Suna Nerede?

      — Мы же хотели детей, ты помнишь? — эта фраза набатом звучит в голове, холодом пробирается ей под кожу, заставляя ее отчаянно содрогнуться. Она никогда не видела Кайю более уязвимым, сейчас он кажется почти окрыленным. Одной только мыслью, которая заставляет Суну стремительно лететь вниз. Он робко улыбается ей этой своей мальчишеской улыбкой и ее руки тут же начинают дрожать. Она помнит, конечно помнит. И от этого, черт возьми, все становится только хуже.       Он едва заметно склоняется ближе, и она почти уверена, что еще секунда, одно ничтожное мгновение и он снова дотронется. Скользнет ладонью по щеке, или мягко проведет ею по волосам. Он часто делает так по ночам, когда думает, что Суна уже заснула. Крадет моменты их близости, словно маленький мальчик крадет любимую сладость, спрятанную в самом темном углу шкафа. Медленно пробирается ладонью под ее одеяло, невесомо очерчивает дрожащими пальцами ее талию, скользит ими ниже, нежно сжимает бедра, вдыхает аромат ее волос. На утро убеждая самого себя в том, что его рука, крепко прижимающая ее к своей груди — это неосознанные метания спящего. Что он не зависим от ее присутствия, что он не засыпает, стараясь унять потребность в ее взаимности. Что он не делает вид, что спит, когда она, проснувшись как обычно с первыми лучами солнца, аккуратно убирает его ладонь со своего тела и сбегает в ванную, вынуждая заменить тепло ее кожи этой проклятой ледяной подушкой. Снова и снова убеждая себя в том, что все это — нормально.       Но только в этот раз Суна не может притвориться, что спит. И ей ничего не остается, кроме как резко отпрянуть от него, незаметно для себя самой пятясь к двери. Потому что выносить этот стыд становится невозможно. Продолжать задыхаться в этой комнате, упиваясь ужасом от собственных мыслей, корить себя за ту чертовщину, которая поселилась в ней и вот-вот выйдет наружу — все это чересчур. Его надежда на нее, после всего, что произошло — это чересчур.       — Зачем ты говоришь мне это? — произносит она, но шум в ушах не дает ей себя расслышать. Но Кайя слышит. Он делает шаг ближе, и тут же останавливается, наблюдая с каким остервенением его жена шарахается от него, буквально вжимаясь спиной во входную дверь. Это неожиданно ранит его сильнее, чем он ожидал. Ее слова, больше похожие на отчаянные всхлипы утопающего, только глубже загоняют этот тупой нож ему под кожу. — Разве ты не видишь, что происходит в этом доме? Что происходит в этой комнате? Не видишь?..       Руки уже не успокоить, и Суна с опозданием понимает, что поплывшая перед глазами комната — это не последствие головокружения или тошноты. Это толстая пелена слез, скопившаяся в глазах. Сердце стучит, как бешеное, и все, что ей нужно — это сбежать. Срочно выйти из этой чертовой комнаты. Спрятаться от его взгляда, который уже вывернул ее наизнанку. Она чувствует себя чудовищем, слоняющимся вокруг, безбожно сжигающим, снова и снова врезающимся в собственное отвратительное отражение.       Вновь от самой себя ей становится мерзко. А в комнате слишком душно.       — Суна, я не понимаю… — Кайя подает голос, поднимая руки в оборонительном (а может, и в успокоительном) жесте. Он напуган. Забавно, как быстро ее истерика накрывает его. Как быстро она замечает его дрожащий от страха голос. И как резко ее начинают душить непролитые слезы, когда она слышит его снова. — Я не хотел на тебя давить. Не хотел тебя пугать, просто…       — Просто я больше ничего не хочу. Всего этого я не хочу… — выдавливает она из себя, прежде чем развернуться. Она слышит, как он окликает ее, когда не слушающаяся рука мажет по дверной ручке, снова и снова соскальзывая. Не получается, опять не получается. Выйти, выйти, выйти. Суна чувствует его пальцы у себя на спине, чувствует их на своем плече, и, когда дверь наконец поддается, чувствует, как эти пальцы силой впиваются в ее предплечье и тянут ее назад в комнату.       Но она вырывается. Сама не понимает как, но остервенело вырывает свою руку из его хватки, со всей силы захлопывая дверь за своей спиной. И бежит.       Слышит его невнятные ругательства, слышит, как в комнате что-то с глухим треском падает. Снова, снова и снова. И бежит.

***

      Холодный воздух отрезвляет достаточно быстро, и Суна, почувствовав нестерпимый укол головной боли, медленно опускается вниз. Садится на каменную ограду, отделяющую ее от черных вод Босфора, стыдливо прячет лицо в ладонях, стараясь выровнять дыхание. В окружающей ее мгле свет особняка кажется нестерпимо ярким, и Суна, зажмурившись, разворачивается к нему спиной. Спускает ноги вниз, и ей кажется, что от ее сапог до мрачной глади пролива остаются считанные сантиметры.       Она всегда боялась глубины. Вода никогда не привлекала ее, а в своем умении плавать она сомневалась до сих пор. Но, как ни странно, сейчас волны лишь успокаивали, нежно зашивали те раны, которые разбередил особняк. Умело латали швы, которые вскрыл Кайя.       Морская фея. Она не признавалась в этом даже себе, но ей определенно очень нравилось, когда он ее так называл. Он говорил ей много всего, часто заставляющего замирать и в смущении отводить взгляд, пока губы трогает легкая улыбка. Кайя сказал, что она не может быть проблемой. Сказал, что она не может причинить никому вреда. Сказал, что видит ее настоящую.       Интересно, что бы он сказал, если бы мог слышать ее мысли? Если бы видел, как позорно она дрожала, слушая мелодичные науськивания гадалки. Если бы был рядом, когда она сходила с ума в их комнате, пытаясь стереть запечатавшиеся под веками мерзкие картинки, мысли о муже своей собственной сестры. Если бы прочитал в карих глазах те сомнения, которые поселились в ее душе и теперь только лишь ждут спускового крючка. Чтобы снова все испортить.       Из его уст любое слово звучало, как истина. Он был так хорош в этом, что Суна очень быстро запуталась в сетях их брака. Месть — страсть, соглашение — нежность, ложь — правда.       «Где начинается твоя правда? Где ты заканчиваешь врать, и начинаешь говорить правду, Кайя?» — пронеслось у нее в голове, и она усмехнулась своим мыслям. Их браку исполнилась неделя, а Суне все еще казалось, что это просто затянувшаяся шутка. Странный сон, в котором ночевка с незнакомым ей человеком продолжается опять и опять. Не прошло ни дня, ни единой ночи, в которой она бы не тонула в сомнениях, в которой она могла бы легко провалиться в беспечный сон, наслаждаясь тем, что наконец получила то, чего хотела.       Хотя нет, одна ночь все-таки была. Она почти позволила себе ослабить хватку. Почти позволила себе забыть все, что было с ней до него.

«Мы же хотели детей, ты помнишь?»

