Крыло стрекозы

Воодушевление, которое настигло Малфоя в тот осенний вечер, не оставило его и на следующий день. И после тоже. Пусть у него редко получалось добиться столь же выдающегося результата, но аристократ вздергивал свой холеный нос, закатывал измятые рукава и начинал сначала. Упрямства ему было не занимать. Этим он пошел в маменьку и ее дикую Блэковскую кровь. День проходит за днем, неделя пролетает за неделей, месяц следует за месяцем. Он ходит с друзьями на уроки, делает домашние задания, все также остается одним из лучших учеников Хогвартса. Пусть множество глаз смотрят с презрением и плохо скрываемой ненавистью. Пусть не один раз на него пытаются напасть, подкараулив в одиноких уголках замка. Пусть взгляд изумрудных глаз скользит по нему с безразличием, а их обладатель ограничивается лишь приветственным кивком. Для Драко – этот год является самым лучшим годом в Хогвартсе. Хотя по пикировкам с Поттером он скучает. Скучает до тоски, ночами сжимающей сердце так сильно, что хочется выть. И только чуткий сон соседей не дает Драко выплеснуть из себя этот ком непонятных, разрывающих нутро чувств, что с каждым днем разрастается до неимоверных размеров и стопорит вдох в глотке. Не протолкнуть. Не выдохнуть. И все-таки этот год лучший. Пусть они с Блейзом и Тео навешивают на комнату столько охранных и сигнальных заклинаний, что Гринготтс бы удавился от зависти. Пусть они спят с палочками в руках, готовые в любой момент отразить внезапное нападение и просыпаются мигом, если кого-то настигает кошмар. Пусть отец Нотта мертв, отец Драко в Азкабане, а мать Забини укатила в Италию, оставив сына разгребать ее дела. Зато они свободны. И почти счастливы, чтобы постараться построить новую жизнь на руинах прежней. У каждого из них есть то, о чем они молчат. Драко – в Выручай комнате, прислонившись виском к холодной стене. Тео – на подоконнике одного их боковых коридоров, рядом с Большим Залом. Блейз - перебирая зелья для больничного крыла в обществе молчаливой мадам Помфри. Но есть и то, чем они делятся друг с другом. Как раньше, так и впредь. Драко помнит, как выворачивало Тео после отработок-пыток у Кэрроу. И как они с Блейзом потом тайно варили всевозможные лечебные зелья и распихивали их по карманам магглорожденных первокурсников, невзирая на факультет. Как сами нарывались на круцио, но льстивыми уговорами пытались отвлечь внимание лордовских шакалов от дрожащих в испуге детей. Помнит, как Нотт нашел Драко, забившегося в дальнюю кабинку туалета плаксы-Миртл, сотрясающегося от ужаса и неизбежности неотвратимой смерти. Ведь на его предплечье метка. Ведь у него – заведомо невыполнимое задание. Его и всю его семью убьют. Убьют, потому что Драко трус. Он никогда. Никогда не сможет убить сам. Как бы не презирал старого маразматика - любителя лимонных долек. Как бы не кичился перед однокурсниками выродками безумных садистов. В душе он точно знал, что никогда не сможет произнести два роковых слова, глядя, как снисходительная улыбка исчезает с морщинистого лица. Нотт тогда отхлестал его по щекам. Как кутенка за шкирку притащил к умывальнику и долго полоскал лицо в ледяной воде. Помнит, как Тео нашел Блейза в каком-то темном коридоре и притащил к нему в спальню старосты. Избитого до полусмерти, в порванной одежде, на грани безумия и потери сознания, но сжимающего палочку так крепко, что желание защищаться багровело на ее конце. Когда более менее очухавшийся парень рассказал, что четверо однокурсников, чьи отцы особо отличились перед лордом на последнем рейде, решили склонить нейтрального Забини к выбору правильной стороны посредством попытки изнасилования, Тео чуть не выбил окно магическим выбросом. Возможно, тогда они поспособствовали прерыванию четырех чистокровных родов в обозримом для его потомков будущем, но