Нежно и трепетно

Волосы у Москвы вопреки всем домыслам совершенно не мягкие: тяжёлые и жёсткие от постоянного избытка геля, после Мишиных ночных выкрутасов они лежат на голове непокорным гнездом. Хронический недостаток времени спонсирует недостаток ухода за ними. В принципе при работоспособности Москвы вообще удивительно, как у него в графике ежедневно выделено аж целых три пункта, связанных с его причёской: помыть, расчесать, втереть фиксирующий гель (с возможной утратой любого из пунктов). Такие махинации, составляющие весь уход уже можно считать победой. На большее у Миши нет ни сил, ни желания. Как хорошо, когда есть тот, у кого этих сил и желания — нет, отбавлять не надо. Саша проводит ладонью по всей поверхности чужой головы, мягко прочёсывая жёсткие пряди пальцами, собирает их воедино и ненавязчиво тянет, заставляя Москву откинуться себе на колени и тем самым предоставить больший доступ к своей влажной, недавно вымытой, шевелюре. — Саш, — хнычет слишком очевидно наигранно. Смакует имя, перекатывая звонкую "а" на языке, в конце лениво растягивает шипящую, — Аккуратнее. Я не хочу без волос остаться. Я ещё от Камалии не отошёл, а тут ты... — Стреляет своими глазками, улыбается хитро-хитро, вопреки своим словам не отстраняется, а только ближе притирается, как большой кот, требующий ласки (поправка: как большой нахальный кот). Питер возмущённо фыркает, мол в нынешнем веке вообще-то и дёргать уже не за что, однако берёт в руки расчёску и тщательно водит зубьями по волосам — старается "аккуратнее" — но всё равно в следующий миг в отместку совсем уж не игриво оттягивает прядь блондинистых волос; чуть усмехается, в ответ слыша сдавленное шипение. Мелочно, но и его можно понять. Саша, значит, как поистине заботливый и чуткий любовник, встал на, как минимум, два часа раньше своего привычного расписания, хотя бы затем, чтобы возлюбленному не пришлось мучиться, в одиночку укрощая свои строптивые волосы. Ну, или же на самом деле это был изначально составленный хитроумный план, цель которого — вынудить Москву доспать ещё какие-то ничтожные (в контексте жизнедеятельности любого нормального человека) двадцать минут, уложив голову на чужие коленочки; осветлить синяки, с недавнего времени перманентно обосновавшиеся на Мишином лице. Но нет же... Москва не только глаза не сомкнул, так ещё и болтает, заставляя сонный мозг Питера вместо умиротворяющей, настраивающей на продуктивный день тишины питаться глупыми возмущениями, которые благоприятному расположению духа уж явно не поспособствуют. — Помолчи, — полуспящее сознание с трудом генерирует мысли; Питер добавляет то ли в шутку, то ли, решив, что простой просьбы будет недостаточно: — Укушу сейчас. Логично же: если Миша демонстрирует своё кошачее поведение, то Саша тоже может. Тихий смешок безуспешно глушится в поднесённую к губам ладонь. Питер желает сказать хоть что-нибудь, но не успевает, остановленный на старте. — На меня и так по выходным будто собака нападает, — Москва отводит взгляд, словно задумавшись, однако через секунду голубые глазки вновь сталкиваются с серыми, а губки растягиваются в лёгкой ухмылке. Не сдерживается, под конец фразы неизбежно срываясь на краткий смешок: — Хотя насчёт собаки не знаю, но сучка кусает, конечно, та ещё. Зрачки дрожат весельем, а в уголках век собираются очаровательные складочки. Москва же завороженно наблюдает за эмоциями возлюбленного. Желание поддразнить, как обычно бывает, взыграло спонтанно. Саша не может знать точно, но предполагает, что в такие моменты Москва крайне похож на того мальчишку Мишутку, княжеского сына, из далёкого прошлого — уж очень по-детски хулиганисто он выглядит. С колоссальным удовольствием Михаил отмечает, как комично Саша выгибает свои изящные брови и заторможенно хлопает густыми ресницами, но, к глубочайшему огорчению Московского, лицо Питера почти сразу расслабляется, а на губы даже