Что бы ни принесло утро

Изначально Марк не испытывает ненависти к Гаю Юлию Цезарю, не совсем. Точнее, вовсе нет. Его чувства – это неуместное детское восхищение. Цезарь – любовник его матери, высокий и сильный, царственный даже в простой тунике, сам Марс, когда вооружён до зубов. Он приседает за колонной перистилия, когда Цезарь посещает их дом, и представляется возможность спокойно наблюдать за ним, в тишине, без помех. Этот громогласный смех и звучный голос вызывают возмущение, и тем не менее он не может противостоять очарованию этого человека, так не похожего на рабов-мужчин и на его собственных дядьев, хотя они тоже римляне.

***

По мере взросления Марку становятся известны слухи о том, что он может приходиться Цезарю сыном. Это предположение пробуждает презрение в его душе. В день облачения в свою первую тогу он смотрит на себя в высокое зеркало, ища в своём ещё мальчишеском лице признаки, что подтвердили бы приснопамятное родство. И ничего не находит. Он похож на мать, хотя в его чертах есть и намёк на кого-то другого, темноволосого и кареглазого. Отца он почти не помнит: тот часто отсутствовал в Риме, запомнились лишь мягкий голос и высокий рост. Настоящий Юний. Марк решает, что он походит на него, размытый образ из воспоминаний, а не на гадкого Цезаря, который до сих пор регулярно наведывается в спальню его матери. Когда его грязные дела закончены, Цезарь делает всё возможное, чтобы поговорить с ним за кубком вина в одной из небольших триклиний дома. Его дружеские манеры раздражают: он называет его Брутом, как будто тот уже взрослый, как будто он уже один из его сверстников. А Марк так старается выглядеть образованным и интересным, но знает, что он неуклюж и постоянно краснеет, пытаясь цитировать Платона и терпя неудачу в этих светских манёврах. «Ты слишком много времени проводишь, уткнувшись носом в свои греческие книги», - поддразнивает Цезарь (и только много лет спустя Марк уяснит, что это делалось для того, чтобы успокоить его, а не обидеть). «Считаю, что тебе давно пора начать думать как римлянин». Эта насмешка ранит его по многим причинам, но хуже всего вот что: когда ему было тринадцать, он прочитал текст, в котором описывалось, как греческих мальчиков регулярно брали в любовники мужчины постарше. Его наставник не рекомендовал читать этот документ, называя его неримским по духу, но Марк всё равно прочёл его, быстро и тайком. Позже он пожалел об этом. Не из-за содержания - той Греции, о которой он читал, больше не было, теперь она являлась частью Рима во всём его величии. Но в ту же ночь его слишком бурное воображение начало бушевать: если бы Марк был греком, и в него бы кто-то проник, кого бы он выбрал? Ответ пришел к нему как раскат грома, когда он ещё нежился под одеялом, изнывая от вожделения, как и свойственно было мальчишке: его бы взял Цезарь, если бы мог. И хотя теперь он стал старше, он вспоминает об этом, когда Цезарь встречается с ним взглядом, и жалеет, что не может умереть.

***

Но потом Марк становится взрослым. Марк занимается делами своего дяди, путешествует. У Марка появляются собственные деньги. Он возвращается в Рим с вновь обретённой уверенностью в себе - некоторые даже называют это высокомерием. Он может часами говорить с Цезарем и ни разу не покраснеть, хотя его сердце не прекращает бешеного галопа, когда он находится в его присутствии. Он уже достаточно повзрослел, чтобы смириться с этим: у него были любовницы, он спал с женщинами и подумывает о женитьбе. Он знает, как это бывает. А Цезарь ни разу не позволил себе ничего неподобающего, ничего не предложил: он - друг Марка, о чём громко заявляет всякий раз, когда они встречаются на пиру или на Форуме. В ответ, а может, и из вредности, Марк начинает описывать его «как отца» всем, кто готов слушать. Отец - это безопасно, отец - это неприметно. Никто не может ошибиться и принять его привязанность за похоть. Даже он сам: Марк настолько уже отошёл от этого детского восхищения, что говорит себе, что может быть диаметрально противоположным на другой стороне радиуса привязанности. Цезарь немного смешон в своей напыщенности и идеях величия, и Марк улыбается со снисходительностью отношения к пожилому человеку, хотя на самом деле Цезарю едва ли больше сорока. - Ты должен отправиться со мной в Галлию, - говорит ему Цезарь, когда собирается отправиться в очередное путешествие. - Я не могу представить себе большей радости, чем то, что ты будешь сражаться рядом со мной. Мы с тобой созданы для великих дел, мой дорогой Брут. - Так ли это, - отвечает Марк, его тон несколько более соблазнителен, чем он рассчитывал. Если Цезарь и замечает это, то никак не реагирует. - Но я боюсь, что на поле боя я буду представлять собой плохое зрелище. - Не будешь, - говорит Цезарь, и его улыбка становится теплее и одновременно ужасно, ужасно обескураживающей. Марк чувствует, как в животе зарождается напряжение, которого он не испытывал уже много лет. Эти глаза, такие острые, такие проницательные, впиваются в него, и он добавляет: - Я видел, как ты сражаешься. Ты станешь смертельным противником для любого, кто окажется на твоём пути. - Боюсь, я стал мягкотелым с тех пор, как ты в последний раз видел меня в бою. В наши дни я больше подхожу для праздных ужинов. - Я бы хотел, чтобы ты так не поступал. Цезарь кладёт руку на плечо Марка: большая, тяжёлая рука, которая обхватывает его так, словно ей там самое место. Это ошеломляет его, настолько, что его голос звучит как кваканье, когда он говорит: - Как мне не следует поступать? - Продавать себя за бесценок. Ты можешь стать тем мужчиной, каким я тебя вижу, если только поверишь в это. Этот совет слишком смел, слишком сокровенен. Марк хочет стряхнуть руку с плеча. Но он этого не делает. Через мгновение Цезарь отпускает её, мягко похлопав по плечу, и Марк чувствует, что ему очень не хватает этого утраченного прикосновения. - Прощай, - бормочет он, снова становясь неловким мальчишкой, когда Цезарь садится на коня. - Надеюсь, я увижу тебя победителем. - Конечно, так и будет, - говорит Цезарь и подмигивает.

