «Вы никогда не должны вмешиваться, если временная линия окончена». Так почему Бортром процветает? Они даже не знают, что здесь уже тысячи лет не было никаких признаков жизни. Их новая хроника начинается с Войны времени. Когда я спрашиваю, что было до этого, у них вместо глаз туман. Планету вытащили из небытия, как кукольный домик, заставленный мебелью, на которой сидят игрушки. У Доктора были зрачки размером с астероиды. Мастер чувствовал, что у него тоже. Когда Доктор вошел в его камеру, он хотел попятиться, но уже подпирал стену лопатками. Он все равно вжался в нее, инстинктивно, автоматически, его рефлекс был нерушим, как у долбанной собаки Павлова. Мышцы на подбородке и скулах стянуло узлом. Его чувства Повелителя времени были сбиты с толку неправильностью происходящего. Джек Харкнесс вызывал в нем сходное чувство; изнутри него поднималась гримаса, неподвластный ему изгиб плоти, а его плоть пыталась… сблевать, да, сблевать. Он подумал: я на планете, созданной парадоксом, и смотрю на невозможное. Не невероятное, а невозможное. Что-то, чего не должно было существовать. Моя позиция наблюдателя поколеблена. Может быть, мне стоит убить его, чтобы это исправить. Доктор уселся напротив него на жесткую койку и смотрел на него, как будто он снова спит со своим бронтозавром. Они играли на улице, бегали, притворяясь, что у них есть детство. Доктор промахнулся мимо бордюра, упал и ударился. Из глаз вот-вот хлынут слезы. А Мастер должен… вероятно, он должен поцеловать его разбитую коленку и сказать, что все заживет. Как будто он когда-нибудь упустит возможность собрать слезы Доктора в пробирку и наливать их в свой утренний кофе. Он ждал встречи с этими слезами больше девятисот лет. Раз планета, два планета, раз человечек, два человечек, три миллиона или треть Вселенной. И все ради его слез. Мастер молился на них, Мастер дрочил на них. Доктор спятил или путает его с мертвой женщиной на Мондасе, которая разыграла безвкусный фарс, пытаясь вернуть солнца и холод Галлифрея. Умоляющие астероиды Доктора царапали его по лицу. Он оглядывал Доктора лихорадочно, истерически. На краткомиг Мастеру показалось, что перед ним старый Доктор, но этот экземпляр был самым новым, только что сошедшим с конвейера. Те же черты, хотя он выглядит старше. То же самое тело, он уверен в этом. Другая одежда, чуть более элегантная, чем в прошлый раз. Странно элегантная, но все же один из самых приличных нарядов Доктора, который питал неиссякаемую любовь к клоунаде почти в каждой регенерации. Это не клон и не робот. От него не исходит излучение параллельной вселенной, и он не человек наполовину, как его метакризисный эксперимент. Мастер слышал два сердца, колотившихся в ритме фанданго. Он в своем регенерационном цикле, золото все еще просвечивает сквозь его кожу. Его клеточной энергии хватило бы, чтобы вырастить новую расу, вылечить слепоту, обустроить планету, болтающуюся под мертвым солнцем. Тело Повелителя времени после регенерации — это океан живого тепла, череда беззимних сезонов. Доктор регенерировал и отправился искать Мастера. Мастер почувствовал смех (или смерть?). Доктор, как обычно, болтал без умолку, изливая словами дух, ложь и правду, о которую иногда спотыкался. — Ладно, — наконец сказал Мастер. — Заткнись. В контурах рта Доктора появился намек на ответ, но Мастер сверкнул на него сердитым взглядом. Он попытался спрятать дискомфорт от присутствия Доктора в самой глубокой и пустой части себя; ощущение уменьшилось до размера воспоминания о слабой боли, сконцентрированной у него в животе. — Ты собираешься вытащить меня отсюда? — спросил он. — Ответь просто: да или нет, или я задушу тебя цепью от своих наручников. Он позвенел скованными запястьями. Доктор фыркнул почти презрительно: — Я бы не бросил тебя, верно? Его фырканье, его презрение были чем-то новым. Старый Доктор, вероятно, стиснул бы его в объятиях, вымачивая своими слезами его пиджак. Хотя это зависит от того, какой старый