Что бы ни принесло утро

- Где красный пигмент? Я же просил тебя вчера купить побольше. В голосе Джулио звучит нетерпение. Лука перестает чистить кисти и встревоженно смотрит на него. - Это не так, маэстро, - возражает он. - Вы просили синий. - Синий и красный. Хм. Неважно. Над красными тонами я поработаю завтра. Это означает, конечно, что сегодня вечером Луке придется идти покупать красные пигменты у продавца, а завтра вставать рано утром, чтобы растолочь их и смешать с льняным маслом, чтобы краска была готова к тому времени, когда Джулио приступит к работе. Никаких шансов хорошо выспаться. Он не помнит, что значит спать в своё удовольствие. Джулио - требовательный мастер, но Лука не хотел бы заниматься ничем другим: старый священник из его деревни был достаточно добр, чтобы обеспечить ему это ученичество, когда ему было всего десять лет, из-за его таланта к рисованию. Джулио посмотрел на него - на худенького мальчика, каким он был тогда - и велел ему набросать что-нибудь. Лука нарисовал его - так быстро, как только мог, пачкая пальцы углём. Он хотел остаться. Один взгляд на Джулио, и он понял, просто понял, что должен остаться с этим человеком, который выглядел как король, несмотря на свою клочковатую бороду и перепачканные краской пальцы. Он нарисовал ему лавровый венец - и по сей день не знает, почему. Но когда Лука закончил рисунок, его сразу же взяли на службу. Джулио настаивает на том, чтобы этот рисунок и сейчас висел в их мастерской, несмотря на то что это не более чем детские каракули. Ему повезло, полагает он. На улице, где они живут, подмастерье мясника изо дня в день подвергается побоям со стороны своего мастера, а плотник, говорят, совращает своего подмастерья. Джулио никогда не бил Луку без веской причины и не прикасался к нему. Он кормил его, одевал и учил всему, что должен знать молодой художник, прежде чем открыть собственную мастерскую. Теперь, когда ему исполнилось двадцать, Луке пора задуматься о создании собственного шедевра и стать странствующим подмастерьем, но он откладывает это месяц за месяцем: он не особенно торопится покинуть опеку Джулио. - Да, маэстро, - с запозданием говорит он и возвращается к чистке кистей. - Оставь это на потом, - говорит Джулио, подходя ближе. - Начинай готовиться. Мне нужно поработать над этим заказом, пока не ушёл дневной свет. У нас есть хотя бы полчаса. Ах. Это как раз то, что было бы трудно объяснить, если бы он сравнил свое ученичество с ученичеством других молодых людей. Джулио нравится использовать его в качестве модели его Иоанны Крестители, Давиды, Иосифы - у всех у них лицо и тело Луки. Когда Лука был младше, маленькие Христы и херувимы тоже носили его облик. Кто-то скажет, что обнажаться перед другим человеком неприлично, но эта практика настолько распространена среди художников, что никто не задается вопросом: единственный способ изобразить бесконечные хитросплетения человеческих мышц - изучить их во плоти. Джулио доходит до того, что нанимает мужчин из самых низкопробных борделей, чтобы они учили его тонкостям света, отражающегося на их коже. Лука - и ученик, и модель по совместительству, хотя он полагает, что это было дорогостоящее вложение - в конце концов, Джулио не мог знать, вырастет ли он высоким, или худым, или что оспа не оставит на нём следов. Джулио также называет его красивым, но Луке трудно поверить в это, когда он видит себя в зеркале. Его руки слегка дрожат, когда он вытирает их о фартук, и вздрагивают ещё сильнее, когда он начинает раздеваться. Сначала ему было стыдно только за то, что он так открыто обнажается перед ним. Но в последние несколько месяцев именно мысль о