***

Он действительно видит его победителем спустя шесть лет. Марк навещает своего кузена в Нарбо и по прихоти решает поехать в лагерь Цезаря на недавно завоёванных северных территориях Галлии, не обращая внимания на то, что это бесконечное путешествие для того, кто не привык ездить на лошади на большие расстояния. Он прибывает в Алезию, измученный, несчастный и чувствующий себя невероятно глупо, но Цезарь встречает его, когда он спешивается: он заключает его в свои объятия, и они оказываются крепче, чем ожидал Марк. - Дай-ка я на тебя посмотрю, - говорит Цезарь, отступая на шаг назад с восхищением - восхищением ли? - во взгляде. - По-прежнему уродлив, - отвечает Маркус непринуждённым тоном. Десятилетием раньше он мог бы покраснеть. Теперь же он смотрит ему прямо в глаза и улыбается. - Вовсе нет, - говорит Цезарь, и в его голосе звучит сожаление. Может быть, он думает о матери Марка. Они обедают вместе, сидя очень близко в шатре Цезаря, и говорят о Британии и галлах, а также о Риме и общих знакомых, и да, о матери Марка. Он подтрунивает над Цезарем, как это сделал бы равнодушный сын, хотя на самом деле ненавидит эту тему. Позже Цезарь рассказывает Марку о состоянии своих войск гораздо больше, чем следовало бы, - как если бы тот был одним из его самых верных друзей. Это очень лестно. Но Антоний тоже в лагере и, как всегда, он невыносим: говорит с ним с презрением, перебивает его, хвастается своими отвратительными сексуальными похождениями. Он предлагает Марку разделить с ним палатку на ночь, и тот чуть не давится вином от такой перспективы, но Цезарь не соглашается: Марк должен спать в его шатре, в полном удобстве, как и подобает уважаемому гостю. Ночью, когда все в лагере уже спят, Марк лежит в палатке и бодрствует. Это момент его наибольшей близости с Цезарем, не физической, но очень личной. Факелы освещают помещение для сна слабым светом. На другой стороне палатки на своей койке спит Цезарь. Он храпит. Марк никогда не думал, что он может храпеть. У подножия кровати, на полу, завернувшись в одеяло, спит его верный раб Поска: охраняет господина, готовый служить. Марк смотрит и смотрит на эту сцену, жаждет чего-то, но не может - или же не хочет - назвать, чего именно. Когда Марк возвращается в Рим, он отвратительно напивается и выбалтывает все секреты Цезаря Помпею Великому. Это его первое предательство. И далеко не последнее.

