Сегодня в планах только «Я тебя люблю»

— Мне нужна сессия. Прямо сейчас, — первое, что слышит Минхо, стоит только Хёнджину перешагнуть порог квартиры. Хван выглядит так, будто вот-вот упадёт и не встанет ближайшие несколько дней, но перед этим разнесёт всё вокруг себя в пух и прах.  — Привет? — Старший выходит из комнаты, вздёргивая тёмную бровь. Он немного не понимает, что случилось, но читает по глазам, в которых блестит отчаяние, перемешанное со вселенской усталостью, что явно ничего хорошего.  Хёнджин может лишь кивнуть, поджимая пухлые губы так, что они превращаются в тонкую ниточку, и посмотреть ожидающе, умоляюще практически. И кто такой Минхо, чтобы ему отказать? Всё равно же не расскажет ближайшие несколько часов и будет лишь страдать молча и пустым взглядом упираться в одну ему известную точку. Ли до сих пор не знает, как относиться к тому, что сессии для младшего являются эмоциональной разрядкой. Нет, это, бесспорно, хорошо, что он знает способ, как справиться с пожирающими негативными эмоциями, а Минхо может помочь, но словами через рот и желательно перед — вариант ещё лучше.  Что ж, старший — определённо не тот, кто может и будет его судить. Он понимает, насколько выматывающим действом является работа юристом в управляющей компании, где большая часть сотрудников не несёт в себе никакой ценности для коллектива, а директор требует выполнять что-то непосильное из-за всё тех же тугодумов-сотрудников. И по судам мотаться каждую неделю тоже утомительно до противной боли в глазах. У Минхо собственного опыта нет, но даже от рассказов Хёнджина, от того, каким вымотанным он возвращается домой, становится дурно.  И задержка заседаний на несколько часов — цветочки по сравнению с тем, какими глупыми бывают судьи, какими безголовыми оказываются жильцы, из-за которых как раз судиться приходится, каким ужасным может быть директор, что тоже является юристом, судя по одному из образований, но не понимает банальных вещей. Видимо, сегодня у Хёнджина комбо, раз он выглядит живым трупом.  — Иди тогда в душ, — Минхо ведёт плечом, соглашаясь. Для этого не требуется много времени, потому что за год отношений было выявлено, что сначала сессия, а потом уже все «Не хочешь поговорить?», «Расскажешь, что случилось?» и остальные подобные вещи. Парень не скажет, пока не вытащишь из него всю душу.  Хёнджин едва волочит ногами в сторону ванной комнаты, на ходу скидывая идеально выглаженный костюм и накрахмаленную белоснежную рубашку, которые чуть позже старший педантично повесит в шкаф на плечики и кинет в стиральную корзину, потому что Хван вряд ли сможет соскрести себя с кровати. Минхо провожает его взглядом и направляется в комнату, где в одном из просторных ящиков шкафа находится достаточно много вещей, с помощью которых он не раз сводил своего парня с ума.  Взгляд сразу же цепляется за чёрную джутовую верёвку, что достаточно давно уже лежит без дела, и руки к ней тянутся сами. Она мягко падает на кровать после недолгого полёта, а Минхо продолжает критично выбирать из оставшихся вещей. Порка — один из идеально подходящих в любой ситуации вариантов классики. И строгий флоггер придётся как нельзя кстати. Кожаная чёрная рукоять приятно ложится в руку, и парень прокручивает девайс пару раз, обхватывает хвосты свободной ладонью и ведёт по ним, слегка перебирая пальцами. Но после откладывает на одну из открытых полок.  В проходе возникает тонкая фигура, обёрнутая в одно полотенце на бёдрах. Хёнджин ждёт разрешения войти, дёргая единственную ткань, скрывающую наготу, в разные стороны. Его лицо всё так же выражает усталость, но на дно зрачков закрадывается маленькая капля предвкушения, которую невозможно не заметить.  — Полотенце, — одной рукой Минхо достаёт из всё того же ящика согревающую смазку, а вторую тянет в сторону младшего, что тут же принимается его развязывать и отдаёт, — к кровати спиной встань, — отдаёт новый приказ, пока идёт к батарее, куда вешает мокрую ткань.  Хёнджин послушно встаёт около кровати на расстоянии шага и опускает тяжелую голову, раскалывающуюся из-за непосильных задач, брошенных на него. Чёрные длинные волосы тоже падают, полностью закрывая обзор. Минхо ведёт кончиками пальцев вдоль позвоночника и чувствует, как тело под его движением вздрагивает. Он усмехается и берёт верёвку, сначала полностью разворачивая, а потом складывая вдвое, поднимает и размещает руки младшего за его спиной так, чтобы ладони практически доставали до противоположных им локтей. Оборачивает пару раз и завязывает прочный узел.  Далее джут сковывает плечи, проходится под грудными мышцами, на спине появляется ещё один узел. Минхо обездвиживает неторопливо, подтягивает верёвку, чтобы она плотнее прилегала к коже, размеренным дыханием опаляет ухо, когда перекидывает через грудь и завязывает снова. Хёнджин привыкнуть не может никак, если вообще когда-нибудь сможет, к этим ощущениям. Под глубоким дыханием, расширяющим грудную клетку, верёвки сильнее врезаются и натягиваются, заставляя бесстыдно твердеть, чувствуя, как в животе скручивает напряжением.  Минхо обходит, становясь с парнем лицом к лицу, и любуется результатом. Хёнджину так идёт быть связанным чёрными верёвками, красиво огибающими плоскую грудь, заставляющими отводить плечи назад, из-за чего под кожей более явно выступают ключицы и рёбра, что на него часами смотреть хочется. Весь гипнотизирующе красивый.  — Голову подними, — пальцы старшего вздёргивают подбородок, заставляют смотреть в холодные глаза. На его губах усмешка, убивающая часть клеток организма, отвечающих за разум.  После он разворачивает лицом к кровати и сильно толкает в спину. Хёнджин вздыхает рвано и безвольно падает, практически не произнося ни единого звука. В голове пустота звенит, ветер гулом расходится, проникает в уши свистом, так что он не сразу слышит, что говорит Минхо.  — Ты заставляешь меня повторять дважды, — прикладывается ладонью к правой ягодице так, что после удара кожу жжёт ещё несколько секунд желанно и сладко. И всё же меньше, чем хотелось бы, чем нужно. — Развернись нормально, — стальной голос сквозит недовольством, и Хёнджин чувствует себя готовым сделать что угодно. Вот так, никаких лишних мыслей. — Мне не нравится, как ты себя ведёшь. Может, стоит прекратить? — Парень не видит, но на ментальном уровне чувствует на своём теле издевательский взгляд.  — Нет, — шепчет отчаянно. Одеяло глушит голос, превращая слово в неразличимые звуки.  — Что ты там скулишь? — Удаляется, судя по звукам, в противоположную от кровати сторону, но парой секунд позже возвращается. — На меня смотри.  «Что ты мямлишь?» — разносится в голове противным голосом директора. Это больно, будто его лицом прислонили к раскалённой плите. Не то, что нужно.  — Нет, пожалуйста, — Хёнджин укладывается левой щекой на подушку и смотрит умоляюще. Впрочем, взгляд и голос его несильно различаются.  — Такой жалкий, — старший медленно ведёт хвостами флоггера по всему телу, они тонкими змеями облизывают и щекочут кожу, — глупая шлюха, — свист плети разрезает воздух, напрягая чувствительные уши, но едва касается бёдер, что немного разочаровывает, — мне придётся снова учить тебя хорошему поведению? — Вместе с последним словом ровно на середину ягодиц падает колючий удар. Хёнджин вскрикивает тонко и прикусывает нижнюю пухлую губу.  «Мне что, учить тебя работать?» — не унимается копошащийся в груди мерзкий червь. Рвёт мышцы и портит настрой. Это должно пройти.  — Спасибо! — Уже на автомате вылетает изо рта. Хван не думает особо, давно приученный и воспитанный. Он пытается избавиться от голоса того, кого сейчас хочется слышать меньше всего.  Минхо стоит вполоборота, так что удаётся рассмотреть только правую часть его бесстрастного лица, но это не мешает быть зачарованным. Это отвлекает. Ни одна эмоция кроме пренебрежения не проскальзывает, когда он наносит второй настоящий удар. Более болезненный, разрезающий, по ощущениям, кожу, проходящийся снизу вверх по телу. Эта боль красной плёнкой накрывает с головой, расползается по организму, скребя цепкими когтями, дарит необходимые ощущения. Старший, несмотря на то, что выглядит расслабленным, не меняет позы ни на секунду. Только его рука, продолжением которой является плеть, двигается резко. Благодарность скулящим голосом ласкает уши, пока стройные бёдра дрожат.  — Хоть что-то, — Хёнджин не знает, правильно будет сказать, что его парень поджимает губы, или что он уныло улыбается, но Ли, определённо, выглядит величественно.  Удары меняют свою силу и темп, но каждый из них остаётся колючим, словно тело пронзает несколько сотен спиц. Младший стонет и вздрагивает, на его глазах собирается влага, но Минхо, увлечённо окрашивающего его кожу в ярко-розовый, это не останавливает. Призрачный туман возбуждения проникает в мозг и течёт по телу ниже, образует на домашних шортах не сильно заметную из-за свободного кроя выпуклость. И младшего не перестаёт поражать и восхищать эта отстранённость.  Необходимости считать нет, но Хёнджину кажется, что по бёдрам и ягодицам, едва затрагивая поясницу, рассыпалось десятка два жгучих ударов, выбивающих из головы мысли, а изо рта — бесконечные «Спасибо» за каждый. Его щёки — раскрасневшиеся, нежная кожа вокруг проминающих её верёвок тоже. Они врезаются и немного трутся, но парень впервые не уверен в том, насколько приятно это ощущается. Нужно срочно занять рот, чтобы не думать слишком много. Так хочется Минхо ближе, чтобы потрогать, прислониться к нему лицом, но парень может лишь всхлипывать и стонать, благодарно принимая то, что позволено взять.  Тело напрягается под последним, самым болезненным ударом. Хёнджин шипит сквозь зубы и дёргается, только сильнее натягивая верёвки. Боль дарит необходимое наслаждение. Он смотрит на Минхо, но его фигура размывается из-за тонкой пелены на глазах, жадно хватает ртом воздух, из-за чего губы сохнут, но всё ещё восхищается его красотой. И так хочет его член в свой рот, пока собственный, он уверен, истекает прозрачным предэякулятом на постель. По спине между лопатками текут маленькие и редкие капельки пота. Как текли во время сегодняшнего заседания и после, пока его начальник бросал в лицо обидные до скрежета зубов фразы. Не оправданные ни на мгновенье.  Из-за воспоминаний не сразу удаётся увидеть то, что Минхо снимает футболку и развязывает шнурок шорт, после чего они скользят по ногам на пол, и складывает одежду в шкаф. Следом падает бельё. Хёнджин сглатывает вязкую слюну. Глаза немного побаливают, их приходится косить, чтобы увидеть старшего, но это волнует в данный момент меньше всего. Минхо, возвращаясь, окидывает насмешливым взглядом.  Одного рывка за верёвку на плече хватает, чтобы практически полностью развернуть младшего, что с трудом отрывается от разглядывания крупного члена и смотрит мутными глазами в лицо, до тянущей боли заламывая шею. Увитая ажурной сеткой вен рука ложится на щёку и ласково поглаживает немного, после чего перемещается на горло, хватая крепко. Хёнджин, не ожидавший этого, хрипит и облизывает губы.  — Жадная шлюха. Жалкая и жадная, — и добавить, в общем-то, нечего. Хван полностью согласен с этими словами. Жадный, потому что хочет забрать всё, и жалкий, потому что ничего в итоге не получает.  Сглотнуть ком в горле оказывается сложно, он едва с этим справляется, но смотрит на Минхо восторженной преданной собачонкой.  — Пожалуйста, — голос севший и непослушный, едва различимый в окружающей тишине. Ли вдавливает ладонь в шею сильнее, и взгляд его становится более ожесточённым. Он наклоняет голову вбок и с напускной наивностью дует губы, что никак не вяжется с морозом в глазах. — Могу я отсосать, пожалуйста? — Говорить сложно, всё лицо краснеет, воздуха остаётся меньше с каждой попыткой вздохнуть. Минхо хмыкает довольно и убирает с горла руку.  — Какой ты беспомощный, — комментирует то, как Хёнджин падает обратно на кровать и жадно дышит, пока в волосы не вплетаются пальцы и не дёргают вверх.  «Бухгалтер тебе отчёт не предоставил? Какой ты беспомощный, сам ничего сделать не можешь!» — без ножа режет, заставляет горько поджимать губы и немного морщиться. Боль приятными импульсами расходится по коже головы, снимает напряжение. Губ касается красная головка, обводит контур, дразнит. Парень хочет её поймать, но не может себе позволить произвола, знает, что старший будет недоволен, а он жаждет ему угодить, поэтому чувствует себя готовым начать умолять, но Минхо избавляет от этого, проталкивая член в распахнутый с готовностью жаркий рот, обхватывающий яркими пухлыми губами, складывающимися в идеальную букву «о».  Старший позволяет самому двигать головой, обводя языком каждую маленькую венку, потираясь им о щель уретры. Шея затекает от неудобного положения, плечи начинают поднывать тоже. Хочется усесться в ногах Минхо, прижимаясь своим возбуждением, прикусить его мясистое бедро, заглотить идеально распирающий член до конца, но та поза, в которой он находится сейчас — единственное, на что стоит рассчитывать, судя по холодному незаинтересованному взгляду. Настроение всё также дерьмовое, но член, проникающий всё глубже, позволяет об этом забыть хоть немного.  Навязчивые слова директора, брошенные в порыве злости, всё ещё всплывают моментами в голове, способствуют жжению в груди и появлению кома в горле. Что ж, если его так несправедливо считают бесполезным на работе, пока он жопу рвёт, стоит попытаться вернуть себе самооценку хорошим минетом, после которого Минхо должен остаться доволен. Иначе это разорвёт его сердце.  Хёнджин теряет момент, когда его голову фиксируют на одном месте. Втягивать щёки — тоже вещь из тех, которые уже стали чуть ли не рефлексом. Он витает где-то не здесь, отдалённо чувствуя, как член Минхо вторгается в его рот до пошлых хлюпов. Головой Хван всё ещё в обиде, которая должна была раствориться в тот момент, когда старший кинул его на кровать. Кожа под чёрными верёвками зудит и болит, в позвоночнике тянет тупой болью, нижнюю часть тела жжёт, мышцы пульсируют, и этого так много. Сверхмеры для перегруженного травмировавшей информацией мозга. Челюсть напрягается сама собой, и зубы, цепляя, царапают чувствительную плоть. Хёнджин хлопает длинными ресницами, возвращая своему взгляду хоть немного осознанности и смотрит на хмурящегося Минхо. Старший останавливается, будучи наполовину во рту парня, и его взгляд выражает такое недовольство, что хочется сжаться до размеров атома.  — Ты даже отсосать нормально не можешь, — свободной рукой даёт пощёчину, что разлетается гулким звуком, проникает на дно черепной коробки. На дне зрачков плещется злость. — Твой бестолковый рот способен хоть что-то сделать хорошо? Бесполезная сука. — Хёнджин проглатывает слюну, а вместе с ней и унижение. Оно дает противоположный желаемому эффект.  «Почему ты такой бестолковый? От тебя никакой пользы». В носу начинает щипать, и глаза становятся мокрыми. Даже тут не смог сделать хорошо и правильно. Он чувствует себя таким ущербным и безмозглым. Эмоциональность и чувствительность делают плохие вещи. Его изнутри разъедает токсичной кислотой, и он всхлипывает жалобно, отводя глаза от Минхо, что всё ещё удерживает голову на одном месте несколько секунд, заставляя давиться. Хёнджин ни сказать ничего не может, ни дотянуться до парня руками, надёжно закреплёнными за спиной. Благо он сам, глядя на неправильные, горькие слёзы, которые отнюдь не из-за удовольствия появились, останавливает движения, не позволяя задохнуться.  У Хёнджина глаза красные и губы опухшие, целовательно яркие.  — Американо, — его голос хрипит, грудь вздымается и опускается часто. Что ж, сегодня сессия не оказалась спасением от проблем и расслаблением. Даже при желании в ближайшее время он не сможет остановиться. Душное затишье царило непозволительно долго, и шторм в отместку накрыл лавиной. Минхо кивает серьёзно, осматривая уменьшившуюся фигуру, и помогает встать, тут же принимаясь развязывать прочные узлы.  Хёнджин подрагивает всем телом, пытаясь сдерживаться из последних сил, выглядит таким убитым, что Минхо самому плакать хочется, по мягким щекам не перестают течь слёзы. Из него высосали, казалось бы, все силы, но оказывается нет. Так обидно было получить выговор и тонну нелестных после того, как он полгода ебался с этим делом с должниками, пытался не высказать пару ласковых глупому судье, носился с бумагами по офису, судам и всему городу в целом, что кошки изогнутыми когтями в груди скребут. Едва не поседел, потратив уйму драгоценного времени. И стоило ли это всех сил, если в итоге он проиграл, ощущая себя униженным, а разозлённый директор возвёл в третью степень его отрицательные чувства? Одним своим монологом обесценил весь труд и всю значимость Хёнджина и даже не захотел выслушать его? Сейчас, сотрясаясь в тихой истерике, пока Минхо быстро расправляется с верёвками и невесомо целует острые плечи, он думает, что нет. Всё было напрасно. И профессию выбрал напрасно. Ему не нравится получать подобные плевки в лицо от судьбы.  Времени и желания складывать аккуратно девайсы нет, возбуждение не беспокоит, у старшего задача совершено другая. Он утягивает парня обратно на кровать, окружая крепкими объятиями. Тренированная грудь мокнет под чужими солёными слезами, которые без устали стираются большим пальцем одной из рук Минхо. Он ничего не спрашивает и не говорит, позволяя выплакаться, лишь оставляет мягкие поцелуи на тёмной макушке и гладит вздрагивающую спину. Хёнджина надломили, найдя такое место, чтобы трещины поползли по всему организму. Но Минхо найдёт и залатает каждую. Аккуратно и бережно.  Чтобы пересчитать, сколько раз кто-то из них использовал стоп-слово, хватит пальцев одной руки. У Хёнджина случилось что-то серьёзное. Будто бы это не понятно по шумным всхлипам и тому, как беззащитно он вжимается, стараясь слиться в единый организм. Успокаивается младший долго и сложно до той степени, что приходится безостановочно шептать о том, какой он умница, как хорошо со всем справляется, и какая скотина его директор, перечислять все заслуги. Объяснять старшему то, что так сильно выбило из колеи, до поры до времени не приходится. Будто бы могло оказаться по-другому. Минхо давно поговаривает о том, что стоит бросить эту работу, убивающую все нервные клетки, но всерьёз Хёнджин задумывается только сейчас.  — Давай в душ? — Голос старшего приятно мягкий и текучий, руки сильные и заботливые. Брюнет кивает слабо и встаёт нетвёрдо.  Минхо не отходит ни на шаг, придерживая за плечо, показывая, что он рядом и всегда готов помочь. Хёнджин чувствует, как его со всех сторон оплетает кокон безопасности.  Вода в душе необходимо горячая, тело за спиной, на которое можно облокотиться, чтобы не упасть, — надёжное и крепкое. Руки Минхо волшебно расслабляют, намыливая цветочный гель для душа. Хёнджин откидывает голову на его плечо, протяжно выдыхая, и чувствует поцелуи-бабочки на щеке. И всё так молча. Так драгоценно, что грудь щемит от любви. Слова излишни, когда есть внимательные действия.  