том, что за ним так пристально наблюдают, что каждый сантиметр его тела находится под внимательным взглядом хозяина, приводит его в ужас. Если Джулио постоянно рисует его, то и Лука делает то же самое: на его эскизах его Моисеи, Нои, Авраамы похожи на Джулио. Но он никогда не видел его обнажённым. Лука забирается на деревянную ступеньку и принимает требуемую позу, изо всех сил стараясь не думать о нагом Джулио. Это было бы ужасно, если бы у него возникла эрекция, когда он полностью раздет. - Поверни голову немного влево. Хорошо. Какое забавное выражение у тебя сейчас на лице, о чём ты, возможно, думаешь? Постарайся выглядеть озабоченным. Да, так гораздо лучше. - Кого я изображаю? - робко спрашивает Лука. Джулио был очень скрытен в отношении этого заказа и игнорировал все его попытки завести разговор об этом. Но теперь он встречает его взгляд, приостанавливая свои мазки на холсте. - Полагаю, я могу сказать тебе сейчас, когда работа почти закончена. Святой престол заказал мне «Иакова в пустыне». - Святой престол! - Ш-ш-ш. Потише. Это не должно покинуть пределы этих четырёх стен, слышишь? - Да, маэстро. Конечно. - А теперь прекрати так улыбаться и помолчи. Я расскажу обо всём, пока буду рисовать. - Джулио на мгновение замолкает, дорисовывая несколько штрихов, затем снова заговаривает: - Ты, наверное, помнишь, что на прошлой неделе ко мне пришел один синьор - я отослал тебя тогда днём. Это был посланец кардинала Орсини. Наконец-то им стало интересно, что могут предложить венецианские художники. - Нам есть что предложить, - возмущается Лука. - Именно так. Пусть эти флорентийцы пишут своё неприглядное сфумато. Мы в Венеции знаем, как рисовать свет. И пришли сюда, в мою мастерскую! Очевидно, они хорошо осведомлены. Они знают, что Констанцо - мошенник, который едва может держать кисть в руках, и поэтому прибыли ко мне. Лука не может удержаться от улыбки, понимая чудовищную гордость Джулио, который польщен тем, что с ним считаются больше, чем с его главным соперником в городе. Но суровое напутствие напоминает ему, что он должен выглядеть «озабоченным», и он послушно принимает прежнее выражение лица. - Говорю тебе, мой мальчик, как только эта картина окажется в Риме, для нас наступит новая эра. Если Святой Престол будет доволен - а там останутся довольны - то мне закажут ещё несколько картин. Как только о моей работе разнестся молва, поступит еще больше предложений: от герцогов и принцев и, возможно, даже от королей. Слава, наконец-то! Сначала Рим, а потом вся Европа будет моей. Герцоги, принцы и короли! Вся Европа! Лука смотрит на Джулио, завороженный будущим, которое тот описывает. Им придётся кочевать от одного двора к другому, как флорентийским мастерам, но Джулио будет венецианским мастером. Они ведь останутся вместе, не так ли? Лука кусает губы при мысли о том, что Джулио может оставить своего ученика, как только Слава унесёт его в более великие места. Он не хочет его оставлять. Он не хочет быть покинутым. - Вы возьмёте меня с собой? - спрашивает он. - Да-да, удерживай этот хмурый взгляд, он просто великолепен. Конечно, я возьму тебя с собой. Что бы я без тебя делал? Сам чистил бы кисти? - Ты мог бы взять любого другого ученика. - Но нет такого, как ты. Ты мне как сын. Разве ты ещё не понял? Лука не мог быть уверен. Он смел надеяться, но не верил в это. Он ухмыляется Джулио, который лишь недовольно ворчит, потому что тот утратил прежнее мрачное выражение лица. - Может ли этот нежный момент подождать несколько часов? - говорит он нетерпеливо. - Мне нужно закончить как можно скорее, закат наступит с минуты на минуту. - Простите, маэстро, - говорит Лука, не