ложится тень улыбки. Вообще на такую реплику можно было бы и оскорбиться, но Питер в нынешним веке, кажется, познал дзен, преисполнившись: наравне с чуткостью заимел и мудрость. Ну, и к тому же как можно злиться, когда чужие глаза горят таким ярким восторгом — вот-вот руку со спрятанным в кулаке жуком протянет — видно же. Очевидно, никак. — Сучка, значит. Свободной рукой, ласково проведя по золотистым прядям, он тянется пальцами к лицу, обманчиво нежно большим пальцем огладив губу, ловит тёплый, удивлённый взгляд, в котором застряли лучики едва восходящего утреннего солнца. Какие же эти глаза невероятные — спустя столько лет они по-прежнему могут гореть столь ярко. В следующий миг Саша резко тянет чужой подбородок наверх, заставив блондинистую голову приподняться и запрокинуться. Физиономия Москвы с расширившимися от шока глазами откровенно смешит, но Питер даже из какой-то мнимой жалости не даёт ему и секунды на то, чтобы опомниться — наученный опытом, он проводит молниеносную атаку, вмиг сцеловывая с чужих губ поражённое оханье. Сразу целует глубоко и жадно, внося в размеренное и ленное утро новые краски. Усмехается в поцелуй, чувствуя такой же горячий ответ. — Са...ша, — Миша произносит с придыханием, на секунду отстранившись от мягких губ, замолкает, втянутый в новый поцелуй. Саша перебивает оперативно и наверняка, но лишь тогда, когда понимает, что Москва-то на самом деле ничего говорить и не планировал. В таком положении, кстати, крайне неудобно целоваться. Начинающая затекать шея, отрезвляет, заставляет вспомнить, зачем всё это было устроено. Выйдя на новый уровень многозадачности, Питер скользит языком во рту Москвы, руками паралельно придерживая его голову, стараясь не ерошить волосы — зря расчёсывал что-ли? Через пару секундочек отстраняется, но лишь для того, чтобы по-новой втянуть чужую губу в свой разгорячённый рот. Увлечённо посасывает, слыша сдержанное мычание; неожиданно кусает, впиваясь пальцами в шею и не дав отстраниться. Слыша резкое ругательство, сорвавшееся с невероятной красоты губ, Питер рефлекторно морщится, но затем довольный проделанной шалостью, ребячливо улыбается,медленно разгибаясь, в момент хрустнув затёкшими позвонками; напоследок проводит языком по маленькой ранке, зализывая поставленный укус. — Усмиряю, — откровенно насмехается, поймав требующий объяснений взгляд. Конечно, громко сказано. Попробовал бы кто Москву усмирить (тех, кто пробовал, уже в живых давно нет). Москва же на удивление замолкает. Низко опустив голову, дышит громко и часто. Когда ни через пять, ни через десять секунд Миша не возвращается в прежнее положение, Саша начинает беспокоиться, что у того случился внезапный приступ мигрени, частенько бывающей у него по утрам, однако когда Питер уже хочет позвать любовника, тот сам откидывается назад. Затем же Саша едва успевает уловлить тот момент, когда Москва резко подскакивает и в пару движений оказывается на диване подле него. Этот невозможный наклоняется к уху, до этого игриво мазнув носом по щеке, принимается в очередной раз расшатывать хрупкое душевное равновесие Александра. — Это было пиздец, как жарко, — выдыхает в самое ухо, щекотя нежнейшую раковину своим дыханием, закусывает губу, видя, как Питер вздрагивает от такой простой махинации. Нет, ну, они вроде трахаются почти две сотни лет, а Москву всё так же ведёт от того, как отзывчиво Саша откликается на любое его касание, будь то резкое соприкосновение бёдер или же реакция на пронзительный взгляд. Утро перед работой, наполненное спокойствием от присутствия самого дорогого человека и нежностью от его рук, никак не располагало к сексу, однако член, упирающийся в ткань домашних штанов, определённо вносил некоторые коррективы в намеченные планы. Миша мог бы сравнить себя с перевозбуждённым подростком, которого эрекция застигла ещё на этапе поцелуев, но, пожалуй, это слишком смешно, да и гордость озвучить такую параллель не позволит. Просто Саша так откровенно выёбывался, а у Миши на такого его, откровенно говоря, встал хуй. Здоровая реакция на любимого человека. Разве нет? Москва отстраняется, переводит взгляд на губы и хочет приблизиться вновь, но натыкается на вполне себе видимую преграду — выставленную вперёд ладонь. Саша, сообразив к чему всё идёт, вскидывает руку скорее интуитивно, не позволяет Мише продолжить. — Я хотел блины приготовить...