***

После завоевания Цезарь совершает немыслимое: он попирает закон и переходит Рубикон с XIII легионом, злоупотребляя своей властью над войсками и угрожая этим дерзким поступком не только Помпею, но и всем основам Республики. Сенаторы бегут из Рима, и внезапно люди обращаются к Марку за советом, что делать дальше. К Марку. Чья политическая карьера до сих пор сводилась к тому, что он напивался на банкетах и отпускал ехидные замечания, когда ему случалось сидеть в Сенате. Дело в его имени: Луций Юний Брут, его прославленный предок, основал Республику. Что бы ни решил сделать Марк, теперь на нем лежит ответственность и честь Юниев. Цезарь или Республика? Когда-то он выбрал бы Цезаря с закрытыми глазами. Но Цезарь не просил, чтобы его выбирали. Он ничего не сказал об этом, когда они виделись в Алезии. Он посылал гонцов в Рим, туда и обратно, но писем для Марка не было. Цезарь движется на город, вооружившись до зубов, и кажется, Марк ни разу не приходил ему на ум. Если бы он потребовал от него верности, Марк был бы предан ему до самой смерти. Но он этого не сделал. Поэтому Марк, пожалуй, мелочно, решает последовать за Помпеем в бесконечное плавание вдоль восточных берегов умирающей Республики. Зато у него есть прекрасный повод выглядеть подавленным. Все, конечно, знают, что он любил Цезаря как отца. Некоторые даже отмечают, как благородно со стороны Брута предпочесть Республику этой любви. Когда же Марк ложится спать по ночам, он чувствует себя совсем не благородным человеком. Он носит доспехи и командует солдатами, а во время стычек неплохо сражается (очевидно, мать и дяди позаботились о том, чтобы его обучили военному делу, как любого уважающего себя патриция), но он не может избавиться от ощущения, что он лишь глупый ребёнок, играющий в войну. Он бросает Помпея где-то на побережье Греции и приползает в объятия Цезаря - конечно, в переносном смысле: он едет на коне с тем, что осталось от его людей, и с горькими комментариями Цицерона по пути. Он знал, что им предстоит просить Цезаря о помиловании - унижение неизбежно. Но он должен сделать его в тысячу раз более унизительным своей дружелюбной манерой, отбросив всякую серьезность в отношении их абсолютной капитуляции. Маркус предпочёл бы, чтобы его презирали. Он хотел бы, чтобы его протащили по грязи, бичевали, пытали и убили на глазах у всех. Вместо этого Цезарь целует его. Два поцелуя, по одному в каждую щеку. У него есть власть и право убить его, и всё же он целует его. - Бедный мой мальчик, - говорит он, - я поставил тебя перед невозможным выбором. Его сильные руки ложатся Марку на плечи. Они смотрят друг на друга, забыв о Цицероне, о солдатах, о мире. В мире нет ничего, кроме взгляда Цезаря, размытого из-за того, что слёзы внезапно застят Марку глаза. - Спасибо, - заикаясь, произносит он, с ужасом думая о том, что слёзы могут пролиться, усугубив его унижение. - Я не забуду твоей доброты. Проходит три дня, прежде чем они увидят друг друга наедине. Поска приходит за Марком очень поздно ночью в его палатку, и его кривая улыбка выдает весёлость. - Мой господин требует твоего присутствия, - говорит он. - Прости глупого старого раба за то, что придётся удостовериться, что ты не вооружён. - Конечно, я безоружен, - отвечает Марк, поднимаясь со своей койки. На нём лишь лёгкая туника, под которой негде спрятать оружие. Он гадает, является ли эта просьба следствием чрезмерного усердия Поски или недоверия его хозяина. - Как же я глуп, - говорит Поска с сарказмом, и будь на его месте любой другой раб, Марк ударил бы его за дерзость. На Цезаре тоже нет ничего, кроме лёгкой туники, когда он присоединяется к нему в палатке. Его улыбка излучает энергию, несмотря на поздний час. Марк сидит перед ним на низком сиденье. Поска, теперь со строгим ровным выражением лица, наливает Марку вина в золотой кубок и выходит из палатки, чтобы создать видимость уединения, хотя все знают, что он будет стоять совсем рядом. Марк смотрит на вино. Он не хочет пить. Он также не хочет встречаться взглядом с Цезарем. Вместо этого он обращает внимание на руки Цезаря, крупные и спокойно лежащие у него на коленях. На нём действительно очень лёгкая туника. Она мало что скрывает и почти ничего не оставляет воображению. Марку не стоит на это смотреть. - Видели, что Помпей собирался переправиться в Египет, - говорит Цезарь после долгого молчания. - Один. Неудивительно, что он в хорошем настроении. Марк заставляет себя выпить глоток вина. В Помпее не осталось ничего "великого" во время их жалкого бегства в Грецию. Все они выглядели нелепыми глупцами. - Мы отправимся за ним, я полагаю, - говорит он. - Я отправлюсь за ним. Ты же вернёшься в Рим. Ошеломлённый, Марк наконец-то поднимает на него глаза. Цезарь выглядит очень спокойным и совсем не враждебным, несмотря на то, что он только что заявил. По правде говоря, в этом решении нет ничего удивительного. Кто рискнет вступить в войну бок о бок с предателем? Марк представляет себе, что будет, если он возвратится в Рим, и старается не вздрагивать. Городской глашатай перед толпой безразличных плебеев объявляет о его помиловании: мол, по милости Цезаря Марк Юний Брут вернулся из Греции с поджатым хвостом. - Я понимаю, - произносит он подрагивающим голосом. Он прочищает горло и отставляет кубок с вином. - Если у тебя есть письма, которые ты хочешь, чтобы я отвёз... - добавляет он удрученно. - Ах, - отвечает Цезарь. - В этом нет необходимости. Я отправлю несколько своих людей назад. В твоём отряде будет достаточно гонцов. Это любопытный ответ. Маркус смотрит на него с недоумением. Цезарь отводит взгляд. - Если речь идет о твоей матери, то должен сказать, что мне пришлось положить конец нашему долгому общению ещё до того, как я покинул Рим. О. Марк