переставая улыбаться. - Но я не понимал. Джулио вздыхает и откладывает кисть на край мольберта. Он подходит к нему, Лука ждет, что он подправит его позу, но Джулио останавливается перед ним и жестом показывает вниз. - Подойди сюда, - говорит он. Немного удивлённый, Лука спускается вниз, запоздало соображая, что, возможно, ему следовало бы прикрыться. Джулио кладёт свои испачканные краской руки на плечи Луки, затем наклоняется и целует его в щёки. Лицо Луки теплеет при мысли о том, что он совершенно голый, а Джулио его так целует. Не очень-то по-отцовски, не так ли? А может, так оно и есть, и Лука портит этот момент - ведь он никогда не знал своего отца. Его член слегка вздрагивает, очень неуместно. Он молится, чтобы Джулио не заметил, но тот не замечает: он очень аккуратно убирает краску, оставшуюся на его плечах, высыхающей тряпкой. Затем он возвращается к своей картине. Немного ошарашенный, Лука снова поднимается на помост. Ему не нужно приказывать выглядеть озабоченным: он и сам достаточно обеспокоен, чтобы не выглядеть бесстрастным и ничуть не взволнованным, как ему кажется. Но у него нет причин для беспокойства. Он всегда отдавал часть себя, своего тела Джулио - чтобы учить, наблюдать или рисовать. Так что если ему приятно поцеловать Луку, как сына или как-то иначе, это должно быть естественным продолжением их связи. Разве нет? Если бы Джулио был похотливым человеком - а он таковым не является, Лука никогда не замечал, чтобы он искал женского или мужского общества; если бы он был похотливым человеком и обратился к нему с предложением, Лука не думает, что отказал бы ему. Он бы вообще не противился. Громкий вздох Джулио возвращает его на землю. Он раздражённо указывает на промежность Луки. - Как я должен тебя так рисовать? Лука с ужасом осознает, что шальные мысли очень заметно отразились на его теле. В расстройстве он прикрывается руками, но это оказывает обратное действие на его набухающий орган: он твердеет еще больше. - Простите! - заикается он. - Я не знаю, как так получилось. Джулио оборачивается, чтобы посмотреть в высокие окна мастерской, и качает головой. - Свет на сегодня почти ушёл, иначе я бы отправил тебя в твою комнату, чтобы ты побыстрее с этим разобрался. - Он снова поворачивается к нему лицом, недовольно хмурясь, и Лука чувствует себя совершенно несчастным. - Что с тобой, Лука? Не слишком ли ты взрослый для такого? - Не знаю, - говорит Лука и садится на ступеньку, поверженный, но по-прежнему возбуждённый. - А в публичных домах ты уже был? - спрашивает Джулио, и - о, это слишком унизительно. Лука отрицательно качает головой. - Почему же нет? - Я надеялся, что однажды ты возьмёшь меня с собой, - искренне говорит он, но потом уже поздно возвращаться к своим словам, и он добавляет на одном дыхании: - Ты научил меня всему остальному, что я знаю, я думал, что ты научишь меня и этому. Джулио разражается смехом, но в нём нет насмешки, только искреннее веселье: - Вот что я тебе скажу, Лучетто. После того как картина будет закончена, я сам отведу тебя туда. Мы не можем допустить, чтобы ты отправился в Рим краснеющим девственником, ты слишком красив для этого. Джулио снова приближается к нему, поглаживает по щеке: там останется пятно, ярко-синее. Лука сопротивляется желанию сильнее прижаться к руке, но только потому, что не хочет, чтобы потом пришлось оттирать всё лицо. Но он всё же поднимает голову и смотрит ему прямо в глаза. Джулио, который до сих пор улыбался, резко серьёзнеет. Он поднимает руку, чтобы погладить Луку по волосам, но что-то заставляет его заколебаться. Он опускает руку. Лука смотрит и смотрит на него, завороженный темнотой и