Крыло стрекозы

Гарри Поттер. Мальчик-который-выжил-и-победил. Надежда нового магического мира. Герой войны. Мальчик, который спятил и продолжает сходить с ума. Впрочем, он давно уже не мальчик. Детство у Дурслей и юность под гнетом неотвратимого начала войны, в которой ему была назначена роль главного клинка, сделали свое дело. Он вернулся на последний год в Хогвартс с трясущимися руками, ароматом сигаретного дыма и Блэковскими родовыми заглушающими в арсенале знаний. С ним приехала только Гермиона. Рон остался с Джорджем, почти свихнувшимся после гибели Фреда. Если бы не одно «но».

***

Это «но» первые четыре года обучения было ночным кошмаром для Гарри. С холеной кожей и ядовитым, как сотни Нагаин, языком. Кичащийся положением, которого добился не он сам и даже не его отец. С самодовольной улыбкой короля этого мира на губах, которую так и хотелось стереть кулаком. И видит Мерлин, с каким удовольствием иной раз Поттер ее стирал. С какой неудержимой яростью пачкал дорогую ткань мантий о пыльные полы школы. Какой сладкой патокой разливалось по нутру торжество, когда он видел презрение, мешающееся с обидой в чужих глазах. На пятый год «но» начало меняться. Ненависть сменилась недоумением и настороженностью. В тот год Гарри говорил себе, что надумывает. Ведь не может человек, так старательно выслуживающийся перед мерзкой министерской жабой, пока никто не видит, морщиться от отвращения. Не может, точно услышав звуки в одном коридоре, намерено сворачивать в другой, давая возможность участником отряда «АД» уйти незамеченными. И еще много чего «не», которые Поттер замечал только потому, что привык смотреть на недруга своего. За шестой год «но» превратилось в наваждение. Гарри знал, что можно измениться очень быстро. Иногда «до» и «после» отделяет только полторы секунды полета изумрудного заклинания. Гарри очень хорошо это знал. Поэтому, увидев на шестом курсе вместо жизнерадостного и самодовольного юнца – молодого парня с пеплом вместо стали в глазах, он понял все без слов. И стал чужой тенью. Отцовское наследство хорошо в этом помогало. Он твердил друзьям о том, что что-то нечисто. Что все слишком тихо, странно и подозрительно. Ему крутили у виска. Называли параноиком. Было не впервой.  Поттер продолжал шастать за своим помешательством и выискивать причины столь радикальных изменений. Чтобы в один момент их отыскать. Увидеть в дрожащих, иссушенных худобой плечах. В каплях, срывающихся с платиновых ресниц. В панике, мелькнувшей на дне зрачка. В багровом луче заклинания, что сорвалось в его сторону. Осознание своей правоты ликованием распирало глотку. И леденящим ужасом расползлось по влажной глади белого хлопка. Шестью кривыми рубцами навсегда отпечаталось на мраморно-белой коже.  Гарри не помнил следующие три дня. Вопросы: «почему его не отчислили из школы?», «почему не отправили в Азкабан?», «почему Малфой старший не разорвал его на кучу мелких подставок для павлиньих перьев?», «почему Снейп не отравил каким-нибудь особенно редким варевом?» - до сих пор оставались без ответа. Поттер сидел в углу у постели своей бессознательной правоты, скрываясь под мантией-невидимкой, и молил Мерлина, Моргану и Саму Магию уберечь его заклятое наваждение. Ночами, когда вздымание грудной клетки становилось невидимым, а дыхание – мерным и не звучным даже в полной тишине, Гарри подбирался ближе. Осторожно, невесомо, почти неосязаемо касался пальцем чужого запястья и ронял голову на постель. Бой сердца в тонких жилах дарил надежду и заставлял соленой влагой в извинениях пропитывать простыню. Гарри Поттер – надежда Магического мира клялся себе, что произнесет эти извинения, глядя в глаза очнувшегося врага, и никакие «но» не встанут на его пути. На пути встают мертвый Дамблдор, горящая хижина Хагрида и паника в серых глазах, исчезающих в аппарации. За седьмой год «но» превратилось в надежду. Надежду сбежать, когда сомнение шепотом срывалась с губ, и кричало паникой узнавания в изломе бровей. Надежду выжить, когда мягкие черты лица, так похожие на другие, не дрогнули, выдавая ложь, разоблачение которой могло подписать им обоим смертный приговор. Надежду победить, когда тонкие пальцы сильным, отточенным движением, отдали ему единственное оружие, оставшись беззащитными. Прошло много времени, прежде чем Гарри Поттер, мальчик-который-выжил-и-победил, надежда нового магического мира, герой войны, вновь услышал это «но». Его даже пробрало удивление: впервые данное слово сорвалось с чужих губ. Сорвалось и разбилось на тысячи мелких осколков, трансформировавшись в имя. Его имя. Драко. Гарри оказался единственным, кому Джордж рассказал о своем соседе по палате на третьем этаже больницы Святого Мунго. Потому что знал – он поймет. Больше никто: ни мать, ни братья, ни сестра, ни отец, ни друзья. Только Гарри. Сможет увидеть больше и почувствовать глубже. Сможет оценить осознание, которое Драко вселил в мертвое сердце Джорджа, сам о том не подозревая. И Гарри смог. Увидел. Прочувствовал каждой клеточкой своего тела. Каждым вздыбленным волосом, каждым разрядом дрожи, пока слушал чужую речь. И принял, завороженно глядя на человека, что стоял в ореоле лунного света, замерзшими руками поглаживая крыло серебристой стрекозы. Руками, разбитыми о его лицо. Руками, в страхе сжимающими его плечи, не позволяя сбиться с курса в огненной панике Выручай комнаты. Руками, отмеченными проклятой меткой и очищенными проклятым огнем. Руками, что должны были нести смерть, а в итоге, подарили жизни.

***

Драко ушел в сторону замка. Его патронус летел рядом, стрекоча тоненькими крылышками, с которых, как снежинки, сыпались белые искорки. А Гарри еще долго стоял в лесу, опираясь о ствол дерева, скрывшись в тени, и пытался унять лихорадящее сердце. Сердце, которое больше не желало врать ни себе, не своему владельцу.