не желал этого знать. А может, и желал. Ей было нелегко. В конце концов, она осталась в Риме, чтобы дождаться Цезаря. Роман длиной в два десятилетия закончился вот так. Марк пытается почувствовать к ней что-то похожее на жалость, но обнаруживает, что не чувствует ничего. Вообще ничего. - Как печально, - говорит он так сухо, что это звучит как насмешка. - Это ничего не меняет в нашей дружбе, твоей и моей. - Конечно, нет. Я не придаю этому значения. - Рад это слышать. Надеюсь, ты понимаешь, какое облегчение я испытал, узнав, что ты возвращаешься ко мне. Твоя дружба отныне будет неоценима, настолько, насколько ты можешь себе представить. Я могу рассчитывать на твою поддержку в любых политических перипетиях на родине. Не так ли? Марк. Цезарь никогда раньше не называл его по имени - Марк. Этого достаточно, чтобы довести его сердце до исступления, но он уже достаточно взрослый, чтобы понять, что это зловещая манипуляция. Марк не может ему отказать - в палатке нет оружия, но в этом самом лагере сотни мужчин, которые с радостью пронзят его мечами, если он будет недоволен Цезарем, и первым нападёт Поска, стоящий снаружи. И тон Цезаря - учтивый, но искренний, очаровательный, неотразимый. Только безумец откажется верить ему. О, Марк сделает всё, чтобы вернуть его доверие, каким бы унизительным это ни было. Всё, что попросит Цезарь, будет на его совести. Люди в лагере смотрят на него с пренебрежением, жители Рима тоже будут смотреть презрительно, но когда Цезарь так улыбается ему, Марк не находит в этом ничего страшного. - Да, - яростно говорит он. - Всегда. - Благодарю тебя, - говорит Цезарь. Он откидывается на спинку стула и испускает вздох облегчения. - Так будет легче. Я оставил Антония за начальника, но он не может нести эту ношу один. Я знаю, что ты скажешь, дорогой мой: ты презираешь этого человека. Уверяю тебя, он не такой грубиян, каким ты его считаешь. Постарайся найти с ним общий язык. Если не ради меня, то ради Рима. Марк усмехается: - Значит, это и будет моим наказанием? Подружиться с Антонием? Цезарь не теряет ни секунды. Он поднимает бровь: - Наказанием? За что мне тебя наказывать? Есть ли что-то, за что, по твоему мнению, я должен тебя наказать? - Разве это не очевидно? - хрипло отвечает Марк. Взгляд Цезаря смягчается. Он встаёт и подходит к Марку, пока не оказывается прямо перед ним. Марк не в восторге от того, что ему приходится смотреть на него снизу вверх, но когда они находятся так близко, он начинает ещё лучше чувствовать его, его тело. От него пахнет чистым мылом, должно быть, Поска искупал его перед сном. Марк сглатывает, не в силах подавить дрожь, и тем не менее его лихорадит, обдавая кипятком. - Ты просто принял неудачное решение, - слишком мягко говорит Цезарь. - Я уже говорил тебе: я не держу на тебя зла за то, что произошло. Тебя не за что прощать и не за что наказывать. Он улыбается Марку, а затем, как ни странно, прикасается к нему: гладит по волосам, едва заметно, чуть касаясь пальцами, ероша их и приводя в беспорядок. Марк судорожно вздыхает. Это уже слишком. Он не контролирует своё тело, до безумия желая того, чего не может получить. Он наклоняется вперёд, упираясь лбом в живот Цезаря, как бы заключая его в объятия, но не знает, что делать с руками. Дыхание Цезаря также сбивается. Кажется, всё округ исчезает из поля зрения Марка, кроме этого звука и того, как поднимается и опускается живот у его лица. Будь проклят Купидон, возможно ли, что он не одинок в своих жалких чувствах? Сквозь полузакрытые глаза он угадывает, где под лёгкой туникой покоится член Цезаря. Как только эта грязная, извращенная мысль приходит ему в голову, от неё невозможно избавиться: Марк хочет приподнять одеяние и взять этот член в рот, почувствовать, как он твердеет внутри него, как он тщательно его ласкает. Он никогда раньше не делал ничего подобного, этот поступок слишком унизителен, немыслим для мужчины его положения. Но он так сильно этого хочет, что с его губ срывается приглушенное хныканье: ему это необходимо. Цезарь мог бы простить его, но он заслужил это. Маркус заслужил бы и это, и даже хуже. Пальцы Цезаря вьются по его волосам, он крепко сжимает их. Прежняя мягкость исчезла: он тянет достаточно сильно, чтобы оторвать Маркуса от себя и откинуть его голову назад - чтобы заставить посмотреть на него. Его взгляд дик. Огонь. Охваченный им, Марк облизывает губы. Но Цезарь отпускает его и отшатывается от него. Марк сдерживает крик протеста. - Ступай, - говорит Цезарь, и его голос звучит решительно. - Ты должен немедленно отправиться в Рим. Марк моргает, ошеломлённый настолько, словно его бросили на пол. Он опускает взгляд. Он то сжимает кулаки, то разжимает их, не желая показаться враждебным. Резкость этого отказа так же неприятна, как и то, что у него вообще возникло такое не по-мужски сильное желание. - Как пожелаешь, - удаётся произнести ему. Когда он встаёт, ему становится мучительно тяжело. - Но знай, что я всегда в твоём распоряжении, что бы ни принесло утро. Он хотел, чтобы это было признанием в верности, но вышло как признание в любви. Боги, видимо, решили, что Марку не остаётся ничего иного, как снова и снова позориться в присутствии Цезаря. Он покидает палатку в расстройстве, более драматичном, чем следовало бы, и делает вид, что не замечает Поску, выходя прочь. Вернувшись в палатку, он усилием воли заставляет себя не попросить привести рабыню, чтобы поиметь её. Он не уверен, что не выдаст свой постыдный секрет, когда испытает экстаз. Если раб посмотрит на него с презрением или жалостью, это будет так же унизительно, а может, и более, чем холодный взгляд Цезаря, когда он отослал его. Марк сидит на своей койке и, стиснув зубы, возится с собой, как мальчишка. Это не приносит облегчения.