светом, которые мелькают в его взгляде. Он хотел бы зарисовать его прямо сейчас, чтобы иметь возможность наблюдать за ним часами, как Джулио наблюдает за ним, когда рисует, чтобы иметь возможность запомнить каждую деталь его лица, когда он смотрит на него вот так. Но Джулио отворачивается от него и подходит к своему столу. Он открывает ящик, где хранит деньги, и вынимает кошель, полный монет. - Одевайся, - говорит он. - Мы закончим завтра, а? Беги и купи пигменты. Он бросает кошелек прямо в него: Луке удается поймать его в воздухе. - Не покупай любой красный. Алый, киноварь, красный светлый. Запомнил? - Конечно, маэстро. - Купи себе что-нибудь приятное, если хочешь. Разочарованный, сам не понимая почему, Лука хватает свою одежду и направляется в свою комнату, чтобы одеться к выходу. Хотя он по-прежнему твёрд, острота ощущений схлынула. Он сжимает себя в кулак, чтобы ослабить напряжение, и жалеет, что у него нет больше времени - чтобы лечь в постель и понежиться под одеялом, но продавцы пигментов закроют свои лавки вскоре после заката. Он вздыхает, смиряясь с тем, что придется отложить своё занятие на потом, и накидывает на плечи толстый плащ. Оказавшись на улице, с сердцем, которое продолжает барабанить в груди, Лука решает не нанимать гондолу, чтобы добраться до лавки. По каналу путь более прямой, но медленный, против течения, тогда как пешком будет быстрее, несмотря на несколько обходных путей, необходимых, чтобы пересечь мосты и найти дорогу на суше. На улице прохладно, и большинство людей, мимо которых он проходит, спешат по домам до наступления темноты: несмотря на все старания дожа, в городе поздними вечерами орудуют злоумышленники. Солнце только-только скрывается за высокими домами, оставляя город залитым пурпурно-голубым светом. Он старается спрятать кошелек, чтобы он не звенел, и часто оглядывается через плечо, но нападающий появляется словно из ниоткуда. Выйдя из тени узкого переулка, мужчина со злобной яростью набрасывается на Луку. Холодный нож прижимается к его шее. - Говори, мальчишка, - приказывает ужасный, скрипучий голос, железной хваткой удерживая его на месте. - Правда ли, что свинья Джулио имеет дело с Папой Римским? Лука ничего не отвечает, сначала потеряв ориентацию от удара, который он получил, когда его подставили подножку, а затем слишком растерявшись, чтобы придумать ответ. Они не хотят его грабить? Это из-за Джулио? Джулио и Рима? Должно быть, это дело рук Констанцо - а это его прихвостень. Мужчина накинул капюшон, чтобы скрыть лицо, но можно разглядеть кривой нос и рот, в котором не хватает нескольких зубов. Лука безоружен, но даже если бы у него был с собой кинжал, он не думает, что у него хватило бы смелости его использовать. Он пинается вполсилы, ноги путаются в плаще. - Говори! - кричит мужчина, и нож всё глубже вонзается в его кожу. - Я не знаю! - взвизгивает он. - Он не говорит со мной о своих покровителях. Он избивает меня, когда я задаю слишком много вопросов. Я ничего не знаю. Клянусь. Пожалуйста. Луке никогда не приходилось лгать. Он не знает, убедительно ли звучит его речь. Голос у него испуганный, вот что. И всё-таки, думает он с ожесточением, он скорее умрёт за Джулио, чем предаст его. Как он может? «Я никогда не предам его, никогда, никогда, никогда больше», - твердит он себе, хотя и не уверен, почему он думает именно в таких выражениях. - Ах ты, маленький лживый засранец, - рычит нападавший. - Разве на прошлой неделе он не принимал эмиссара из Рима? - Он действительно принимал чужеземца, но отправил меня подальше от мастерской. Я не знаю, кто это был и чего он хотел. Пожалуйста! - Это был человек из Ватикана. Но