— произносит, переводя дыхание после того, как неосознанно его задержал —...с мёдом, — переживает, ведь зная Москву, тот, заваленный делами, запросто может пропустить и приём обеда, а ходить голодным весь день уж явно не комильфо. — С мёдом? — усмешка не заставляет себя долго ждать, проворно юркнув на мягкие губы, — У меня в меню есть кое-что послаще. Блять. Питер пытается свести коленки, но из-за вклинившегося между Москвы, это сделать никак не получается, зато получается очень хорошо прочувствовать, как наливается собственная плоть под этим мокрым, жаждущим взглядом. Сам не осознаёт, как начинает сдаваться, разводя колени шире, позволяя прильнуть ближе; закусывает губу, повернув голову вбок, когда ощущает чужое возбуждение. — Посмотри на меня, Саш, — берёт за подбородок и настойчиво разворачивает упирающуюся северную столицу, которая держит глаза закрытыми. Знает ведь: откроет их и неизбежно растает, — Ну, не упрямься, ласка моя, — целует в переносицу — запрещённый приём, заставляющий ресницы затрепетать, и явить прозрачные омуты, спрятанные за их, подобной камышам, завесой. Москва буквально чувствует как краска заливает щёки под таким взглядом. Питер смотрит жадно, вглядывается в давно изученное глазами, пальцами, губами, языком лицо. Кто тут ещё кому сдаётся, а? — На работе за опоздание ругать не будут? — сглатывает, произнося скорее игриво, нежели действительно пытаясь остановить. Пальцами трёт переносицу, либо пытаясь стереть, оставшееся эфемерным, касание, либо, наоборот, клеймом вдавливая его глубоко под кожу. — Пусть только кто... Что он там хотел сказать? Уверенно начиная, Московский спотыкается, взглядом зацепившись за бледную коленку, так изящно обнажившуюся из-под атласной ткани халата, когда Саша сильнее сгибает ногу. Блятьблятьблятьблять. Нет, это просто невозможно. Москва не сдерживает порыв, губами жадно присасываясь к бархату кожи, позволяет себе языком спуститься ниже по бедру, когда слышит тихий полустон. Забавно получается: в прошлом попрекал Петра из-за вседозволенности столицы и "Вы ему ещё ноги расцелуйте", сейчас — сам готов всего-всего распробовать. — И впрямь сладкий. Была бы возможность — всего тебя вылизал. Отмечая, участившееся дыхание и расширившиеся зрачки Питера, ставит пометку в голове, в будущем обязательно исполнить своё (и видимо не только своё) желание. — Раз так, — Сашенька отгибает запа́х халата, открывая обзор на тонкую шею и ключицы, — Целуй. — Это приказ? — Приглашение, — Глаза блестят весельем, а губы растягиваются в хитрой улыбочке, — Хотя можешь расценивать, как хочешь. Мы, кажется, уяснили, кто из нас сучка. Московский накидывается на шею, оставляя на белом пергаменте свои яркие следы, мягко целуя сначала, потом — зубами прихватывая и сжимая аристократически бледную кожу. Однако очень старается не переусердствовать, чувствуя эту тонкую грань, между болезненным удовольствием и безвкусной болью. Слишком ценит, слишком боится навредить. Вновь кусает, награждённый мелодичным стоном, сразу же зализывая след, дует на слюну, охлаждая повреждённое место. — Если я сучка, то ты кто? — Москва усмехается. — Мой хозяин? Помнится очень давно он уже называл так одного человека, но тогда это, определённо точно, не было игрой (если только — игрой на выживание, в которой удовольствие получить априори невозможно). Сейчас же Москва впервые называет так кого-то по своей воле. Миша скорее шутит, чем реально