Доктор. — Ты бросал меня множество раз, — сказал Мастер; горечь хлестнула его по языку сильнее, чем он ожидал. Доктор тряхнул волосами (в прошлый раз на его каштановой голове торчали те же шипы и штрихи). — Это делал ты в твоем нынешнем теле, — сказал он. — Я умолял тебя остаться. Трижды. Ты не можешь бросить мне в лицо свое старое обвинение. Угол его подбородка стал резче, мольба опустилась на дно его глаз и стала полунезримой, как движение за закопченными окнами. — Я могу делать все, что я хочу, — огрызнулся Мастер. — Да, конечно, — в тоне Доктора просквозило усталое раздражение. Он поднялся во весь свой немалый рост. — После того, как я вытащу тебя отсюда, не так ли? Некоторое время края их астероидов царапали друг друга. Мастер обдумывал и откладывал смертоубийство. Обдумывал и откладывал. Финси всерьез опаздывала, а ему пора было выбираться отсюда. Ему было любопытно, как этот Доктор появился на свет. Он поместил мысль об убийстве Доктора в архив всех своих мыслей об убийстве Доктора. Он прищурился на Доктора. — И что ты хочешь сегодня изменить в мире? — Спасти тебя, — Доктор снова фыркнул. — Но не раньше, чем ты вернешь Таафеит Тридеви. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — быстро ответил Мастер. Доктор долго, протяжно вздохнул. — Мы будем играть в эту игру? — В эту или в любую другую, — Мастер пожал плечами и поморщился, металл наручников все больнее врезался в его мясо. — Почему ты вообще решил, что это сделал я? — Они нашли в хранилище аналог твоего компрессора-уничтожителя ткани, только переделанный для неорганической материи. — Тень ухмылки прокралась на губы Доктора: — Это блестяще, кстати. Хотел бы я, чтобы ты использовал свои способности в других целях. — Да, я гений, — сказал Мастер. — Все еще не крал их дурацкий кристалл. — Таафеит Тридеви — источник энергии всей планеты. — И почему мне должно быть не плевать? — Потому что ты хочешь выбраться отсюда? — голос Доктора взлетел на октаву. — Серьезно, мы будем тратить на это время? Мастер сжал губы и повернул голову в сторону. Доктор медленно склонился к нему. — Пожалуйста, — почти прошептал он. Это был старый Доктор, и это был новый Доктор. Мастер создал длинную холодную паузу. — Зови меня по имени. Доктор качнул подбородком, тень скосила половину его лица, и он прошептал его имя как финальную ноту в песне. Дрожь перекатилась в груди Мастера. Это все еще работает, подумал он. Я всегда буду чувствовать ненависть, вожделение и отчаяние, когда он произносит мое имя, даже если это не мое настоящее имя. Но что осталось от настоящих нас? Что настоящее мы можем вытянуть из себя? Только еблю. Я хочу сделать это с тобой, сказал он мне, как делают животные, как делают низшие расы. Я хочу сплести с тобой свой разум, но я также хочу сплести с тобой свое тело. Я хочу тебя, сказал он мне, и я даже не знаю почему. Он использовал другой язык: в нашем языке не было такой откровенной и обнаженной фразы. Попробуй найди юмор ниже пояса на Галллифрее. Мы использовали наши тела как инструменты, которые надлежало держать заточенными и чистыми. Наши тела были подарками от отцов-основателей, ты не должен осквернять священного дара. А мы превратили себя в мусорные кучи, хмелея от собственной дерзости. Он помнит: сердечный галоп и растрескавшиеся линии вероятностей в его сознании. Он ускользнул от себя и вернулся уже другим. Он улыбался — вероятно, потому, что не контролировал свои лицевые мышцы. Дело близилось к вечеру, они нагрели воздух пещеры своим дыханием, его пальцы чертили мокрое на животе Теты Сигмы. Он впервые подумал, что они оба бесплодны, и если один из них переродится в женское тело, они все равно не смогут произвести на свет ребенка, как древние галлифрейцы до проклятия Пифии. На этом его мысль истощилась, он чувствовал поцелуи в щеку, висок и ухо, нежась под ними, словно под солнцем. Он спросил: «Ты хочешь еще?». Не дожидаясь ответа, он перекатился на бок, по его спине сползло тепло чужого