      — Аллах, помоги, — выдохнула Суна, и непрошеная истерика вновь сжала ее горло горячей хваткой.

***

Одну неделю назад.

      — Ты только скажи, я приготовлю. Когда ты так улыбаешься, жить становится гораздо проще, да? — усмехнулся Кайя, театрально приподняв бровь. Суна, не выдержав, расплылась в улыбке и смущенно опустила глаза. Казалось, она легко могла к такому привыкнуть. — Мадам…       Для нее все это было впервые и, шагая к столу, она усмехнулась мысли о том, как много всего «первого» забрал у нее Кайя. Помимо очевидного, это был первый раз в ее жизни, когда кто-то делал ей сюрприз. Первый раз, когда кто-то для нее готовил. А еще это был первый обед, который она делила на двоих со своим мужем.       Они разместились прямо на кухне, за небольшим круглым столом для прислуги, стоящем в углу. Суна, живя в особняке, редко спускалась на кухню, и уж тем более никогда не обращала внимания на то, как уютно было в маленькой обители Шафики. «Гораздо лучше, чем наверху, — подумала вдруг Суна, со вздохом откинувшись на спинку стула, пока Кайя отошел налить им воды, — Этот стол, по крайней мере, не видел всех ужасов этого дома».       День был на удивление солнечным, согревающие лучи мягко пробирались сквозь приоткрытые окна и зайчиками играли на светло-зеленых стенах. С улицы доносилось щебетание птиц и рокот морских волн, спорящих с легким прохладным ветерком. Как если бы посреди зимы в Стамбул неожиданно ворвалась весна.       Суна вдруг поймала себя на мысли о том, что вот он — первый день ее свободной жизни. Сковав себя узами брака, она освободилась от тех ржавых цепей, что стальной хваткой опутывали ее всю жизнь. Прошлым кошмарам больше до нее не дотянуться — теперь не будет криков, не будет унижений, не будет страха. Будет только этот чистый воздух и эта умиротворяющая тишина. Прикрыв глаза, она глубоко вдохнула, и ей вдруг показалось, что дышать так раньше она попросту не умела.       — Ты действительно выглядишь довольной, — отметил Кайя, вырывая ее из собственных мыслей. Он поставил на стол два стакана с водой и присел рядом, не сводя со своей жены пристального взгляда. Суна, усмехнувшись его озадаченному виду, подметила, как идеально его низкий голос дополнял ту картинку мира, которая расцветала в ее мыслях мгновения назад. — Я, конечно, не уверен, что мои кулинарные способности к этому причастны, но все равно польщен.       Суна продолжала улыбаться, наблюдая за тем, как в его глазах разгорается какой-то мало знакомый ей озорной огонек. Иногда Кайя напоминал ей маленького мальчишку, и мысль о том, что она никогда не видела, чтобы он смотрел так же на кого-то еще, заставляла ее на секунду забыть о том, как неуважительно она могла к себе относится. Когда он смотрел так, она чувствовала себя не просто нужной, а от чего-то жизненно ему необходимой. Будто, если она вдруг испарится, то эта его улыбка, этот блеск в глазах тоже больше никогда никого не встретит. Когда он улыбался, он становился совсем другим. Казалось, она смогла бы распознать наощупь.       — Если я и улыбаюсь, то ты точно к этому причастен, — выпалила Суна, не успев одернуть себя. Она тут же постаралась занять руки, хлопоча над своей порцией еды, и спрятать глаза. Но в глубине души надеялась, что выглядит при этом достаточно невозмутимо. — Сейран обвинила меня во всех смертных грехах, Ферит снова сходит с ума, пытаясь оправдать свой природный идиотизм. Думаю, если бы ты не позаботился об обеде, я бы скрылась у нас в комнате, но с таким меню горевать не приходится.       Кайя мягко рассмеялся, прикрыв набитый рот рукой. От ее внимания не скрылось и то, как он на секунду застыл, услышав это безобидное «у нас в комнате» из уст своей жены.       — Ты разговаривала с Феритом? — будничным тоном поинтересовался Кайя, когда наконец расправился с кусочком мяса, и тут же потянулся за стаканом с водой. Его движения были немного дергаными, словно и он просто пытался занять чем-то свои неслушающиеся руки. И в эту секунду Суне показалось, что ее муж не так уж и невозмутим, каким хотел бы казаться. Раньше им не удавалось вести таких бесед, так что не было ничего удивительного в том, что обычный обед двух супругов выглядел скорее как волнительное первое свидание. Но увидеть смущенным своего крайне самоуверенного мужа было для нее в новинку. — И что он тебе сказал?       — Ничего нового, — небрежно бросила Суна, поджав губы в комичном жесте. — Поверь, между его коронными «Я не виноват» и «Суна, не лезь в мою жизнь» не было ничего интересного.       — Очевидно, что он на взводе. Не каждый день в твой дом вваливается беременная любовница, как думаешь? — глухо рассмеялся Кайя, сделав очередной глоток воды. — Ферит крупно облажался. На его месте, я бы уже сошел с ума.       — Будем надеяться, что ты не окажешься на его месте, — отметила Суна, снова ловя себя на мысли, что его смех вызвал у нее улыбку. Но быстро переварив сказанные им слова, она тут же изменилась в лице. Когда она продолжила, голос звучал уже отнюдь не мечтательно. — И вообще, будь поаккуратнее с выражениями, дорогой. Одно только слово «любовница» вызывает у меня приступ агрессии. Я бываю страшна в гневе, ты можешь удивиться.       — Не волнуйся, дорогая, — не сдержался Кайя, снова отвечая своей обезоруживающей улыбкой на ее недовольный тон, — Если в моих планах и есть пунктик о том, чтобы посмотреть на тебя в очень сильной эмоции, то это я уж точно не про гнев, — подмигнул он, и ей на секунду показалось, что его щеки тронул легкий румянец. — И уж точно я не планирую заводить себе детей на стороне. Мне бы хотелось, чтобы им передалось твое искрометное чувство юмора. Я не смогу лишить себя этого удовольствия.       Он снова улыбнулся ей и вернулся к кусочку брокколи, давным давно ожидающему своего часа на его вилке. И ее накрыло внезапным осознанием — ничего более естественного и реального, чем его улыбка в ее жизни, да и во всем этом мире просто не существует. Она слишком редко видела ее до этого дня, и слишком часто видит ее сегодня. С самого утра, когда Суна только открыла глаза, жмурясь от яркого солнца, первым, что она услышала был его мягкий смех, теплым дыханием обжигающий кожу где-то за ушком. Он улыбался ей, когда без остатка стыда вышел из душа в одном только полотенце и увидел, что она сама позаботилась об их завтраке. Улыбался, когда сделал будничный комплимент ее голубой рубашке, обводя ее силуэт взглядом гораздо дольше и ниже, чем того требовала эта самая рубашка. Улыбался, пока она лезла ему под руку, пытаясь помочь с готовкой, потому что чувствовала себя неловко, наблюдая, как мужчина готовит что-то за нее. Для нее.       