***

Возвращение в Рим без Цезаря оказывается не таким уж неприятным, как он себе представлял. Поначалу завуалированные насмешки преследуют его повсюду, но жизнь в Городе продолжается. Люди снова начинают приглашать Марка - на пиры, на вечеринки, на оргии. Раньше он редко посещал заседания Сената, но теперь стал постоянным участником. Его рвение не остается незамеченным: хотя некоторые разочарованы тем, что он поддерживает Цезаря, несколько человек начинают поддерживать его в дебатах. Вместо того чтобы благодарить, Антоний забавляется таким развитием событий. Марк вспоминает о своём обещании Цезарю: он безнадёжен в притворстве другом, но он может хотя бы пообедать и выпить с этим невыносимым человеком и направить ответные приглашения. Политические союзники, которые терпят друг друга. Вот в чём суть. Новостей из Африки приходится дожидаться долго, но когда они приходят, они неизменно радостные: Цезарь победил Катона, Цезарь победил Сципиона, Цезарь стал отцом, и у него появился сын после того, как он привёл к покорности - и на своё ложе - египетскую царицу. В Риме, конечно, царит раздор, и Цицерон, кажется, забыл, что жив только благодаря милосердию Цезаря. Он шепчет и шепчет Марку на ухо, но Марк великолепно его игнорирует. Терпение. Цезарь вернётся, и его преданность будет щедро вознаграждена. Возможно, не только политически: при одной мысли об этом рот у него заполняется слюной, и, хотя он никогда не выдаёт себя, он становится всё более неосторожным в своих фантазиях. Тем более когда он обнаруживает, что его мать чувствует ожесточение по поводу всех этих событий. Теперь она ненавидит Цезаря, а заодно и Марка. Она денно и нощно обвиняет его в отсутствии чести, в том, что, пресмыкаясь перед тираном, он втоптал в грязь имя Юниев. Забавно, что теперь ей небезразлична честь Юниев, тогда как она никогда не делала ничего, чтобы воспитать в нём эту гордость, когда он рос. Она предоставила его воспитание своему брату, простому Сервилию. Марк упивается её ненавистью и даже раздувает её: не стал ли он в некотором роде соперником своей матери за любовь Цезаря? Проклятые греки. Всё всегда возвращается к ним, не так ли? Марк получает какое-то извращенное удовольствие, сравнивая себя с Эдипом, а точнее, с Электрой.

