хореиформная дискинезия

он был немного удивителен в своей ущемлённой сломанности. смешная сокровищница из груды костей. золотистый отлив, сакральная улыбка. солнечный город, лучи-смешинки, бархатные капли-гранулы под ногами, что трещали и пищали, как маленькие-маленькие жучки. город не спал. город потихонечку ломался под галлюциногенной призмой радости, он оживал и одновременно умирал, хрипя и задыхаясь от осколков круглых таблеток-витамин. город прятался в пряничных домиках: запирался на четыре замка, закрывал окна багряными шторами, залезал на стены и пролезал в затхлые подвальные комнаты под столами, завязывая на своей шее крепкую петлю. смеялся под заливистый шёпот призраков-потеряшек из телевизоров, играл в дженгу, пока маленькая душа искалечивалась и очерчивала проклятия на полу. к примеру, чтобы призвать своего утерянного друга, которого до сих пор не могут найти… или проклятия, чтобы его наоборот найти. кто знает. …забавно, что ему снился один и тот же человек каждую ночь кровавой луны. именно, что человек: у него глаза горели голубо-фиолетовым, неестественной охрой, какой-то добротой. он обнимал за плечи со спины, шептал что-то ласковое на ухо, целовал в скулы и искалечивал за три секунды. пережатый воздух в глотке — это нежное прикосновение тонких пальцев к кадыку; это поцелуй бабочек, что-то до убитого, едва ощутимо. и что, что на голове был вечный сухой и мёртвый венок? и что, что у него была на эти цветы — кажется, ромашки? а, может, сотканные из кусков мяса пионы — аллергия? и вообще, венки — это признак мертвечины: когда находили жалкие трупы в городе, в них были вшиты-вплетены цветы. он шутил сам с собой, что это вещий сон; что окровавленный душ почти каждую ночь в мире грёз, когда достигал сонный паралич — это не более, чем послание душ-потеряшек его дома, в котором слишком было много напоминаний о прошлом… загадочная саркома: желтоватый свет отливался чужой нереальностью. и так реалистично казалось, что кто-то стоял под дверью и ждал; топтался на месте, а потом скрипел деревяшками под ногами назад-вперёд; щёлкал пальцами и держал за концы фантиков конфетки с карамельно-ореховой начинкой, потому что такие жутко сладкие и тягучие — мёд, точно медовая сладость! — нравились хван хёнджину; перебирал лепестки в волосах, трогал собственную улыбку и старался держаться, чтобы не перерезать глотку. себе и чужому. вот так вот случайно. — …ёнбок, извини. — хёнджин падает на жухлую листву, сдирает коленки, щурится по-кошачьи. летающие перед носом светлячки слепят глазницы и выжигают ресницы. он громко чихает, потому что ёнбоковы руки были все в цветочной пыльце. съедает карамельную конфету, чуть ли не давится и закрывает глаза. невыносимо хочется спать. — я проебался, потому что стирал кровавые разводы с пола. представляешь, какой я дурак? всё ещё верю, что минхо вернётся. он так глупо пропал без вести. ты же пытался его искать, так ведь, ёнбок? ты ведь, кажется, был у моего дома… …ли минхо нашли привязанного к дереву рядом с лесом: у того из ребёр торчали цветочные поры, а мясо прожгла химическая слизь. в десну были вшиты магниты-буквы: «у фей тоже есть чувства» поломанной пластмассой и разрезанной агрессией. кровососущая злоба. а труп — без крови. без единой капли. эта психоделическая картина свела по крайней мере из всего города двух до того живых людей с ума: хван хёнджина, у которого аллергия на цветы, и хан джисона, любящего дарить цветы всем его любимым друзьям и плюющего на то, что у хван хёнджина аллергия. первого подозревали в убийстве минуту, второго — двадцать суток. пока не нашли мёртвого в ванной комнате психиатрической больницы: стащил у медсестры шприц и вонзил себе в артериальную вену, нарисовав тем самым картину на стене — точно задушевная красота. страшенная картина, к слову. но до тошноты реальная: хан джисон верил в возвращение ли минхо тоже, каждый раз бегал до того самого дерева и играл роль детектива. пока не прибежал к хёнджину под дверь и не разрыдался, как тварь, потому что увидел довольно-таки реалистичную галлюцинацию: на него смотрел кошачий не моргающий человеческий взгляд, а растерзанные губы шептали почти у самого уха ту самую вшитую в десну трупа фразу, сложенную из магнитиков. — …или не был? так казалось реальным. я видел, как ты