Голова трещит так, будто вот-вот расколется, но лёгкий массаж во время нанесения шампуня оказывается спасением. На себя Минхо много времени не тратит, полностью отдавая его младшему, что нуждается в нём всегда — но сейчас особенно — сильнее, чем в воздухе. За шампунем, уже стекающим объёмной пеной в слив, следует кондиционер. Его нужно подержать на волосах несколько минут, и, чтобы извлечь из них максимум пользы, Ли разворачивает лицом к себе, опирая спиной о прохладный кафель. Лопатки мягко сталкиваются с поверхностью, контраст температур заставляет равно выдохнуть.  Вздох ловят такие же мягкие, как и весь Минхо сейчас, губы. Касаются аккуратно, ненавязчиво. Хёнджин прикрывает уставшие глаза и расслабляется весь под неторопливыми ласками. Закидывает руки на чужие плечи и обнимает отчаянно. Поцелуй выходит тягучим и размеренным, по ощущениям похожим на пушистый тёплый плед, вытягивающим всё плохое. Вода из душевой лейки струится по телу, мочит волосы старшего и норовит пробраться под веки, но парень не обращает на неё внимания, трепетно окольцовывая руками узкую талию и прижимая к себе.  Отрываться не хочется ни на мгновение, долгожданные поцелуи ощущаются самым важным, что может быть, но растроганного Хёнджина нужно вытащить из душа и завернуть в большое одеяло, поэтому Минхо смывает быстро кондиционер и отжимает волосы, прикрывающие шею. Вообще-то, Хван не беспомощный, но старший невозможно сильно хочет о нём позаботиться, так что едва сдерживается, чтобы не закинуть на плечо, и просто взъерошивает, промакивая, волосы полотенцем, а потом закручивает в него от подмышек до верхней трети бедра. Хёнджин выглядит умильно, и распаренная кожа с розовыми щеками придают особый шарм.  Стоит только телу коснуться кровати, парень растекается по ней бесформенной лужей. У Минхо всё ещё на первом месте Хёнджин, а не другие вещи, поэтому он перекидывает махровую ткань через дверь и присаживается рядом в районе живота. Пальцы привычно зарываются во влажные волосы и перебирают их, губы растягиваются в нежной улыбке, и глаза блестят такой внимательной заботой, что всё внутри перемешивается и плещется через край. Такой Хёнджин, уставший, но не рвущий немыми криками душу и свою, и его, нравится Минхо намного больше.  — Как насчёт ромашкового чая? — Говорят, он успокаивает, и это то, что определённо сейчас нужно, чтобы совсем отключить навязчивые мысли, которым теперь приходится биться о бетонную стену, носящую фамилию Ли, преграждающую путь ненужному. Хёнджин снова кивает, глазами-сердечками глядя на своего парня. Он чувствует себя важным и ценным рядом с ним.  Отсутствует он достаточно долго для того, чтобы задремать, но с его появлением взгляд проясняется сам собой. Минхо поразительно грациозен, как всегда, ничего нового, пока садится у изголовья, держа в руках горячую кружку. Младший подтягивается ближе к нему, садясь под бок, и забирает свой чай, а вместе с ним и ещё один сладкий поцелуй. Ему по-родному уютно рядом с Минхо до ваты вместо мозга.  — Я тебя люблю, — шепчет, выводя на рёбрах незатейливые узоры пальцами, и Хёнджин жмётся к нему сильнее, сплетая с ним свободные руки в замочек. Чуть позже, возможно завтра, он расскажет про пытки, что с ним происходили на протяжении безумно длинного дня, может, поплачет ещё чуть-чуть и начнёт искать новую работу, а Минхо снова будет рядом, готовый подставить плечо для опоры.  Но сегодня в планах только ответное «Я тебя люблю» в его губы и безграничное спокойствие, текущее по венам вместе с кровью, выходящее из берегов, и нежность всеобъемлющая, проявляющаяся в каждом звуке, взгляде и касании.