И он улыбался ей сейчас, буквально подтверждая самые сильные ее опасения. Он хотел детей с ней. С ней, и ни с кем другим. И Суна сама не знала, чего до этой секунды она опасалась больше — того, что он заговорит о детях так быстро, или того, что он не заговорит о них никогда.       Природа их брака все еще была ей не ясна. Настолько непонятна, что она даже не знала, как начать с ним этот разговор. Все вдруг стало казаться нелепицей. Он выразился четко и ясно в тот день, когда сказал своей матери те самые слова, навечно запечатавшиеся под веками Суны, оставившие отпечаток в каждой клеточке ее тела, даже на кончиках пальцах. Она все запомнила. Все. К собственному стыду, к собственной ярости и разочарованию она наизусть запомнила каждое чертово слово.       «Не люблю. Единственное, что я чувствую к ней — это жалость».       Эти слова. Они сами всплыли в ее голове, и как бы она не старалась отогнать их прочь, ей уже не под силу их стереть. Его слова, которые растоптали ее, казалось, уже в тысячный раз. Может, поэтому она так легко согласилась закрыть на них глаза? И не зря его мать считала ее такой идиоткой.       «Но что поделать, такая уж у нее судьба. Бедная, израненная. Ей часто делали больно».       Его слова были где-то не здесь, не сейчас и не вовремя. Не на этой кухне, не скрытым смыслом спрятанными под его улыбкой, не злым умыслом подчеркнутые глубиной его взгляда. Их никогда не должно было существовать, не в том мире, в котором вот уже несколько десятков минут блаженно растворялась Суна. Не в том мире, который она снова себе выдумала.       «Может быть, поэтому я ее и заметил. Ведь Корханы поступали с нами также».       Тело вдруг отозвалось легкой дрожью, и она поняла, что слишком долго молчит. Она до сих пор ничего не ответила Кайе, до сих пор гипнотизировала тяжелым взглядом стакан воды, и, пытаясь найтись со словами, терялась в мыслях только сильнее. Но на ее губах все еще теплилась та легкая улыбка, которую он зажег секундами назад. Суна все еще улыбалась, несмотря на то, что где-то там, в глубине ее черных глаз ее маленький мирок снова рушился. Она просто забыла о ней, об этой идиотской улыбке, а он наверняка успел напрячься от переживаний о том, в какие сказочные дали ускакали ее мысли. Кайя ведь наверняка сказал о детях не для того, чтобы она напридумывала себе каких-то несбыточных фантазий.       Корханы. Главная цель этого брака — отомстить Корханам. Она не даст себе об этом забыть, она пообещала самой себе и не планировала строить иллюзий. Ради сестры, ради семьи, ради себя и ради него. Услуга за услугу.       Но если их брак — лишь временное обстоятельство, почему он говорит о детях? Почему хочет ребенка от нее, если не любит. На жалости семьи не построишь, Суна хорошо усвоила этот урок. А теперь…       — Суна, — она внезапно почувствовала тепло его ладони на своей руке и инстинктивно подняла взгляд. Он накрыл ее руку, лежащую на столе, своей, и легонько сжал, видимо пытаясь вернуть ее к реальности. Кайя выглядел действительно обеспокоенным. Почти напуганным. — Я сказал что-то не то?       — Нет, просто… — начала она, но быстро закончила. Просто что?.. «Просто ты снова заставил все вокруг перевернуться на сто восемьдесят и спрашиваешь, что ты сделал не так? Это ничерта не просто, Кайя. Это сложнее всего, что было до этого». — Просто мы не говорили о детях.       Его взгляд мгновенно смягчился. Он снова улыбался, искренне, даже немного смущенно. Будто задумался о чем-то приятном, запретном, и на секунду полностью выпал из реальности. И Суна улыбнулась ему в ответ, но уже совсем не так, как улыбалась до этого. Опасливо. Растерянно. Одними только губами, пока все ее лицо выражало лишь… тревогу. И она ни на секунду не отвела от него взгляда, даже когда он перевернул ее ладонь, до этого накрытую своей собственной, и начал вырисовывать на ней непонятные узоры, мягко выводя рисунки кончиками подрагивающих пальцев по ее коже.       — Когда-нибудь эта тема все равно всплыла бы, да? — спросил он, не отводя взгляда от их ладоней. Этот вопрос не требовал ответа. — Нам необязательно обсуждать это прямо сейчас. Но я хочу, чтобы ты знала, что я хочу детей, Суна. Хочу детей с тобой.       Слишком громко для этой угнетающей тишины звучал ее выдох. Голоса в ее голове так кричали, что ей казалось, он мог услышать. А она не могла разобрать в этом шуме и слова.       Суна всегда хотела детей. Хотела быть мамой больше, чем женой, и так было с самого детства. В выборе мечты у нее было меньше свободы, чем у Сейран, и она быстро смирилась с мыслью о том, что этот день наступит. И ей лучше ждать его с предвкушением, чем со страхом. Но вот этот день наступил, и ее гениальный план разбился об охренительно жестокую реальность.       — Суна, скажи ты хоть что-нибудь, — снова начал он, наконец посмотрев на нее. Он сильнее сжал ее ладонь, но его взгляд был таким мягким, что хотелось в эту бездну падать и падать, забыв обо всем, что заставляло сомневаться. Он тихо рассмеялся. — Если хочешь, можешь меня обозвать. Можешь даже несколько раз. Или спеть песню, стишок рассказать, я поддержу. Про погоду поговорим, про море. Что хочешь, только не молчи.       Этот брак разорвет ее на части. Он погубит ее. Кайя погубит ее, она знала это точно. Она не понимала, как ему удавалось снова и снова пробираться ей под кожу, но он опять был там. Этот брак мог быть фиктивным, реальным, он мог быть розыгрышем, но отрицать очевидное больше было невозможно. Суна была настолько жалкой, что ей не хотелось, чтобы он заканчивался. Ни сегодня, ни завтра, никогда. И от этой мысли на глазах предательски выступали слезы.       Солнце ушло за горизонт, и они остались вдвоем в этом полумраке. В кухне стало неожиданно холодно.       — Я тоже хочу детей, — еле слышно промолвила она и улыбнулась, когда его лицо озарилось тысячами ярких огней.

***

Наши дни.