тела, в его ухо полились теплые непристойности на чужом языке, Тета Сигма перемежал их хихиканьем, они смеялись, не до конца понимая смысл фраз, как дети, повторяющие за взрослыми ругань: «Я хочу лизать твои яйца, я хочу кончить тебе на грудь, я хочу твой член у себя во рту»… Воспоминания, заброшенные в подвалы, помойки, на далекие захламленные обочины его сознания, заставили воздух перед его глазами рябить; на лице Доктора прибавилось морщин. — Что ты делаешь здесь? — спросил Мастер. Доктор качнулся в сторону, рука сделала оборванный жест. — Я сказал тебе, что задал случайные координаты, и ТАРДИС приземлилась на Бортром. — Ага, точно, — складки на лице Мастера выстроились в презрительный ряд. — Это почти мило, знаешь? Доктор моргнул: что? — Когда ты пытаешься солгать мне, — сказал Мастер, от его сердитого движения закряхтела койка. — Нет, спасибо, обойдусь без твоей помощи. — Ты знаешь, что сутки на Бортроме длятся всего семь часов? Через полчаса тебя поведут на суд, а потом на казнь. — Знаю ли я? — горло Мастера наполнилось смехом. — С кем, по твоему мнению, ты говоришь? «Знаете ли вы, дети, кто открыл электричество? Знаете ли вы, что планета Сиралос состоит из чистой психической энергии, а атмосфера Вароса красная?». Я не один из твоих земных питомцев, которых ты поражаешь познаниями о мироздании. Доктор сел с ним рядом и свесил руки с коленей. Свершилось верчение планеты, которое почувствовал Мастер. Они действительно скоро придут за ним. Доктор почувствовал то же самое, состоялось многозначительное поднятие брови. У Доктора была старая мимика, впрочем, универсальная мимика, понятная всем гуманоидам. «Знаешь, что будет дальше? Я скажу тебе, что будет дальше. Ты вернешься. Но все будет по-другому. У людей короткая память — кто-то помнит, кто-то забывает». Кем бы он ни был, этот Доктор тоже полетит в топку его памяти, появится среди старого хлама. Доктора было так много, пожалуй, уже слишком много для Мастера. И если появился еще один Доктор, то, по крайней мере, на этот раз все будет по правилам Мастера. Может быть, они стали никем друг для друга. Но они не школьные друзья. Мастер сказал: — Пока ты не скажешь мне правду, я с места не сдвинусь. — Я сказал тебе, что попал сюда случайно, — Доктор потер подбородок рукой, поворошил свой пепельный галстук. — В конце концов, какая разница? Разве мы не можем… — Нет, — прервал его Мастер; за зубами нарастал гнев, он выпустил его шипением: — Я должен знать условия сделки. — Нет никакой сделки! — воскликнул Доктор. — Ты живешь в каком-то иллюзорном пространстве. — О, первая лекция, — Мастер задрал голову к потолку, к призме видеокамеры. — Я думаю, сейчас тебя выгонят. Доктор покачал головой. Покачал еще раз. — Почему ты такой упрямый? Мастер фыркнул в его поблекший энтузиазм: — Ты даже не собираешься сказать мне правду, а упрямый — я? Доктор вскочил на ноги. — Я просто пытаюсь помочь тебе! Его голос, его слова замазали вспышками глаза Мастера. Он сладко-сладко улыбнулся. — Да пошел ты, — сказал он. Коридор огласили такие громкие шаги, как будто заработал звукогенератор. Они оба посмотрели на дверь. Доктор достал из кармана плаща свою звуковую игрушку. — Разве они не обыскали тебя? — удивился Мастер. — Мои карманы больше изнутри. — Мне кажется, или она стала длиннее с прошлого раза? Компенсируешь что-то? Доктор вздохнул, очень глубоко; его лицо распахнулось досадой. — Зачем я вообще стараюсь, — пробормотал он, взмахивая своей волшебной палочкой. Электронные замки запищали; Доктор закрыл дверь изнутри; шаги охранников в коридоре разбились о препятствие, воздух разразился голосовым хором. — Я искал тебя, — он обернулся на Мастера. — Я могу не объяснять тебе причин прямо сейчас? Мольба бегом пробилась сквозь его взгляд. Мастер склонил голову на бок. — Вытяни руку, — сказал он. Доктор пережил момент неуверенного изумления, пока Мастер ковырялся языком в своем зубе. Он высосал кристалл в полость рта и выплюнул его на