перебирал лепестки ебучих цветов, которые кладут под дверь минхо. ненавижу людей. бесчеловечные и боязливые животные. может, они маленькие котята? может, собаки. псины такие… ладно, прости. ёнбок смеётся до чудесности легко: у него ведь ничего на душе не болит. его взгляд — прорезь бабочек, летняя листва, облитая ночным дождём. такой тёплый, но такой иллюзорный. размытый, как намыленное стекло. он треплет по волосам хёнджина, укладывает его голову на свои колени и зарывается пальцами в волосы; вплетает маленькие мёртвые цветы, пока тот не видит, щёлкает пальцами — как та самая иллюзия у дома хван хёнджина — целует нежно в лоб и притворно шелестит: — возможно, тебе показалось. сколько ты спишь каждый день? — час? где-то. — тогда это галлюцинация, друг мой чудесный. — а жаль.  …когда хёнджину кинули под ноги жалкую газетёнку «ужасные новости ужасного городка», его вырвало на приветливый коврик «welcome home»: его прожигали глаза лучшего друга в чёрно-белой расцветке, а губы были зашиты в солнечной вечной улыбке. в солнечной, как этот городок. в солнечной, как мерзкий свет у него дома. какой же мрак. издательство не стало цензурить эту поэтическую красоту, поэтому хёнджину казалось, что моргни он секундой — и ему эти трупные руки сломают шею таким же образом, как ли минхо: перекрутят голову, подожгут глотку, накапают эликсира и начнут расцарапывать язык. что она изогнётся назад, а все кости вонзятся в ладони. и рот зальёт тёмной вязью; возможно, мутной жидкостью разваренных таблеток; возможно, желудочным соком.  …забавно, что ему снились нежные руки, из раза в раз утягивающие на верную смерть. ему перекручивали запястья, ему срезали пальцы, а потом с душевной злобой терзали грудную клетку и вплетали в кости пионы, выдёргивая органы. сгнившие все, протухшие в воде, окрашенные в рубцово-малиновый; когда хёнджин просыпался, то чувствовал, как у него дерёт легкие. а когда он выблевывал плацебо, то казалось, что сыпятся эти вплетённые во сне лепестки на его ладони и рассыпаются на мелкие сказочные горошины. кровавые разводы по дому — неудачные попытки обрести покой и позвать обратно ли минхо (имя уже как порочное проклятье, как точенное лезвие). высеченное ножом на деревянном полу: «я ненавижу фей», на стенах картины нарисованные белыми и жёлтыми красками лотосы. и, боже, на всю стену этот галлюциногенный взгляд, одновременно оживляющий и одновременно всаживающий иглы в самый живот; почему-то казалось, что этот взгляд сойдёт со стены, окажется на лице искривлённой тенью фигуры человека, точившего топор и мясорубильник (так называли ножи покрупнее и поострее). но этого не происходило. но… происходило наяву что-то другое? вот, к примеру, по тиканью сломанных часов: ёнбок до чудесности всегда улыбался и светился, его поцелуи слаще медовых конфет, его прикосновения — мечта маленького ребёнка, любящего «алису в стране чудес»: когда он накрывал закрытые веки тёплыми ладонями, мир немножко преображался. и этот вонючий городок немного становился волшебным: домики-пряники, люди-леденцы, небо — небо. не чёрный мазут, а блестящий шёлк. или нет; но почему-то хёнджин наивно верил и вечно чихал. как он ненавидел цветы. как он ненавидел цветы. как он ненавидит цветы. ёнбок каждый раз плёл ему самые разные венки: от звериного красного до утопившегося белого. хотелось немножко истошно покричать и вырвать себе кадык. ёнбок каждый раз копался в червяках на дне самых его склер, и от этого сводило суставы в судорогах. настоящая хореиформная дискинезия: так выламывало, так извертывало и калечило. так чудаковато и странно. так почему-то холодно.  а ещё ёнбоку нравилось целовать изрезанные запястья; они такие нежные и такие человеческие. на самом деле, эти царапины и кривые порезы — самые настоящие излитые чувства. ими так хорошо упиваться и на них так интересно смотреть. как будто душу человека кромсаешь на мелкие куски… сейчас ёнбок целует кожу с толикой скрытой злобы, потому что царапины начали заживать. хёнджин стал высекать искусство на бёдрах и прятать его под широкими штанами. наверное, грустно? наверное, немного противно. они хотя бы хёнджина очеловечивали. — я так хотя бы живу. — зато с лёгкостью сгни-ва-ешь. — феликс по буквам разбирает и выплёвывает, как семечки. качает головой и отряхивает