Драко ни разу не пожалел, что участвовал в сотворении проклятия, завязанного на Блейзовой крови. А еще Малфой помнит, как Тео с Блейзом рассказали ему о своих отношениях. Уже после войны. Нотт светился, как начищенный галеон, целуя бывшего друга в висок, а тот звонко хохотал. И помнит, как он же пунцовел щеками, когда Драко сдал друга, сказав, что тот влюблен в итальянца с четвертого курса. Помнит, как рассказал им о Выручай комнате и привел туда в первый раз. Помнит, как друзья вливали в него восстанавливающие зелья и тащили к кровати, когда он тратился почти в ноль, тренируя патронус. Помнит, как они радовались вместе с ним, аки малые дети. Как перевернули почти всю комнату, когда Драко, наконец, показал им своего телесного патронуса, в канун Йоля. И помнит, как понимающее они переглядывались, когда Малфой рассказывал им о воспоминании-фантазии, сформировавшей его. Впрочем, от насмешек это не уберегло. На Рождественские каникулы Малфой остался в Хогвартсе. Почему-то домой не хотелось. Точнее, хотелось. Жуть как хотелось, но дома не было. Мэнор в разрухе. Мать во Франции восстанавливает здоровье. Тео и Блейз уехали обживать приобретение: Нотт прожужжал все уши Драко, пока выискивал уютную квартирку, в которой они с Забини поселятся после выпуска. Джордж с семьей в доме Билла и Флер. Не то, чтобы его никуда не звали. Но все-таки оставлять Хогвартс не хотелось. Гуляя по заснеженной опушке возле Запретного леса, юноша понимал, что отчаянно полюбил школу, которую когда-то ненавидел. Темнело рано, но до отбоя еще оставалось время. Оставшиеся в школе ученики не горели желанием ходить по морозу и утопать в снегу почти по колено. Никто, кроме Драко. Он кутается в свой слизеринский шарф и плотнее запахивает зимнюю мантию. Подставляет лицо необычайно яркой луне, опуская веки, чтобы дрожащие ресницы отбрасывали причудливые, полупрозрачные тени на скулы, подернутые морозным румянцем. И погружается в воспоминание. Оно одновременно самое несчастное и самое счастливое в его жизни. Он видел горячие слезы великана, разбивающиеся о мраморную кожу безжизненного тела на его руках. Он слышал ненавистный голос, отнимающий надежду у Магического мира. Отнимающий надежду у него. Он чувствовал, как сердце перестало пытаться проломить грудину и разорвалось от невыносимого ужаса. Разметалось кровавыми ошметками по ребрам и комом встало в глотке, перекрывая пузырящийся в ней отчаянный вопль. А потом, не иначе милостью древних Богов, он видел, как распахиваются изумруды глаз, полыхающие праведным гневом. Не покорившиеся и не сдавшиеся. Он слышал свой собственный голос, отчаяние которого трансфигурировалось в облегчение и веру, пока руки бросали палочку в чужие. Он чувствовал, как эра страха и безысходности закончилась. Развеялась по ветру пеплом. Слетела усталым выдохом с иссушенных губ в звенящей тишине. Чувствовал, как возродилась надежда. Возродилась и поселилась в морщинках возле зеленых глаз, которые смотрели прямо в его, ртутные. Чувствовал, как надежда превращается в безмерное, чистое, вымоленное у самой магии счастье, когда чужие, сильные руки смыкаются за спиной. Когда собственные – впиваются в лопатки, и губы шепчут единственное важное, что осталось. Живой. Малфой достал палочку и шепнул набившее оскомину, вытрепавшее нервы, ковыряющее больную, потрепанную невзаимными чувствами душу, но дарующее невозможную надежду заклинание. А потом, открыл глаза, наполненные спокойствием и лунным светом, протянул руку, позволяя серебряной красавице приземлиться на палец, и задумчиво спросил у себя самого, не тая восхищения в голосе. - Интересно, почему же все-таки стрекоза? И увлекшись переливающимися перламутром гранями на прозрачных крылышках, даже не заметил восторженного взгляда изумрудных глаз, направленного вовсе не на патронус.