ладонь Доктора, намеренно мокро. — Спасибо, — Доктор оглядел кристалл на свет; лиловая точка вспрыгнула по его правой скуле. — Я могу рассчитывать на то, что ты вернешь ему изначальный размер? Мастер хмыкнул: — Даже я не могу сделать это силой своей мысли. Доктор убрал отвертку в карман (возня за дверью превратилась в таран). Следующим он извлек из кармана компрессор Мастера. — Я украл его в хранилище, — сообщил он с лучезарным сиянием. — Я сделал бы это сам, но ты поставил изоморфный контроль. — Конечно, — пробормотал Мастер. — Защита от проходящих мимо доброхотов. Доктор сделал интонацию жестче: — Я не позволю тебе уйти, пока ты не восстановишь его. Вся планета зависит от Таафеит Тридеви. — Как ты вообще функционируешь с таким большим кровоточащим сердцем? — У меня есть второе, — Доктор помахал компрессором перед его носом. — Давай сделаем правильную вещь. Их астероиды столкнулись. — Я ненавижу тебя, — сказал Мастер. — Я знаю, — сказал Доктор (что-то в его лице боролось с улыбкой). — Ты всегда портишь мою игру. — Но ведь так интереснее, верно? Нахальное подмигивание, влетевшее Мастеру куда-то между бровей. «Ты что, спятил?» — сказал Мастер взглядом. «Ты блестящий», — сказало ему воспоминание самым первым голосом Доктора. — Умный, забавный, талантливый и ты видишь жизнь не как уравнение, которое нужно решить, а как эксперимент. Ты ищешь новое. У тебя глаза цвета теплого льда». В пещере они занимались любовью прямо на полу, придавливая телами ворох своей одежды; было так темно, как будто они летели в пустоте. Где-то в отдалении (присутствие Доктора отодвигало границы пространства) дверь в его камеру пытались выломать. Возможно, скоро они начнут стрелять. — Хорошо, — кивнул Мастер. Он встал и повернулся спиной к Доктору; раздалось жужжание, и цепь его наручников лопнула. Он показал свои запястья в клетке металла. — А как насчет этого? — Тройной замок, — извиняющимся тоном сказал Доктор. — Вскрой его, — потребовал Мастер. Доктор махнул головой: позже. Он вручил ему компрессор, через несколько мгновений кристалл вырос до размеров гусиного яйца. Ярко-лиловый свет брызнул в стороны. Мастер подумал, что у кристалла оттенки Финси, и она чудесно смотрелась бы, держа его в руках. Особенно мертвой. — Ох, какой ты красивый! — воскликнул Доктор, лицо охвачено восторгом и любопытством. — Я даже могу понять, почему ты захотел украсть его. — Вряд ли, — холодно ответил Мастер, убирая компрессор в карман. — Разве ты не собирался вытащить меня отсюда? Его тюремщики, должно быть, заметили кристалл в камере наблюдения; из-за двери раздались вопли, приказывающие не стрелять, люди боялись повредить свое сокровище. — Ладно, — Доктор бережно положил Таафеит Тридеви на койку как самый дорогой в мире подарок. Он порылся в плаще и достал два пакетика сиреневого порошка. — Сейчас я открою дверь, а потом мы побежим, хорошо? — Что это? — Мастер кивнул на порошок. — Пыльца с растения, которое я нашел на Альвеге. Не волнуйся, она совершенно безвредна для нас. Мастер недоверчиво нахмурился. — Ты что, собираешься убить своих драгоценных людишек? — Конечно, нет! — Доктор бросил на него негодующий взгляд. — Они просто мгновенно заснут. В радиусе ближайших ста метров. Они отключатся, и мы сможем сбежать. — Ну, для охраны этого достаточно, — легкое разочарование змеей скользнуло в Мастера. — А потом? — Мы будем бежать очень быстро, — просиял Доктор. За дверью захрипел сварочный аппарат; они пытались вскрыть замок. Мастер потер запястья, изборожденные наручниками; сияние Доктора усиливало ощущение неправильности. — Ты знаешь, что я с трудом могу даже смотреть на тебя? — сказал он. — О, — Доктор обвел себя растерянным взглядом. — Неужели все так плохо? — Ты не должен существовать, — заявил Мастер с нескрываемым удовольствием. — Ты нарушаешь законы Вселенной. На Галлифрее тебя бы выжгли из истории. Ты урод. Доктор поджал губы, снова достал отвертку и направил ее на дверь. — Не за что, — сказал он.