Любовь Ловиатар

***

— В таком случае, прошу встать лицом к стене. — Беловолосый жрец элегантным жестом указывает на неглубокую нишу в каменной кладке, одновременно подбирая со стола тяжёлый, свернувшийся хищными кольцами кнут. Самсон бросает оценивающий взгляд на орудие Абдирака, пытаясь вызвать в тумане памяти хоть какие-то воспоминания, связанные с подобным инструментом. Но, то ли чудовищный монстр внутри напился кровью бедного пленника, которого Самсон пытал минуту назад, и более не спешил идти на контакт, то ли в своём загадочном прошлом полуэльфу не доводилось иметь дело с чем-то таким — в любом случае, узнавание не приходило. Самсон понимал лишь одно — будет больно.       Самсон переводит взгляд на спутников, нерешительно замерших у выхода. Ещё не до конца отошли от представления в пыточной, устроенного их негласным лидером, как тот снова огорошивает их, на этот раз сам добровольно отдаваясь в руки местного палача. В взглядах — то ли любопытство, то ли презрение, с едва уловимой толикой кровожадности — той самой искрой их общего безумия, за которую Самсон их и выбрал.       Полуэльф делает шаг к нише, и скидывает с плеч рубаху, под присвистывание Астариона и одобрительный смешок Абдирака. Сапоги бередят обширную лужу крови, в которую приходится вступить. Интересно, чья она?       Самсон упирается предплечьями в холодную стену и чуть расставляет ноги. Для равновесия. Какой бы богиней боли Ловиатар не была, вряд ли она оценит, если новоявленный проситель её благословения со всего размаху ударится лбом о камень.       Свист рассекаемого воздуха. Первый удар ложится между лопаток, принося с собой жалящую боль. Самсон вздрагивает, оценивая новые ощущения. Ожидаемо, больно. Как от кинжального пореза — остро, резко, но выносимо. Таких ударов, обжигающих, оставляющих рубцы, но не пробивающих кожу, можно выдержать гораздо больше, чем уговоренных три. Недорого же Леди Боли берет за свое благословение. — И это все, на что ты способен, жрец? — ровным голосом произносит Самсон, со скучающим видом оглядываясь через плечо. Абдирак усмехается, поигрывая кнутом. — Хах! Желаешь большего? Воля твоя, дорогой! — говорит он, снова занося руку.       На этот раз кнут обрушивается на спину с большей силой, и Самсон на мгновение задерживает дыхание, напрягаясь всем телом. Больно. Горячо. Хорошо.       Голос Абдирака, чуть более хриплый, чем раньше, доносится из-за спины: — Боль очистит тебя. Не противься ей, дитя.       Противиться нет никакого желания. Голову кружит запах крови под ногами, в ушах стучит собственная. Требуется ещё секунда на то, чтобы вернуть контроль над телом и приказать мышцам расслабиться. Холод камня под ладонями, болезненный жар в тех местах, где кнут соприкоснулся с телом, и блаженная тишина в голове. Боль вытесняет страшный шёпот из сознания, по крупице возвращая контроль. Самсон хочет большего. — Это ты называешь болью? Даже ребёнок может бить сильнее. — провокационные слова срываются с губ сами по себе, но, похоже, их недостаточно, чтобы задеть жреца. Во всяком случае, не так, как рассчитывает Самсон. — Ты мог бы стать прекрасным послушником, дитя! — Абдирак смеётся, и в смехе его слышно неподдельное удовольствие. — Обещаю, ты получишь то, чего желаешь.       Кнут свистит снова, и на этот раз Самсона толкает вперёд силой удара. Упереться руками, было, пожалуй, верным решением. Он стискивает зубы, удерживая рвущийся наружу стон. Сапоги скользят в крови, спина горит, и внезапно Самсон чувствует, что улыбается. — Я все еще ничего не чувствую, жрец. — хрипло смеется он.       Эта абсурдная ситуация внезапно кажется такой правильной в своей гротескности. Самсон не помнит ничего, кроме своего имени, не знает ничего, кроме двух констант его новой жизни — извивающейся инопланетной личинки в мозгу и темной бездны в душе. Но сейчас, в этой сумрачной келье, пока его спину полосует повернутый жрец богини-садистки, Самсон, чувствует себя спокойно. Безмятежно. Безумный кровожадный зверь в груди протяжно воет в тон крику полуэльфа, когда спину пересекает еще одна полоса. Самсон безошибочно угадывает запах своей крови — кнут наконец распорол кожу. — Да! ДА! Кричи, дитя, дай богине услышать твои крики! — Абдирак тоже почти кричит, словно чужая боль приводит его в неописуемый экстаз. Впрочем, наверное так и есть.       Про то, что разговор шёл лишь о трех ударах, все позабыли. Жрец украшает бледную спину полуэльфа ещё несколькими полосами, заставляя Самсона выгнуться дугой. Он стонет, и Абдирак вторит ему. — Да! Я хочу слышать твой чудесный голос! Громче, милый, громче! — И Самсон кричит под новыми ударами, срываясь на нечеловеческий рык, и этот звук кажется ему самым сладким звуком, который он только слышал в жизни. Слаще предсмертных стонов врагов и бардовских песен. Он чувствует, что наконец-то обретает в этом звуке себя.       В ушах ещё стоит звон, когда Самсон чувствует прикосновение к спине. Рука Абдирака невесомо очерчивает линии рубцов, окрашивая пальцы красным. Полуэльф откидывается назад, льнет спиной к обнажённой груди жреца, продлевая сладкую агонию. Сильные руки придерживают его за плечи, помогая сохранить равновесие.       Тихий хриплый голос раздаётся у самого уха, пуская мириады мурашек по коже: — Ты был великолепен. Лучший холст, на котором мне доводилось творить. — одна из рук жреца давит Самсону на грудь, заставляя его ещё сильнее прижаться израненной спиной, вырывая сдавленное шипение. — Дева Боли довольна тобой. Она благословит тебя, но… — Абдирак делает паузу, и рука его медленно ползёт вверх по груди Самсона, нежно оглаживая шею, дразняще очерчивая пальцами чувствительное заостренное ухо. — Это не единственный ритуал, известный её последователям. Этой ночью я мог бы показать тебе гораздо большее, если ты желаешь этого.       Самсон изгибает шею так, чтобы заглянуть в глаза Абдирака. Сейчас, в эту самую секунду, для него не существует ни спутников, стоящих в этой же келье, ни гоблинского праздника снаружи, ни жестокого зверя в душе. Только сладкая боль и эти белесые глаза, смотрящие на него с восторгом и выжиданием.       Вместо ответа, Самсон, извернувшись, накрывает губы жреца своими. Похоже, сегодня его ждёт первая за долгое время ночь, проведённая без кошмаров.