вкладывает какой-то смысл в свои слова. Прыскает с вида Питера, на которого обращение однако произвело беспрецедентное впечатление: кадык на запрокинутой шее дёрнулся, а щёки и часть шеи стали ярче на несколько тонов; округлившиеся глаза в комплекте с взлетевшими бровями, так вообще — вишенка на десерте, созданном эксклюзивно для Московского. — Лебёдушка, у тебя вид, будто ты кончишь сейчас. Хочет заправить выбившуюся кудряшку за ухо, но не успевает, сбитый неожиданным напором. — Заткнись. Просто заткнись, — Питер впивается мокрым поцелуем, сам хочет запустить пальцы в волосы, но в последний момент передумывает и кладёт их на основание шеи. Дрожа от перевозбуждения, буквально трахает языком столь же жадно отвечающий рот, запускает руку под чужие штаны и бельё, разделяя тихий стон, когда обхватывает горячий ствол. Москва отрывается от припухших губ, утыкаясь носом в шею. Дышит тяжело и с присвистом, ощущая, как Питер трогает его внизу. Не дрочит, а именно — _трогает_, сначала размазывая выступившую смазку, чтобы позже от стимуляции и недостатка влаги не стало неприятно. Миша следует его примеру, когда приподнимается, приспускает свои штаны, затем же уже ослабляет узел халата, полностью обнажая чужое тело. Обхватывает Сашин член крепко, выбивая из него громкий облегченный стон и новую порцию предэякулята. Питер не был растянут, ну...совсем. Вчера оба были слишком уставшими, чтобы заниматься чем-то помимо лежания в кровати: Саша — после долгой задержки самолёта, впоследствии дороги до Москвы и до этого не менее долгой беседы с губернатором всвязи с фантастической уборкой снега в городе; Миша же — по классике из-за своей столичной работы. Сейчас Москва, окидывая взглядом раскрасневшегося и столь разнеженного любовника, как никогда жалеет, что у них так мало времени. Делая первое пробное движение, Миша фиксирует свой взгляд на выгнувшейся грудной клетке с манящими бусинами сосков, на пару секунд зажмуривается, ощутив, как Питер тоже начал двигать рукой, стараясь подстроиться под неторопливый темп, заданный Москвой. Слишком ярко ощущается то, как Саша сам подмахивает бёдрами, толкаясь в окольцованную руку. Однако, открывая глаза, Миша снова переключает внимание на грудь, так заманчиво маящащую перед его глазами. Мише приходится постараться выгнуть шею, но он, конечно, справляется (всё, что угодно, ради Сашеньки), наконец обхватывая губами один сосок, удовлетворённо прикрывает глаза, слыша ещё один громкий стон. Прислонившись так близко, Москва очень уж ощущает, какое у Питера сейчас бешенное сердцебиение. Улыбается, отрываясь на секундочку и ни мгновением больше. — Как же с тобой хорошо, — являясь озвучиванием общей мысли, фраза растворяется в воздухе, оседая приятным послевкусием на кончиках языков, проглоченная, впитывается в мягкие ткани, смешивается с кровью и по артериям теплом течёт прямиком в сердца. Питер наклоняется: сейчас ему просто _необходимо_ поймать чужой взгляд. Свободной рукой, он обхватывает любовника поперёк спины, старается притянуть ещё ближе (куда уж?), со всех сил вжимает, стараясь сплестить крепко и окончательно — навсегда. Наконец встретившись с голубыми, подёрнутыми поволокой, глазками, Питер ощущает, как на него накатывает новая волна возбуждения, жаром оседая в паху, ещё Москва так хорошо ускоряется, что Сашу вновь выгибает. Он буквально плавится от этого невероятного тепла и переизбытка ощущений. Миша, кажется, находится везде: горячим телом прижимает к дивану, горячим членом толкается в кулак, губами ласкает грудь, одной рукой ласкает внизу, другую положив на сердце, удерживает его бешеный порыв. Несмотря на волну эйфории и отказывающее сознание в голове красным мигает цель доставить Москве как можно больше удовольствия. Питер гладит везде-везде, царапает в порыве страсти, губами старается дотянуться хоть куда-нибудь, попадая преимущественно в мокрый лоб и волосы, мычит