***

Затем Цезарь возвращается в Рим, снова одержав победу. Марк понимает, что дело принимает опасный оборот: диктаторские полномочия, тем более пожизненные, никогда не будут совместимы с Республикой - Республикой, которая теперь существует только номинально. И тем не менее Марк говорит за Цезаря в сенате, глядя ему прямо в глаза, а по окончании речи Цезарь подходит и целует его в щёки, чтобы все видели. В детстве Марк сравнивал его с Марсом, но когда он видит его в красном, с золотыми лаврами на голове и триумфом перед кричащей толпой, он видит Юпитера во всем его великолепии. Это опьяняет. Они посещают одни и те же пиры и почему-то всегда сидят очень близко друг к другу, часто откидываясь в длинных креслах почти бок о бок, болтая о пустых делах. Марк чувствует, что что-то должно произойти. Он тихо выжидает своего часа. Терпеливо. Единственное, что его волнует, - это Октавий из рода Юлиев: этот маленький негодник, которому нет и двадцати, по слухам, пользуется расположением Цезаря. Мальчик красив, хорошо воспитан. До Марка доходили грязные слухи, будто они любовники, но, когда он видит их вместе, они ведут себя как родные: дядя и внучатый племянник. Ему не стоило беспокоиться. Однажды вечером Кальпурния устраивает небольшой приём всего для двадцати именитых гостей, но она очень щедра на вино: Марк выпивает лишнего, и к тому времени, когда он понимает, что пора возвращаться домой, голова у него слишком кружится, чтобы идти прямо. Хорошо, что он взял с собой раба, чтобы тот помогал ему держаться на лошади. Цезарь провожает его до входной двери, тоже подвыпивший, но достаточно ясный умом, чтобы проинструктировать о том, что он должен сказать в сенате на следующий день. Марк уже слишком далеко, чтобы запомнить всё, что ему говорят, но он тем не менее кивает - и, едва сдерживая хихиканье, недоумевает, как это он должен встать с постели на следующее утро без головной боли. В прихожей Цезарь наклоняется ближе, чтобы поцеловать его в щеки, но Маркус наклоняет голову так, что вместо этого они целуются в губы. Это происходит не в первый раз. За последние месяцы они несколько раз прощались подобным образом. Никто не обращал на это внимания: в конце концов, это не редкость между близкими родственниками, хотя они с Цезарем совсем не похожи. Просто прикосновение губ, лёгкий чмок - игривый поцелуй между друзьями. Но, разгорячённый вином, Марк просовывает язык между их губами и проникает в рот Цезаря. Правда, без всякого умысла. Просто чтобы подразнить. Просто посмотреть, что произойдет. И всё же он на мгновение ошеломлён, когда Цезарь раздвигает губы, чтобы углубить поцелуй. Его руки хватают Марка за тогу, притягивая его ближе. О, именно так Марк и представлял себе его поцелуи: властные и развратные, совсем не нежные. Срочно, требовательно. У губ Цезаря вкус вина. Марк упивается этим поцелуем, нелепо желая опьянеть от него ещё сильнее. Резкая боль: Цезарь зажал губы Марка между зубов и, не разрывая поцелуя, толкает его к стене. Его спина ударяется о холодный камень. Святая Венера, неужели это произойдёт сейчас, здесь, в вестибюле Цезаря? Когда остальные гости по-прежнему на празднике, когда Кальпурния в доме? Он бессвязно вспоминает грязные слухи о наклонностях Цезаря, о том, что, мол, он любит, когда в него проникают, но то, как он сейчас с ним обращается, всё это опровергает: для Марка не может быть другого исхода, кроме как член Цезаря в его заднице. Безумно, насколько быстро он твердеет при этой мысли - бесстыдно. Он смутно осознаёт, что рабы у входа уже разошлись, но тут Цезарь ощупывает его поверх туники, теребит, сжимает, и он уже ничего не соображает. Он испускает приглушённое хныканье в поцелуе и выгибается навстречу руке Цезаря, отчаянно желая большего контакта, готовый освободиться от тоги, от туники, от всех их раздражающих складок. - Господин, - произносит Поска где-то в тени. - Тебе стоит остановиться. - Отвали, Поска, - бормочет Марк - почти стонет, потому что Цезарь наполовину задрал тунику и гладит его оголённый член по всей длине, а голова у него кружится. - Поверь мне, я бы с удовольствием. Но мой господин очень настаивал на том, чтобы я остановил его, если это когда-нибудь случится. Цезарь поворачивает голову и смотрит на Поску. Сбитый с толку, задыхающийся Марк все еще чувствует, как член Цезаря прижимается к его бедру, обжигающе горячий и твёрдый. - Если случится что? - удаётся произнести Марку, его голос дрожит от возбуждения. - Если я когда-нибудь застану его в компрометирующем положении с тобой. Цезарь молчит, но опускает руку, оставляя член Марка обессиленным и ноющим. Его туника сползает вниз. - Цезарь, - шипит он, и его мозг полностью сосредоточен на одном участке тела: он не может вынести мысли о том, что его прервали вот так, что его оставили в пучине желания. - Гай, - настаивает он. Он слишком смел. Он понимает это слишком поздно. - Не называй меня так, - резко говорит Цезарь. Он делает глубокий вдох и отходит в сторону. - Поска прав. Мы оба слишком много выпили. - Слишком много выпили! - повторяет Марк. Умоляя, он будет осмеян, но не может удержаться, чтобы не настоять на своём: - Приходи ко мне завтра, когда мы закончим в Сенате. Я буду настолько трезв, насколько это вообще возможно. И я по-прежнему буду желать этого! Нужно быть слепым, чтобы не заметить болезненную тоску, промелькнувшую во взгляде Цезаря, хотя он быстро скрывает её своим царственным высокомерием. - Желаю тебе приятной поездки домой, - говорит Цезарь, не обращая внимания на вспышку гнева. Марк недоверчиво наблюдает, как Цезарь удаляется в атриум (довольно недостойно, потому что он всё ещё скован и неспокоен). Марк пошатывается от досады, делая шаг вперёд. - Это из-за моей матери? - огрызается он, пока Цезарь не скрылся из виду. По крайней мере, это вызвало у него реакцию: Цезарь разворачивается, яростно тыча пальцем в сторону Марка. - Не говори о ней! - говорит он низким рыком. - Никогда не упоминай о ней при мне. Марк молчит, но, не дрогнув, выдерживает взгляд Цезаря. Он не делает больше попыток последовать за ним. Но когда он поворачивается, чтобы выйти из дома, в тени атриума появляется движение. Октавий. Маленький негодяй подглядывал за ними. Марк бросает взгляд в сторону тени и выходит на свежий воздух. Терпение, только терпение, говорит он себе сквозь стиснутые зубы, садясь на лошадь, - опьянение резко прошло. Ещё представится случай. По крайней мере, теперь он знает, что его желают также, какими бы ни были причудливые оговорки Цезаря. И Поска не всегда будет находиться рядом с ним.