      — Я ожидал от тебя большего, Суна, — слова настолько неожиданно громкие, что заставили ее подпрыгнуть, опасно приближая к краю каменной платформы. Страх упасть вниз прошелся по ней холодом от макушки до пят, но, в момент, когда она вцепилась руками в ледяной камень, знакомые крупные ладони резко сжали ее плечи буквально стальной хваткой. — Тише-тише, смертница. Суна, правда, если особняк тебе надоел, можешь просто взять своего муженька и съехать, необязательно сразу топиться.       Ферит. Он наверняка слышал тот вздох облегчения, который она издала, осознав, кто нарушил ее покой. Отодвинувшись от края на безопасное расстояние, она повернулась к нему через плечо, широко распахнутыми, красными от слез глазами разглядывая его настороженную фигуру. Он склонился над ней, и, несмотря на неосторожно брошенные колкие фразы, смотрел на нее с неподдельным сочувствием и даже легкой опаской. Его взгляд бегло метался по чертам ее лица, снова и снова останавливаясь то на ее заплаканных глазах, то на обкусанных губах. Секунда, две три. И вдруг облегчение сменилось тревогой, а в нос с новой силой ударил запах пряных трав и табачного дыма. Словно прямо рядом с собой, словно вживую, она вновь услышала этот мерзкий хриплый шепот, вторящий шуму морского прибоя.       «Я могу тебе помочь. Привести тебя туда, куда ты так хочешь. Но для этого тебе надо вспомнить, чего ты хотела изначально. Тебе нужно снова этого пожелать. Ты должна бороться за то, что у тебя отняли. Твои мечты. Их отнял самый близкий человек. И еще не заплатил за это. Они растоптали твое сердце».       Ей вдруг резко стало нечем дышать. Она продолжала откровенно пялиться на растерянного Ферита, казалось, даже не моргая, и от того, насколько близко он находился, ей хотелось отпрянуть как можно дальше. Но то ли это был ступор, намертво сковавший ее тело, то ли страх все-таки искупаться в мутных водах — она оставалась неподвижной. Продолжала упрямо смотреть на него, не понимая, как теперь рядом с ним дышать, как с ним говорить? Как избавиться от этого стыда?..       — Суна, правда, давай вставай, — пролепетал Ферит, явно смущенный ее действиями. Оторвав от нее взгляд, он слегка потянул ее наверх, заставляя Суну подняться на ноги и спешно спрыгнуть с каменного помоста. Она сделала это машинально, продолжая сверлить дыру в лице своего зятя своим абсолютно до костей пронизывающим взглядом. Ферит же, убедившись в том, что эта шаткая фарфоровая конструкция по имени Суна держится на своих ногах, слегка попятился назад, сканируя ее недовольным взглядом. Он шумно выдохнул, стягивая с себя массивное черное пальто. — Ты теперь от него по ночам сбегаешь. Видишь, Суна, брак — это не всегда любовь и голуби.       — Вижу, — тихо отзывается она, удивляясь тому, как низко звучит ее голос. Почему-то его слова вызвали в ней резкий, буквально отрезвляющий укол раздражения. Он был последним человеком, который мог упрекать ее мужа в чем бы то ни было. — Я знаю, что такое хреновый брак, Ферит. Я в таком уже была, если ты не заб…       Но вдруг что-то в нем меняется и она замирает. С абсолютно нечитаемым выражением на лице, Ферит обходит ее со спины и укрывает плечи своим пальто. Неожиданная тяжесть выбивает из Суны неровный вздох, и она готова убить себя за то, с какой скоростью начинает биться ее сердце. И это не предвкушение, не волнение. Это животный страх.       — Да, Суна, я все помню. Но в следующий раз, когда мой братец заставит тебя наплакать побольше воды в Босфор, не забудь хотя бы захватить куртку, — говорит он, возвращаясь туда же, где стоял до этого. Он пару секунд изучает ее сконфуженное лицо, после чего вдруг начинает заливисто смеяться. Так, как делал всегда, когда не понимал, что происходит. Так, как описывала это Сейран, когда рассказывала, как он шутил, будучи прикованным к больничной койке. И этот смех отдавался эхом в ее голове, пока она продолжала рассматривать его, убеждая себя в том, что ничего в нем не изменилось. — Ну же, Суна, если не хочешь улыбнуться, то хотя бы прекрати так на меня смотреть. Такое чувство, будто ты сейчас наругаешь меня за что-нибудь, как дедушка. И знаешь, если начнешь, я могу даже не сдержаться и испугаться. Сядем плакать вместе. Босфор тогда точно из берегов выйдет, говорю тебе.       Он снова смеется и Суна, не выдерживая, поддерживает его в этом легкой улыбкой. Ей действительно смешно, и ей легче. И эта мысль накатывает на нее волнами, когда она продолжает смотреть на него и понимает, что не изменилось абсолютно ничего. Он действительно все еще полный дурачина, способный превратить даже похищение невесты из рук мафии в стэнд-ап выступление. Он все еще шутит над ней, как над младшей сестрой и все еще старается уколоть ее. И даже укалывая, все еще пытается сгладить углы, нелепо переминаясь с ноги на ногу и умело играя густыми бровями.       Это был тот же Ферит, которого она считала своим родным братом. За исключением одного неприятного обстоятельства. Это был, к сожалению, тот же Ферит, который, если верить Фикриет-ханым, был уготовлен ей судьбой в качестве супруга.       «Лучше ты станешь моей погибелью, чем моим мужем, Ферит», — она глухо рассмеялась собственной мысли. Дышать стало так легко, что хотелось осесть наземь от неожиданно накатившего на нее блаженства. И смеяться. Так широко улыбаться, пока в глазах не скопятся невесомые слезы. — «Лучше Босфор, лучше сразу на дно. Лучше пусть будет еще один маньяк, но только не ты, Ферит. Только не ты».       — Ну так и что он сделал, Суна? — вдруг спрашивает Ферит, и она понимает, что, потерявшись в своих мыслях, уже давно разглядывает противоположный берег с легкой усмешкой на губах. Повернувшись, она все же обратила внимание на то, как близко к ней он стоял. Но отшатнуться от него уже не хотелось. — Вы были такими тихими и скучными, что мне и в голову не могло прийти, что он вдруг что-то учудит. Мне даже интересно, на какую подлость способен Кайя. Если этот бездельник вообще на что-то способен, знаешь…       — Ферит, прекрати. Замолчи, понял? — отрезала Суна, вернувшись к своим заводским настройкам и одарив его уничижающим взглядом. — Кайя ничего не сделал.       — Что-то сказал? — предположил Ферит, явно слегка опешивший от резкой смены в настроении Суны. Но все же, не избавившись от своей саркастичной усмешки.       — И не сказал.       — То есть, проблема в том, что он ничего не сказал? Знаешь, Суна, вы с Сейран подозрительно похожи, но…       — Ферит! — она и сама не ожидала, что голос будет звучать так громко. Стоило провести с ним наедине всего пару минут, чтобы понять, что слова Фикриет были как минимум абсурдом. Стань она его женой, она его ночью подушкой задушила бы, да видимо Сейран уберегла, слава Аллаху. — Кайя здесь ни при чем. Проблема только во мне и в моей идиотской голове, понял?       «И в тебе!» — хотелось добавить Суне, но она вовремя поняла, что Фериту об этом знать совсем необязательно. Да и не заслужил он таких громких слов. В чем его вина? Стоит тут с ней, пытается докопаться до истины, хотя, судя по виду, явно собирался куда-то еще.       — Знаешь, Суна, ты — настоящий мудрец! Клянусь тебе, я в телефоне твой номер перезапишу, — со смехом отмечает он, и вопросительно приподнимает брови в ответ на ее непонимающие глаза. — А что? Я впервые вижу женщину, которая так настырно пытается убедить себя в том, что она не права. Браво!       — Очень смешно, Ферит, правда спасибо, — вторит она ему, иронично усмехаясь, и, гордо приподняв подбородок, продолжает: — Ты куда-то шел? Так тебя там наверняка заждались.       — Ладно-ладно, я понял, — все с той же улыбкой поднимает руки, принимая поражение. — Разговор окончен. И ты снова права, брат Аби наверняка меня уже обыскался. Передать ему от тебя привет, а, Суна?       И вперед, по новой. Нет, этот день никогда не закончится. Или закончится дном Босфора. Одно имя — и ее снова пробивает, а глаза устало закрываются сами собой. Слез, наверное, просто не осталось, но чертов ком в горле снова мешает сделать вдох. Все пройдет, все заживет, но, наверное, не это. Этот стыд останется с ней навсегда. Ей все еще стыдно, ей все еще жаль, и самое ужасное — конца этому не видно.       — Ладно, Суна, извини, — снова Ферит. Почему-то он все еще здесь, и его рука несмело сжимает ее предплечье. — Прости, правда. Я зря это сказал, я дурак, признаю. Суна?..       Но, видимо, Суне уже ничего не поможет. Слезы вернулись, вернулись и его руки, нежно поглаживающие ее по спине. Она и не может сопротивляться, когда он притягивает ее в аккуратное, почти праведное объятие.       — Ты не расстраивайся, — голос тихий, почти убаюкивающий, но такой неправильный. Просто не тот, который нужен. Ферит притягивает ее чуть ближе, и вот она уже плачет ему в грудь, понимая, как ненормально все это выглядит. Как неправильно ощущается. Будто кусочки пазла из разных наборов, будто луна и солнце в один день встали одновременно. — Суна, ни один из них твоих слез не заслуживает, я точно тебе говорю. Слышишь? Ты хорошая. И ты заслуживаешь лучшего, понимаешь?       «А заслуживаю ли?». Дерево всегда гниет с корня. И кого она может обвинить в том, что ее жизнь стала похожа на коматозный сон? Кого, кроме себя самой?       Суна обещала Сейран стать огнем. Обещала сжечь тех, кто сделал им больно. Так почему же горит только она сама? Почему горят только те, кто ей дорог?       — Это они тебя не заслуживают, слышишь? — говорит Ферит, куда-то ей в макушку. Он улыбается, а может даже смеется, она точно чувствует. Он снова не понимает, что происходит и не знает, что делать. Да уж куда ему, если она и сама никак не разберется. — Ни Кайя, ни Абидин тебя не заслуживают. Ты достойна лучшего. И все у тебя будет хорошо. Как говорит Казым-бей, а? Говорю тебе!..       Он смеется, а ей совсем не смешно. Суна едва его слышит. Остались только волны, ветер и бесконечный страх.              Суна еще никогда не была в таком лабиринте.

***

      В их комнате подозрительно чисто.       Это первое, на что обращает внимание Суна, когда, с трудом передвигаясь на ватных ногах, возвращается назад домой. Когда она уходила на диване лежало постиранное белье, на столике рядом — чашки из-под кофе. Наверняка что-то еще, может, свечи, которые она любила поджигать по вечерам. У нее стойкое ощущение, что из комнаты пропала половина мелких вещей, предметов декора. Все это было куда-то убрано, а в воздухе витал запах моющих средств.       «Он, наверное, вызывал прислугу», — пронеслось в голове у Суны, и в памяти тут же всплыл момент ее побега. Громкие звуки, доносящиеся из-за захлопнутой ею двери. Видимо, вещи не просто убрали. Отнесли на мусорку то, что от них осталось.       Еще даже не пройдя вглубь спальни, Суна оказывается абсолютно уверена в том, что Кайя в комнате и почти уверена в том, что он не спит. Она буквально чувствует его присутствие. Мягкий желтый свет его прикроватной лампы тускло освещает комнату. Но проверить свои догадки она не решается.       Уверенными, но тихими шагами проходит к дивану, намеренно поворачиваясь к кровати спиной, и достает из кармана телефон. Кладет его на столик, и, немного рваными движениями, начинает стягивать с себя верхнюю одежду. Рукава свитера скатались, словно намеренно желая довести ее до ручки, не давая легко избавиться от этого тяжеленного пальто.       И, конечно, его голос, ножом разрезающий тишину, нисколько не удивляет ее. Она считала секунды до момента, когда он заговорит. Но все равно содрогнулась.       — Где ты была? — она машинально поворачивает голову только для того, чтобы встретиться с его абсолютно безразличным взглядом. Он сидел на кровати так, словно вот-вот собирался с нее встать, но, видимо, Суна помешала его планам. Ноги уже в ненавистных ей тапочках, над которыми она столько раз смеялась, локти уперты в колени, спина согнута и она готова поклясться, что никогда не видела его более уставшим. Он выглядит почти избитым. От одного его вида ее прошибает очередной порцией ненависти. Ненависти к самой себе.       Суне стыдно это признавать, но вопрос, который он снова ей задал, уже становится чем-то привычным и значимым в их с Каей отношениях. Он спрашивает у нее это почти каждую ночь, и иногда ей становится интересно — на сколько же его хватит? Сколько он сможет терпеть эту непреодолимую страсть своей законной жены к ночным побегам? Ожидал ли он, что она будет вести себя как последняя сука, когда ставил свою подпись в свидетельстве о браке?       «Если бы ты поступал со мной так же, я бы тебя убила. А может, убила бы себя саму», — думает она, отворачиваясь от него, не в силах выдержать его до костей пронизывающий взгляд. Предательски застывает на месте. Она делает глубокий вдох, и эмоции вдруг накрывают ее с новой силой. Но в этот раз она не плачет, держится. Потому что сколько уже можно? Лишь дрожащие руки, которыми она-таки стягивает с плеч это невыносимо тяжелое пальто, даже не удосужившись развернуться лицом к своему мужу, выдают ее с потрохами.       Но Кайя замечает не только ее руки.       — Что на тебе надето? — спрашивает он, и она снова застывает. В голосе стальная твердость, и Суне кажется, что если бы одними словами он мог прижать ее к стене и прибить к ней гвоздями — она бы точно уже мышкой смотрела на него, не в силах спрятать глаза или двинуться. Кровь в жилах резко леденеет, и ей кажется, что она может не выдержать того, с какой скоростью начинает колотиться ее сердце.       Поворачивается к нему лицом, все еще держа в руках это чертово черное пальто. Будь оно проклято, будь она проклята, будь проклят Ферит со своей из ниоткуда взявшейся галантностью. Будь проклята Фикриет и вся эта бесконечная ночь.       — Я была на улице, — Суна изо всех сил старается говорить уверенно, и, как ни странно, у нее получается. Она не врет, просто откровенно недоговаривает. И видимо этим навыком она успела овладеть в совершенстве. Небрежно кинув пальто на диван позади себя, она продолжает: — У пролива. Хотела подышать воздухом.       — Суна, — голос Кайи больше похож на раздраженное шипение, но это нисколько ее не пугает. Он выглядит таким измученным, когда наконец поднимается и медленно подходит к ней, что ей кажется, силы могут покинуть его очень неожиданно. — Где и с кем ты была?       — Я же уже сказала тебе, я была во дворе, Кайя, — и это провал, она сама понимает. Не глупая.       — И я это уже услышал, — его голос хрипит еще сильнее обычного. Он подходит чуть ближе, со вздохом складывая руки на груди. — Теперь, будь добра, скажи мне правду. С кем ты, блять, была?       Суна прекрасно понимала, что он никогда не причинит ей вреда. Но она и эту его интонацию знала, как и то, что ругаться он начинает только тогда, когда нервы на пределе. Так же было тогда, когда его мать объявила о намерении выйти за Шехмуза. И тогда, когда Суна, как воровка-карманница, улизнула спасать в ночи свою сестру.       В конце концов, она прожила с ним бок о бок целую неделю. Она видела его разным — счастливым, уставшим, довольным, раздраженным. И она точно видела его злым. Даже отчаявшимся. Но таким разбитым, как сейчас — никогда. Она никогда не видела этого напускного спокойствия, никогда не была вынуждена пытаться разглядеть в его лице хоть что-то, хоть одну эмоцию. Они всегда были на поверхности. Но не сейчас.       — С Феритом, — выдохнула она, стараясь собраться, замечая, как он снова подавляет какое-то чудовище, пытающееся выйти наружу. Содрогается, прикрывая глаза. — То есть, я была одна. Просто он пришел и начал расспрашивать. Я не знаю, что…       — Суна… — снова зовет он, на этот раз не отводя взгляда от ее широко распахнутых глаз. Чувство такое, будто он просто хочет, чтобы она наконец замолчала. Будто не ожидал, что она скажет правду, будто надеялся, что соврет. — Это у вас всегда так было, да? Такие вот высокие отношения. Ты не сочти, блять, за дерзость, что я интересуюсь у тебя этим, но мне уже просто интересно. Давно ли моя жена ведет задушевные беседы со своим зятем и пытается скрыть от меня это, возвращаясь после полуночи хер пойми в чем?       — Кайя, пожалуйста, успокойся, — его слова действительно больно кольнули, но времени об этом задуматься не было. Все уже давно летело в топку, — Ферит отдал мне пальто. Было холодно, я даже и не заметила как он подошел… — ее язык уже заплетается, когда Суна вдруг вспоминает, что лучшая защита — это нападение. — И вообще, к чему эта сцена, а? Ты бы на его месте сделал то же самое.       И это было тысячу раз зря. Но Суна поняла это очень невовремя. Когда его лицо вдруг озарила эта ошалелая улыбка, когда он чуть отшатнулся назад и поднял руки за голову, издав этот судорожный вздох. Но назад пути уже не было.       — А знаешь, Суна, ты ведь сейчас просто пиздец как права, — он ухмыляется, чуть ли не срывается на смех, и она буквально слышит этот щелчок. Видит, как в одну секунду его безвозвратно перекрывает, как резко меняется его лицо. Вот они — все эти эмоции, которые он прятал. Тычет в нее пальцем, кружит им прямо у носа, и невесело улыбается, содрогаясь в абсолютно отчаянных судорогах. Она уже видела его таким однажды, и видимо, невзирая на его предостережения, она-таки умудрилась «выкинуть что-то подобное» еще раз. — Жаль только, что мне такого не светит! А я бы хотел оказаться на его, блять, месте, Суна. Несмотря на все то, что ты мне говорила, я буквально мечтаю хотя бы на пару минут превратиться в твоего ебучего Ферита. И знаешь почему? — он делает шаг, оказываясь так близко, что кажется Суна скоро просто упадет на диван, потеряв равновесие. Словно пытаясь спародировать ее невинный тон, продолжает тише. — Да потому что моя жена предпочитает разговаривать со своим зятем, обсуждать свои проблемы с ним, а не со своим мужем. Потому что если моя жена куда-то пропадает, то впоследствии я обязательно узнаю, что это либо для разговора с Феритом, либо для помощи Фериту, либо для случайного обмена любезностями с Феритом. Теперь, оказывается, еще и для обмена, сука, одеждой с Феритом! А может я просто чего-то еще…       — Кайя, прекрати! Замолчи! — одергивает слишком резко, потому что боится. До дрожи боится того, что он скажет что-то, чего она отрицать не сможет. — Перестань, черт тебя дери, нести всю эту чушь! Я никогда…       — Что? Что такое, ну, милая? Я где-то соврал?.. — он прямо перед ней. Она чувствует его дыхание на своем лице. Зрачки расширены, улыбка совсем не его. Это другой, совсем другой человек. — Ты извини меня, Суна. Прости, что зеркало тебе подал, — Кайя резко наклоняется вниз, ухватываясь одной рукой за ее бедро, а второй ловко поднимает валявшееся на диване пальто. — Ты только не забудь ему вернуть, а то это будет невежливо. Можешь прямо сейчас сходить, думаю, он не удивится. Обсудишь с ним, какой мудак-муж тебе достался…       — Кайя, это просто пальто! — не выдерживая выкрикивает Суна, и в этом крике отчаяния больше, чем любой тупой злости.       — Это не просто пальто, Суна! И я вообще, блять, не про это ебучее пальто! — ее уже колотит от его крика, когда он резко заносит вверх руку. И все происходит за секунду. Она зажмуривается машинально, и подпрыгивает на месте, слыша глухой хлопок. Но с еще большим ужасом понимает, что ничего не почувствовала. Боли нет.       Она медленно открывает глаза и видит его перекошенное паникой лицо. Видит пальто, мусором валяющееся в другом конце комнаты, у двери. Он замахнулся, только чтобы отбросить пальто. Как она могла подумать, что он мог…       Ее безбожно колотит, когда она видит это виноватое выражение на его лице. Он все понял. Понял даже больше, чем успела осознать она. Кайя, совсем не меняясь в лице, медленно, пошатываясь, отходит от нее и опускается на кровать, зарывая лицо в ладони. Вдох. Выдох. И даже Суне очевидно, что дело изначально было совсем не в треклятом пальто. Дело совсем не в нем. Дело в ней.       Тишина отдается звоном в ушах и Суна сама не успевает проследить, как полностью копирует его позу, беспомощно опускаясь на диван. Истерика уже очень близко, горло сдавило так, что не продохнуть, что уже вот-вот, но… не происходит абсолютно ничего. Раскрасневшиеся щеки не трогает ни единая слеза. Пустота такая всепоглощающая, тишина такая отвратительная, что сердце щемит. Землю выбило из-под ног.       — Аллах, Суна, прости меня. Прости, блять, пожалуйста, просто… — шепчет он, не поднимая на нее глаз. И все снова не просто. Снова на сто восемьдесят. Снова сложнее, чем было до этого. — Я не хотел этого всего. Я не думал, что ты так испугаешься. Я просто…       — Я не испугалась, — тут же щебечет она, а голос дрожит так, что слова едва ли можно разобрать. Слезы предательски возвращаются, дыхание — нет. Ей тяжело сфокусировать взгляд, поэтому поднять глаза она даже не пытается. Только по привычке судорожно прокручивает кольцо на пальце, пытаясь воззвать к собственному разуму. — Это было машинально, Кайя. Я тебе недавно рассказывала, да? Ты помнишь? Я просто боюсь громких звуков и я…       — Суна, не нужно. Не надо сглаживать весь этот пиздец. Ты сама сказала, когда уходила, — он на грани срыва, и она распознает это по голосу. Медленно поднимает глаза и, видимо, начинает понимать, почему так часто видела в нем мальчишку. Глаза раскраснелись, губы и руки дрожат, и даже когда он начинает говорить, этим своим бархатным низким голосом, он все еще звучит совершенно беспомощно. Словно маленький ребенок, которому неожиданно резко пришлось повзрослеть. И Суна понимает, к чему он обмолвился о зеркале. — Ты спросила не вижу ли я, что происходит в этой комнате? Считай, что увидел. Теперь я понял, Суна, — он резко поворачивается к ней и смотрит так пристально, так разочарованно, что ее тут же срывает на слезы. — Я теперь все увидел. И все понял.       — Нет, ты не понял! Все не так, — тараторит Суна, подрываясь с места. — Я и сама не знаю, что я сказала. Я виновата. Ты ничего не сделал. Слышишь, Кайя? Ничего…       Она находит себя уже на коленях, сидящую на полу где-то около его ног. Мягко поглаживающую его предплечья, ладони, их на долю секунды переплетающиеся пальцы. Все, до чего только может дотянуться. Лишь бы он перестал говорить все это. Но он не умолкает, и становится очевидно — он намеревался сказать ей все, о чем до этого молчал. И Суна сама должна была найти в себе силы это вынести.       — Но ты все равно меня боишься, Суна. Ты от меня как от огня шарахаешься, и я говорю не только об этой ночи. Даже когда ты рядом — ты будто не здесь. Ты где угодно, уходишь в свои мысли, сбегаешь из комнаты, из дома. И с каждым днем все только хуже. И винить тебя тут не в чем, Суна. Слышишь? Ты ни в чем не виновата, и никогда не была виновата. — она зажмуривается, отрицательно мотает головой, будто это может его убедить. Будто после всего, что она сделала, он еще мог ей верить. — Тебя заставили выйти за меня. Ты была вынуждена, я знаю, понимаю. И ты не виновата в том, что я придумал себе нас, напрочь забыв о том, что ты никогда этого не хотела. Во всей этой истории злодей — не ты, и не тебе раскаиваться, — ее пробивает такой нестерпимой болью, что каждый вдох отзывается мерзким тянущим чувством где-то под ребрами. — Виноват только я, Суна. Аллах всегда посылает снег по размеру горы, слышала о таком?       Он смотрит в пустоту, словно пытается уловить что-то очень важное в своих собственных мыслях. В глазах скопились слезы, но, в отличие от нее, невероятным усилием воли он их все еще сдерживает.       — Пожалуйста, прекрати, — но услышав ее голос, он содрогается. И снова этот неслышимый щелчок. Смотрит на нее сверху, и моментально меняется в лице, резко подрывается. Он накрывает ее ладонь своей, сжимает, намеревается что-то сказать и уже даже зовет ее по имени, но она не слышит. — Кайя, не надо, умоляю. Я этого не вынесу. Я тебе обещаю, я…       — Суна, встань пожалуйста, — он прерывает ее резко и громко, и таким неожиданно безапелляционным тоном, что впору было бы удивиться, но ей наплевать. Она даже не двигается. Только сильнее хватается за его предплечье. Она уже готова умолять, и это состояние настолько критичное, настолько опьяняющее, что она может и не вспомнить наутро.       — Нет, послушай… — снова начинает она, но он непреклонен. Кайя уже вернулся в реальность, а для нее этой реальности больше не было.       — Суна, поднимайся. Сядь на кровать, я встану. Давай, — у него в голосе невообразимая тревога, и все нервы напряжены до предела. — Ты не будешь стоять передо мной на коленях, просто не будешь.       — Нет, я… — но получается только задушенный всхлип, и тупая боль прошибает ее с новой силой. И она уже и не знает, от чего так сильно плачет — от боли физической или душевной. И он все еще где-то рядом, буквально под ее пальцами.       — Тише, только не плачь. Суна вставай, — Кайя крепко держит ее ладони, тянет на себя, но она не слушается. Хватается за него, как за последнюю соломинку, способную сохранить ее в сознании. Тянется к нему, тянет его на себя, да так упорно, что он, испугавшись, поддается. Опускается на пол, обхватывая ее дрожащее тело своими огромными ладонями. И она льнет ближе, прижимается к нему, зарывается носом ему в шею, и что-то бесконечно шепчет. И если он сейчас испарится, от нее точно ничего не останется. — Тише, тише. Я ни секунды твоих мучений не заслуживаю. Твоей жалости не заслуживаю. И если кто-то и должен быть в ногах, то это я.       «Что ты говоришь, Кайя? Что ты такое говоришь?». Она хотела сказать так многое, но едва ли у нее хватило бы на это физических сил. Она была готова прижать его к стене, заставить сожалеть о каждом плохом слове, которое он о себе сказал. Она была готова кричать о том, о чем неделю назад даже не знала. О чем всю жизнь читала лишь в книгах. О том, за чем всю жизнь наблюдала лишь со стороны, о том, в чем всю жизнь так отчаянно нуждалась.       Сквозь звон в ушах она слышала чей-то хриплый шепот, свой или его — не разобрать. Все ее тело стало дымом, живы были лишь те участки, которые сжимали его руки.       — Прости меня пожалуйста, — прошептала она ему в шею, боясь, что он не услышит. Но громче не получилось. Больше вообще ни слова не получилось.       — За что мне тебя прощать, фисташка? — он пытается улыбнуться, пытается сгладить, но не получается. От каждого слова только хуже. Потому что он ничерта не понимает, а она уже слишком устала, чтобы объяснять. Поглаживает ее по волосам, качает из стороны в сторону, но продолжает тянуть на грех. — Насильно мил не будешь, Суна. Я все это усвоил, поэтому не кори себя, не жалей меня и успокойся. Ляжем спать и поговорим утром. Обсудим, как мы будем…       Да лучше бы отсох язык. Лучше бы разучился говорить по турецки, смысла в словах все равно никакого. Она уже готова взорваться, и эта ярость даже прибавляет ей сил. А он все еще об этой ебучей жалости. Словно не она из этого ада через огонь сбегала. Будто не она каждое в тот день сказанное им слово до красноты мочалкой с кожи сдирала. Словно это не ему стоило бы ее пожалеть. Хотя бы еще один ничтожный разок.       И она наконец отстраняется. Смотрит ему в глаза, с одним только желанием — испепелить и заставить вымаливать прощение. За то, что Аллах обделил его мозгами и сделал это ее наказанием. А он замолкает, с непониманием разглядывая ее абсолютно нечитаемое выражение лица.       — Почему? Почему ты мне все это говоришь, Кайя? Как тебе не стыдно, а? — и с каждой секундой голос только громче, наконец вернувшееся дыхание — чаще. — Это ведь ты… Ты женился на мне из жалости. Это у тебя выбора не было, это все твое тупое благородство. Я же помню, Кайя. Так почему сейчас ты делаешь вид, что это я тебя отвергла?       И он не сразу находится с ответом. Разглядывает ее так, словно впервые видит. Но, видимо, смелость в семье Сонмез передается воздушно-капельным путем, потому что он не позволяет ей этот раунд выиграть. И раз она хочет знать — он скажет.       — Суна, раз и навсегда — я не женился из жалости. И во всей этой ситуации пожалеть можно только меня, понимаешь? — черта с два она понимала. Но он и слова вставить не дает. — Да, Суна, вот так! Это мне от твоих слез застрелиться хочется. И каждый раз, когда ты запираешься в ванной, лишь бы меня не видеть — я с ума схожу. И я не знаю, сколько еще я смогу ездить на работу с этим ебучим водителем и подавлять в себе желание свернуть ему шею, потому что я вижу, как он на тебя смотрит. И сколько смогу терпеть, как ты отстраняешься каждый раз, когда я пытаюсь к тебе прикоснуться. Это мне уже из этого омута не выбраться, это я от тебя уже в петлю лезу!..       — Это тебя нужно пожалеть?! Лучше бы ты меня пожалел, Кайя! О Аллах, ты совсем стыд потерял! — от ярости она почти теряет контроль, хочется кричать и смеяться, хочется побить его так, чтобы всю эту дурь наконец силками из него вытащить. Она едва заметно пододвигается ближе, потому что все его внимание должно было быть приковано к ней и к тому, что она говорит. Показания не сходятся, а его взгляд уже скользит к обкусанным губам. — Это я из-за тебя с ума схожу, в прямом смысле этого слова. Ты терпишь мои срывы, ты всегда рядом и приходишь по первому зову, даже когда я веду себя, как последняя дура. И от твоих прикосновений я не шарахаюсь. Я каждую ночь жду, когда ты ко мне наконец потянешься, но что ты прикажешь мне думать? Я не могу понять, как человек, который обещал мне только месть, уже на следующий день говорит о том, что хочет завести со мной ребенка. Я постоянно об этом думаю. Я не сплю ночами, потому что я не понимаю, как ты можешь так хорошо притворяться, что тебе на меня не плевать.       — Да потому что мне, блять, не плевать! — и ярость, похоже, тоже воздушно-капельным. А любовь к громким разговорам — уже семейная история. — Мне никогда не было плевать, Суна. С того дня, как ты в меня полотенцем кинула мне уже было пиздец как не плевать. Еще с этого голубого платья в Мармарисе мне не плевать. И уж точно мне не было плевать, когда я со всеми демонами разом боролся, лишь бы не накинуться на тебя в тот день в своей комнате. И, может, хорошо, что твой отец заявился, иначе ты могла бы очень удивиться тому, насколько мне было не плевать. Я только и делал, что бродил по этому особняку привидением и глазами тебя искал, в надежде, что ты меня хотя бы нахер пошлешь, да что уж там, хоть взглядом удостоишь, — и он, наконец, дождался, потому что отвести от него взгляда Суна уже не может. От каждого предложения вздрагивает, но упрямо смотрит. — Я все положил на кон, я был готов прямиком в ад после смерти катиться, потому что мне было уже все равно как — но этот брак должен был состояться.       Вот так, значит. И смелость уже куда-то пропадает. Сердце колотится так громко, что он наверняка слышит. Хотя, она так близко. Может, даже и чувствует.       — Тогда зачем ты сказал все это тогда? — спрашивает Суна, но голос уже предательски подрагивает. Потому что страшно услышать не тот ответ, который и так уже на поверхности. Потому что верить ему очень уж хочется. — Сказал своей маме, что не любишь меня, а? Что я просто израненная бедняжка, которой на судьбе было начертано тебе жизнь испортить. Зачем, Кайя?!       — Да потому что мы с тобой живем в ебучем дурдоме, а ты этого как будто не видишь! Потому что скажи я тогда маме правду, она бы со свету тебя сжила, — он срывается на крик, но вовремя себя одергивает. Суне уже не страшно. И вот она уже молиться, чтобы все это не оказалось просто ее сном. Потому что если сейчас она проснется, то даже не удивится. — И я, даже не зная, что ты это слышала, был готов себя за всю эту клоунаду просто прикончить. Потому что я как ободранный пес боялся, что защитить тебя не смогу! Не знаю заметила ты или нет, но тут каждый против нас что-то имеет. Этот дом давно сошел с ума, еще раньше тебя, меня и даже Ферита. И будь моя воля, если бы все это зависело только от меня и моих желаний, мы бы уже были в Лондоне. И похуй на всю эту империю Корханов, на их деньги и на месть, к которой ты так прицепилась. Жить в этом доме и носить эту фамилию — это уже достаточное наказание. Мне только нужно было, чтобы ты согласилась.       И все это звучит почти как исповедь. Она уже совсем не дышит. И не обуздать уже это желание заткнуть его. Заставить замолчать тем самым способом, одни только мысли о котором заставляли ее по ночам прижиматься к нему ближе, в надежде, что он не заметит. Но он хотел выдать ей все, до конца. А слово он держит всегда. И потому добивает.       — Я уже сказал тебе, Суна. Вся вина на мне. Ты не виновата в том, что я от одной мысли, что ты можешь от меня уйти, готов весь этот дом перевернуть. Что я точно когда-нибудь сорвусь и заставлю твоего ебучего водителя ответить за каждое свое блядское поползновение в твою сторону. Ты не виновата, но одной ночью я точно не выдержу того, как ты неосознанно прижимаешься ко мне во сне. Ты не виновата в том, что я в тебя как мальчишка влюбился. И в том…       Как отчаянно она притягивает его к себе за шею и прижимается своими губами к его, потому что терпеть все это больше невозможно. Как подавляет рвущийся наружу стон, когда он тут же впивается ладонью в ее бедро. И его руки уже вне контроля — сжимают, гладят, мнут и силой тянут ее ближе. Вжимают в себя с таким остервенением, что ей ничего не остается, кроме как сесть на него сверху и мгновенно обмякнуть от того, как до одурения приятно ощущается тепло его кожи под ее ледяными ладонями. Как до дрожащих колен охерительно звучит его абсолютно животный рык, когда она зарывается рукой в его волосы и тянет, только чтобы спуститься поцелуями к его шее. И кусает, зализывает, опаляет шею горячим дыханием, чувствуя, как сильно ему это нравится. Как его уже повело, и как пути назад уже не будет. Целует, пока его руки не находят края этого несчастного свитера и и не тянут его вверх, потому что либо сейчас, либо никогда. Потому что давно пора было показать ей, что уйти от него она не сможет.       Потому что всю эту дурь нужно выбить. А вторую подушку с кровати выбросить.       Хватит и одной.