так охуительно столкнувшись губами, чувствуя солёный привкус собственных слёзок. Удивительный феномен: Мише и Саше в моменте запредельно хорошо по-отдельности, но от осознания, что им сейчас хорошо _вместе_, обоим становится в тысячу тысяч раз лучше. Миша глубоко целует Сашу, чувствуя, как тому это важно и нужно; Саша дрочит Мише с оттягом, чуть крепче сжимая кольцо пальцев у головки так, как тот несомненно любит. Всепоглощающие знания о друг друге, точная уверенность в том как именно будет лучше другому превращает их занятие сексом в то, что у людей принято называть любовью. Когда-то Москва, ещё до начала их отношений, в ответ на вопрос Питера о том хотел бы он родиться человеком, сказал, что человеческая жизнь — это медленное самоубийство, а у него вообще-то нет тяги к самоистязанию. Тогда Питер возразил, что именно от того, что жизнь человека так быстро прогорает, она способна так ярко гореть; городам же, вроде них, доступна вечность, но когда-нибудь и она станет невыносимой и уж точно никогда не будет столь ярка, как крошечная жизнь смертного, хотя бы потому, что он страшится этой самой смерти — из-за этого слишком ценит жизнь. Потом же Саша взял свои слова обратно: какой бы невероятной не была жизнь людей, Питер никогда бы не променял то, что у него есть на неё. Разделить вечность рядом с бесконечно любимым — разве проклятие? Величайший подарок, не иначе. Видя, как Москва эротично закатывает глаза, неосознанно ускоряя движения на члене Саши, Питер, тоже близкий к оргазму, пробирается дрожью, и также старается двигать рукой на чужом члене как можно быстрее. Желание дойти до оргазма вместе не озвучено лишь потому, что столь очевидно для обоих. Миша позволяет себе излиться лишь через десяток секунд, когда чувствует, как пульсирует Сашин член в его руке. Кончая, Питер задушенно хрипит и так отчаянно хнычет, что Мише сквозь пелену оргазма даже становится его жаль, поэтому совершая финальные фрикции в кольце тонких пальцев, вместе с выплёскивающимся семенем, вырывающим остатки удовольствия, Миша вновь прижимается к тонким губам, но не со страстью, как минутами ранее, а просто даря прикосновение и возможность покусать свои губы. Питер однако этого не делает, переживая экстаз, он даже ртом не двигает, просто, приоткрывает его и вжимается в губы — этого кажется более чем достаточно. Единственное — секундно он мажет по нижней губе Москвы языком, где красуется, ранее оставленная ранка. Очухиваться в объятиях друг друга кажется столь же очаровательным. Едва отойдя от оргазма, Москва чувствует такой прилив сил, что, кажется, готов отработать несколько дней без перерыва и даже без энергетиков. Переводит глаза вниз и видит совсем иную картину: Саша, привалившись щекой к сильному плечу, еле-еле держит глаза открытыми. Этот вид так умиляет, что Миша не сдерживает яркую улыбку, он дотрагивается костяшками до щеки, и только убедившись, что захватил внимание, произносит: — Вот бы мы почаще на неделе встречались. — Я тоже работаю, Миш, и не могу часто срываться к тебе посреди недели, — Питер вздыхает, пальцами дотягиваясь до переносицы, где обычно расположены очки. — Сейчас же сорвался, — тихонько прыскает, целуя в лохматую макушку. Саша сладко потягивается, зевает, переводя уставший, но такой счастливый взгляд. Улыбается ярко-ярко, словно собираясь посоревноваться в тепле с утренним солнцем. — То, что я к тебе приехал, милый мой — исключение, которое, к сожалению, не может стать закономерностью, — протягивает руку к светлым волосам, поправляя, удивительно как сохранившуюся, причёску. Москва даже не успеваем выдать полный сожаления ответ, как Питер куда-то срывается (и это вообще-то не ему на работу надо), выпутываясь из его рук и поднимаясь. — Блины тебе приготовлю, — отвечает на немой вопрос, — Всё равно ты уже опаздывать решил. Москве ничего не остаётся, кроме как пойти следом. Блинов и вправду хотелось.