***

Другого случая не представляется. Неделю спустя, на ступенях Сената, Цицерон вручает ему памфлет, в котором отвратительно обличается злоупотребление властью со стороны Цезаря. На нём написано имя Марка. Имя Марка! Он сразу же распознаёт зажигательную грамматику. Его мать без стеснения использовала его имя, его имя, чтобы распространять свой яд. Они ужасно ссорятся, когда он спешно возвращается домой. Она презирает его любовь, его преданность Цезарю, но прежде всего она ненавидит то, как Цезарь взаимно любит его. И, откровенно говоря, Марк тоже её ненавидит. Когда же они стали соперниками на самом деле? Хуже всего то, что в своём памфлете она не сказала ни слова лжи. Диктатор на всю жизнь - как это можно оправдать? Цезарь - тиран, Республики больше нет, а Марк оправдывает всё это своей безумной страстью к этому человеку. Он бежит к Цезарю, просит его о помиловании, разъясняет подлог и понимает, что его слова звучат совершенно неубедительно. Цезарь смотрит на него с непритворным безразличием, и они впервые видят друг друга лицом к лицу после их пьяной возни в темноте. Неуверенный, спотыкающийся на полуслове, Марк почувствовал, что, должно быть, чувствовала его мать, когда возлюбленный всей её жизни покинул её, возможно, слишком поздно. Она велела ему упасть на колени и умолять, и Марк почти согласился. - Ну, раз уж мы с тобой ясно понимаем, каково положение дел, - заключает он, и притом в его голосе слишком много ноток паники. Он облизывает губы. - И каково же оно? - риторически спрашивает Цезарь и одаривает его пустой улыбкой. - Надеюсь, мы лучшие друзья. А разве нет? Ты держал мой член в руке, думает Марк и чувствует, как краснеет его лицо. - Да, - заверяет он. - Правда! Цезарь наклоняется ближе и коротко обнимает Марка. Боги, даже это вызывает у него воспоминания об их последнем объятии. Неужели это насмешка? Напоминание? Его жестокость не знает границ. - Я никогда не сомневался в твоей дружбе и верности, - лаконично говорит ему Цезарь, отступая назад. Но он понижает голос и хрипло добавляет: - Даже когда мы были врагами. Это тоже звучит как упрёк. Марк остается стоять посреди зала Сената, раскаиваясь и гневаясь по поводу давно минувших событий. Никто не верит, что он не писал этого памфлета. На следующей неделе стены города покрываются рисунками с его изображением, на которых он наносит Цезарю удар в спину. Он посылает ему приглашение за приглашением, отчаянно желая остаться с ним наедине, всё объяснить - утопить свою мать, если придётся, но Цезарь отказывает ему снова и снова. Марк начинает думать, что сойдёт с ума ещё до прихода Календ. Не проходит и дня, чтобы какой-нибудь аристократ не остановил его на улице, чтобы поблагодарить за начало «движения» против Цезаря и пообещать свою помощь. Когда Марк отрицает это, он видит разочарование в глазах людей. Трус, - шепчут они, но вполголоса: им больше нравится верить, что он оттягивает время. Марк никогда не думал, что у Цезаря так много врагов. Он также не подозревал, как легко завоевать расположение людей, даже если дело, которое, по их мнению, он преследует, противоречит зову его сердца. И вот, когда он уже почти на грани отчаяния, Цезарь наконец-то делает ему приглашение: сыграть тихую партию в латрункули и выпить немного вина. Только вдвоём. Марк направляется к дому Цезаря с пересохшим ртом и бешено бьющимся сердцем. Наконец-то! Наконец-то! Когда он приветствует его, губы Цезаря задерживаются на уголке рта Марка. Вечер приятно тёплый для этого времени года: они сидят на террасе, где разложена доска. Нетерпение Марка уходит на второй план, и он наслаждается тишиной, царящей между ними во время игры. Разве не было бы легко, если бы так продолжалось из вечера в вечер на протяжении многих лет? - Ты знаешь, что я всегда смотрел на тебя как на сына, - говорит Цезарь, наконец нарушая молчание. Марк чувствует, как по спине пробегает отчётливая дрожь. Странный способ завязать разговор, ведь в последнее время Цезарь не проявлял к нему именно отеческой заботы, но наконец-то беседа началась. Если ему нравится подавать тему под таким углом, Марк не откажет ему в этом извращённом удовольствии. - О боже, один из тех разговоров, - шутит он, изображая интерес к доске. Но затем беседа принимает такой крутой поворот, что Марк так теряется, словно его выбивают из седла. Цезарь хочет отправить его в Македонию, хочет, чтобы он уехал из Рима, хочет, чтобы он уехал от него. Он больше не доверяет ему. Он бросает ему в лицо, что Марк уже однажды предал его, хотя тогда он уверял его, что это вовсе не было предательством. Он, как обычно, оттачивает свои слова, но в его взгляде чувствуется холод: Марк был так одержим, что не заметил этого, когда приехал. Он прибыл сюда не для того, чтобы ссориться. Он пришёл сюда, чтобы любить, наконец-то, и недоверие Цезаря - это пощёчина, нет, удар в сердце. Как ты можешь прогнать меня, думает Маркус, меня? Меня?! И в гневе его глаза застилают дурацкие слёзы: - Спасибо, - презрительно бормочет он. - Это большая честь для меня, но я не поеду. - В моей законной власти настоять на том, чтобы ты уехал, - холодно и опасно произносит Цезарь, понижая голос до угрожающего тона. Он использовал приём «отец-сын», чтобы начать разговор, и Марк отвечает ему тем же, понимая, что только так он может причинить ему наибольшую боль. - В отцовской власти! - восклицает он, повышая голос и находясь на грани слёз. - Власти отца, на которого я равнялся! И это срабатывает, срабатывает так хорошо: впервые за этот вечер, а может быть, и за всю историю, во взгляде Цезаря появляется что-то похожее на горячий гнев. - Будь благоразумен! - кричит он. - Ты на каждой стене с ножом у моего горла! Было бы глупо не обращать на это внимания! Вот и всё, не так ли? Он представляет его себе как настоящего сына своей матери, истеричного, непостоянного, способного на самое страшное предательство, когда его разозлят. Возможно, он не ошибается. Десятью минутами раньше Марк подарил бы ему весь мир, если бы он попросил об этом. А теперь... - Только тиранам нужно беспокоиться о тираноубийцах, - говорит Марк, вставая и сопротивляясь желанию перевернуть игровую доску. - А ты ведь не тиран! Разве ты не говорил мне об этом столько раз? И это тоже попадает в цель: Цезарь прогоняет его от себя испепеляющим взглядом. Так тому и быть. Марка обвиняют в предательстве во всех уголках Рима. Цезарь тоже считает его предателем. Поэтому он и станет предателем. - Я больше не обязан дружбой Цезарю, - говорит он матери, вернувшись домой, и тем самым решает свою судьбу.