спасибо. Это единственное, что я хотел узнать. Нож перестаёт давить на шею Луки, и на мощёной улице раздаётся звон монет. - Вот. За твоё беспокойство. Неизвестный исчезает так же быстро, как и появился, с тихим всплеском проскальзывая в лодку, проплывающую по каналу. Лука вскакивает на ноги и пинает серебряную монету, трясясь от запоздалой ярости. Он не должен был ничего говорить. Он должен был прикинуться дурачком. Что это Констанцо творит, так угрожая горожанам? Неужели он настолько позеленел от зависти, что не может смириться с мыслью о том, что Джулио работает на Святой Престол? Настолько зол, что использует приспешника и прибегает к насилию? Нужно поскорее вернуться в мастерскую и рассказать Джулио. Возможно, они смогут пожаловаться самому дожу или в Ватикан. Но сначала - пигменты. Он не может вернуться в мастерскую без них, напали на него или нет: он и так сорвал Джулио вечер работы, не хотелось бы испортить ещё и утро. До лавки теперь ближе, чем до дома, и он бежит, чтобы быстрее добраться до места. Лука толкает дверь, слишком сильно, и тут же закрывает её за собой. Он прислоняется к ней спиной, пытаясь отдышаться. - Что случилось? - спрашивает Энрико, широко распахнув глаза. Он хороший друг, примерно его ровесник. Он присматривает за отцовской лавкой в отсутствие родителя. - Кто-то... - Лука колеблется. Он доверяет Энрико, но не может выдать секреты Джулио. - Кто-то пытался меня ограбить, - в конце концов говорит он. У него сегодня ложь за ложью. - Он погнался за тобой? - Нет. Он убежал. Быстрее, продай мне красные пигменты. Энрико ведёт его к красной полке, отпуская несколько проклятий в адрес городских воров. Лука делает несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Ему нравится эта лавка и ее высокие полки, тянущиеся к потолку, полные разноцветных баночек, аккуратно поставленных одна рядом с другой в соответствии с бессистемной палитрой деграде. Лука мог бы проводить здесь часы. Он часто фантазировал о том, как бы расписать этот самый магазин яркими, светящимися красками, которые научил его создавать Джулио, изучая узоры, которые создает дневной свет, просачиваясь сквозь окно. Даже ночью, при свете свечи, эта комната приобретает жутковато-завораживающий вид, разноцветный, как карнавальные фонари, украшающие город в феврале. Алый, киноварь, красный светлый. Немного успокоившись, Лука берет необходимые ему пигменты, прохлада маленьких баночек успокаивающе действует на его вспотевшие ладони. Энрико болтает с ним о дочери пекаря, в которую он влюблен уже несколько месяцев. Она, оказывается, испекла для него какие-то лакомства. - Хочешь попробовать? - предлагает Энрико. - Не могу, - отказывается Лука. - Я должен вернуться к маэстро Джулио. Он расплачивается, не отсчитывая монеты. В любое другое время Луку интересовали бы и сплетни, и сладости. Но в его сердце поселился ужас, уверенность, что случится что-то страшное, чему он должен был воспрепятствовать. Когда он снова выходит на улицу, уже стемнело, и улицы пустынны. Луке следовало бы захватить с собой фонарь, но он достаточно хорошо знает город, чтобы найти дорогу по тем немногим петляющим улицам, которые не находятся под водой. Он ненавидит себя за то, что не воспользовался гондолой: ведь тогда бы ничего этого не случилось. Он бежит по пустым улицам, по безлюдным мостам, не останавливаясь ни разу, чтобы перевести дух. Но он опоздал. Дверь мастерской приоткрыта, когда он заходит внутрь. На полу красная лужа, но это не краска. Холст с изображением Иакова в пустыне разрезан на две части, скорее всего, ножом. А на полу без движения лежит Джулио. Мёртвый. Из-за него. Лука издаёт вопль.