ладони от грязи. хёнджину чудится, что пахнет чем-то металлическим. пахнет чужим страхом и ужасом. и действительно надеется, что только чудится. — а не подумал, что вдруг ты следующим умрёшь? — не намекай на то, что меня искусно порежут на куски, а потом разложат на цветочные букеты. джисон так дошутился. я же рассказал тебе о том, что с ним стало? — дай догадаюсь: ты не добавил то, что на него покушались. и что его чуть тоже не убили. а сошёл он с ума, потому что перепил таблеток и словил галлюцинации. чудо, его ведь вина. — но он ведь действительно что-то видел. — а ты что-то видишь? — только то, что у тебя глаза-стекляшки. и на носу сидит бабочка. может, ты меня удушишь и убьёшь своими нежными руками, пожалуйста? я устал. я ненавижу фей, а ты выглядишь, как что-то неземное. ну пожалуйста? или хотя бы поцелуй.  — что тебе снилось? — то же самое, но я не могу вспомнить. но, кажется, мне снился ты. у ёнбока губы неестественно изламываются в разрубленную тетиву. на лице совершенно не читается эмоция. но хёнджину не по себе. совсем на секунду и самую толику — потому что нежные ёнбоковы ладони резко смещаются на шею и немного сжимают кожу под челюстью: — забудь. тебе снились порочные ангелы и навязанный мозгом силуэт. такое бывает. поцелую? — целуй. и ни слова про царапины.  губы обжигает, как будто прижимают к ним накалённый металл. или железо. в глазах проплывают маленькие букашки. светлячки снова слепят — и наконец-то сжигают ресницы; глаза начинают беспричинно слезиться и плакать.  …когда хёнджин впервые встретил ёнбока, то чуть заживо не сгнил. к нему подкрались незаметно со спины, нежно обвив шею руками. такая неестественная людская ласковость. такая недурственная нежность. а по спине — мелкие, неприятные мурашки. он наспех вытер слёзы и увидел беловолосого ангела. и действительно ангела: весь сиял, а на щеках сверкали настоящие горячие звёзды.  тогда произошло ровно четыре убийства: ли минхо, ян чонин, несколько знакомых из прошлого. покушение на уже сдохшего (жаль, что морально) джисона. хотя какие знакомые: они все друг другу соседи, все друг друга знали и все поголовно друг друга ненавидели. вот и весь чудесный городок: прятались в общих подвалах, скрывались в общих хижинах, а в итоге готовы были друг друга спустить на остриё и толкнуть в огонь на сожжение во благо чужое. смешно? хёнджин дрогнул. ему на макушку опустился лёгкий, но красиво сплетённый венок. поцеловали в скулу, развернули к себе, заставили смотреть на сказку в зрачках. заставили раскрыть душу. чужая улыбка действовала хуже уколов для становления овощерезкой, блять. — ты как фея, — отрезал хёнджин, как от себя кожу и от себя живое. — я ненавижу фей. я хотел умереть. — прости, чудо. в тебе есть что-то такое, что тебя избавляет от быстрой смерти. научить плести венки из изрезанных вен? это забавно. когда-то ёнбок вбросил фразу: «мне казалось, что маньяк-загадка убивает тех, кого в себя влюбляет. такая забава, скажи? и смешно… наверное. хотя, пользоваться чужими чувствами — плохо. это единственное реальное в человеке. точнее, искреннее. как блестящие звёзды на чистом небе когда они действительно видны». тогда хёнджин лишь ядовито усмехнулся и ответил, что никогда не влюблялся. хотя, простите, что? через несколько месяцев встречи с ёнбоком казались единственной радостью: так невозможно успокаивали чужие прикосновения. тёплое одеяло. так невозможно вселяли чужие поцелуи жизнь: так сладко. после металлического привкуса на прокушенном языке и после разодранных рецессивных дёсен. …и вот незадача: хёнджин вспоминает резко свой сон, в котором ёнбок его некрасиво и невлюблённо убил.  и вот забавно: он опускает замыленный взгляд — как стекло, как ёнбоковские болотца с кишащими трупами — и видит, как из груди вытекает тоненькая струя крови. глаза-стекляшки — это всего лишь разбитые чужие очки и вытащенные из них линзы. хёнджин убито хрипит:  — …попался. это ты. какой я глупый. действительно. я увижу ли минхо? откашливается. капли со сгустками попадают на веснушчатое плечо. ёнбок презрительно щурится-жмурится. хватает хёнджина за волосы и его лбом вытирает вылитое наполнение души. как конфетти — эти все капли.  — не увидишь. только если ты поверишь в рай. а ты ненавидишь фей. — печально. — наигранный вдох. — а я так надеялся на чудо, ёнбок. последняя секунда: хёнджин смеётся. и ведь реально не почудилось: действительно пахнет металлом и действительно ужасом. его ужасом. его страхом. и его кровью — кислой, полупрозрачной, рубцово-малиновой. взятой игольчатой, размазанной по стенам и полу. иу. его труп обрастает цветами; его за ноги волочат в гущу деревьев, привязывают за запястья и в рот вкладывают засохшие лепестки. так романтично.  потому что ёнбок действительно немного романтик: несмотря на то, что его руки измазаны снова в людской багровости, он сидит и плетёт бусы, перевязывает наспех нитку и криво нацепляет на шею хёнджина. из бусин с буквами фраза: я ненавижу фей. красивая фраза некрасивого душой человека. ///  феликс утробно рычит, когда случайно наступает на пищащий телефон. он с таким неприятным хрустом разлетается на мелкие осколки на самих острых уголках, что бан чан ужасается: улика чуть не улетела в пух и прах. — аккуратнее, ликс. — на плечо приземляется рука в измазанной в крови перчатке. так разит тухлятиной. носоглотку дерёт. — наша премия рассыпается на мелкие осколки прямо на глазах. не хочу выгрызать не-пиздюли от сира-сэра зубами и выдирать когтями.  когда бан чан так шутит — это означает: он нервничает. жутко нервничает. пиздецки нервничает. жутко боится. волнуется. поэтому горькая конфета на языке оказывается разгрызанной, втёртой в зубы, как мелкий снежный порошок. и улыбается он дико-жутко, когда феликс с тяжелым вздохом качает головой, фотографирует поникшую трупную голову, неприлично долго разглядывая дыру в виске и вырезанные надписи на запястьях. такие красивые люди так некрасиво изрисовывают себя. и ровно по окантовке нарисованного сломанного черепа, исполненного знакомым стилем — даже здесь со чанбин, давний приятель, успел показать свои возможности. тянет улыбаться, тянет зашить глаза и вырвать белки. замечает фразу на бусах, лёгким прищуром перерезает что-то спрятанное в кармане. похоже на брелок. немного ужасается и поджимает губы. я ненавижу фей.  — не очень смешно, чан. я очень устал, потому что нас дурят. — не тебя, красоточка, а других. мы тут вообще не должны находиться, просто мне, блять, повезло так же, как и тебе. связи.  — хорошо, дурят меня. бан чан изломанно улыбается: — почему ты так думаешь?  — просто чувствую.  «просто чувствую» — проклятый городок, ущемлённая сломанность, сакральная улыбка, первый снег, хлопьями рассыпающийся на макушку. «просто чувствую» — это точно знать, что в замочную скважину нож вонзают с поразительным удовольствием, разрывая деревяшки, чтобы наверняка достать — и наверняка вскрыть. то ли замок, то ли тело, то ли сокровищницу с пожитками на несколько дней. «просто чувствую» — это утончённое ощущение продробленным затылком: как будто прямо сейчас за ним с любопытством наблюдают. с любопытством чего-то ждут. или кого-то.  — придумал, как будешь праздновать каникулы? — кристофер бан, которого любят все звать чан, — это спасение мозговины феликса ли: он всегда вырывает его за плечи из терний вечных терзаний, в которых сам же и режется. ещё улыбается так оптимистично, словно не ему в новогоднюю ночь будут сниться кошмары и словно не ему придётся вместо алкоголя на языке пить густую кровь со всех найденных трупов и чувствовать страх и потерянность. не ему — крису, — а чану, чанни, сенсею, который в гробу видал всю эту форму и всю эту жизнь, ему просто хотелось слушать muse в наушниках и ломать ноги на скейте, как будто снова оказался в возрасте тринадцати с половиной, когда все подростки ценили искусство в лице мультфильма «санджей и крейг». — можешь присоединиться к нам с ханной, если хочешь. мы будем не против. и правда спасение феликса ли. и не только мозговины. ханна и кристофер бан — как печенье с шоколадной начинкой. может, человек огорчится, если надломит хрустящую сладость немного: там окажется вязь из секретов и подобие предсказания. а, может, удивится: прикольно же, клубнично-шоколадная начинка с чудесами и слепой мотивацией.  чешется затылок и ладони. чуть зажмурившись, кажется, что у него в руках сквозные дыры, из которых сочится лакричная сладость и сыпятся звёзды. пахнет пряниками, вафлями и какао. а течет — клубничный джем.  — дошутишься, крис, и ты в болото полетишь. — феликс достаёт из кармана леденец, вкладывает на язык и тут же расторопно сгрызает. черника да мята. — вместе со мной. присоединюсь, конечно, мне всё равно будет… не очень. «страшно» вслух не говорят. его проглатывают, как антибиотики, размалывают молотком и высыпают за шиворот. чан понятливо улыбается, тычет пальцем в трупную грудную клетку и пытается улыбаться (об ужасе вслух не говорят тоже). — где ты последний раз видел хёнджина? — в библиотеке, — простецки отвечает феликс. — он искал книгу и чесал запястья. мне его жаль. он выглядел как человек, который любил искусство, видел в нём смысл жизни и топился, как в кока коле без сахара. город удивителен в своей красоте, мертвизне и ебанутости. последний раз он мне сказал, что у меня будто бы из груди торчит штырь, а он весь отравлен этой всей смоле несправедливости. и ушёл. а на руках своих нарисовал маленькие цветочки чёрной ручкой от балды, — я заметил лишь только позже. мило? загадочно молчал и загадочно вбросил психопатскую фразу, но реально довольно-таки милую. было похоже на… заботу. наверное? о таком вслух не говорят. — наверное, не говорят. оттого и… не очень. — мы должны были привыкнуть ко всему этому, если честно. по крайней мере… я точно. к кровавым разводам на стенах, полу, зеркалах и окнах, к разбитым стёклам, к закрытым подвалам, к разрыхлённым домам, от которых не остаётся с каждой секундой ничего живого. существенного. «ужасные новости ужасного городка» прямо-таки сейчас печатают сенсацию. опять. и готовятся сводить людей с ума. феликс натягивает перекошенную улыбку.  — приписывай ещё один странный труп странным убийством и пошли. мы всё просмотрели. багряные капли-гранулы под ногами рассыпаются на кисель и фырчат. феликса волнует только два вопроса. дома у банов — сахароза и запах погоревшей пшеницы; свет такой тёплый-тёплый, как у мамы в комнате. только феликс предпочитает в родной дом не возвращаться, потому что там все сырое и гнилое, а призраки прошлого и забытого преследует с каждой секундой так, что почти что тошно. феликс удивляется: он ведь так прижился в чужом доме и чужой семье, что чана почти невозможно не воспринимать как старшего брата. максимум — как отцовское плечо, в которое можно уткнуться и пошмыгать-поплакать, когда особенно тошно. а ханна — это гитарный риф, это морской бриз, шоколадная крошка и лавандовые свечи. она пускает феликса к себе по праздникам, но можно понять одно в такие моменты: как же, черт подери, у неё безопасно и уютно. будто влезаешь в другой мир, из которого не хочется никуда уходить. промозглая настоящность (о'кей, реальность) — что-то поистине мерзкое. его дом входит в это количество мерзких вещей. а дом банов, на удивление, нет. хотя большую часть времени он стоит в мёртвой тишине и тухнет в холодной сырости.  удивительно, что они располагаются на самой солнечной части. хотя здесь обычно солнце не светит. ханна привычно обнимает за плечи, дёргает за вылезшие из хвостика тёмные пряди и хрипло смеётся. её привычная панацея — потыкать феликса в веснушки, назвать его ребёнком и предложить успокоительного, потому что обычно после увиденных трупов у него долгий и медленный отходняк. протягивает чай, в которой капнула чайную ложку горького плацебо, тихо шикает на чана и ускользает в комнату, бросив отрешённо о том, что еда на столе. на кухне у них немного тоскливо. возможно, из-за доски с нитками; возможно, из-за холодильника, на котором магниты изображают фразу: «чан ещё маленький идиот». а буквы все — кровавой палитры. возможно, потому что дом банов — это кладезь всего поехавшего и что старательно они, как пример работников своей профессии, пытаются разгадать. поэтому и тоскливо.  иллюзорный дождь стучит по подоконнику. в компании чана, рассказывающего про фильмы и сериалы, правда уютно. у феликса долгий отходняк после увиденных трупов; закатанные глаза хёнджина сильно обожгли его в районе солнечного сплетения, сломанные трупные пальцы расковыряли зарубцевавшие раны на коленках. но феликса волнует только два вопроса: первый: почему у хёнджина в кармане был окровавленный и обожженный брелок с изображением феликса? второй: почему со стороны леса на него смотрел белокурый; маленький-маленький; до нежности убийственный; до ужаса чудесный; принцеподобный; точно звёздная блестяшка; но тоже феликс ?