***

Это резня. Цезарь падает на мраморный пол Сената, пронзённый десятками клинков, корчась от боли - больше не являясь божественным. Человек, простой человек, истекающий кровью, раненый, ослабленный. Повсюду кровь. Кровь Цезаря. Марк застыл от ужаса. Он плачет. Он рыдает с тех пор, как всё началось, в потрясении наблюдая, как оживает то, что он задумал. Это было необходимо, говорит он себе снова и снова, но слёзы не перестают литься. Кассий находит его и вкладывает в его дрожащие руки нож, который тот выронил. - Сделай это, - говорит он. - Это должен быть ты. Так они и договорились: Марк убьёт тирана во имя Юниев, основателей Республики. Мир замедляется, когда он приближается к Цезарю. Марк глух к окружающим его крикам. Он слышит лишь последние мучительные вздохи Цезаря. Их взгляды встречаются, и - ох... Цезарь умирает, но у него всё ещё хватает сил улыбнуться ему. Нежно, с любовью, как Марк всегда мечтал, чтобы ему улыбались. Он действительно любил меня, понимает он. Слишком поздно. Онемевший, разрываемый на две части, испытывая невыразимую боль, он вонзает нож в сердце Цезаря и со слезами наблюдает, как в глазах его гаснет жизнь. И понимает, что и он действительно любил его. Самое яркое солнце, которое видел Рим, гаснет в этот день, и свет больше никогда не засияет. Марк сожалеет об этом.

***

Он будет жалеть об этом каждый день своей жалкой жизни.

***

Спустя годы он добровольно встречает свою смерть при схожих обстоятельствах. Преследуемый войсками Октавия (этот мелкий пакостник, уже повзрослевший, имеет наглость называть Цезарем себя, присвоив себе имя, которого не достоин), одинокий, потерпевший поражение в долгой бессмысленной войне, Марк сдаётся. Он возносит последнюю отчаянную молитву, ища клинок, чтобы покончить с жизнью в этом море врагов: «Юпитер Великий, сжалься надо мной. Если по твоей милости есть способ искупить то, что я сотворил с ним, умоляю тебя: позволь мне сделать это в загробной жизни».