Упал быстрее, чем успел прицелиться

он упал в траву, подстреленный упал быстрее, чем успел прицелиться он упал в траву, в постель ее упал быстрее, чем под парусом плывем

Лёва просыпается. На часах семь утра, за окном — Тамбовская область. Туристическая база «Залесье». Застиранная серая простыня, липкая поверхность прикроватной тумбочки, храпящий с соседней кровати Лагунов. Под одеялом холодно, без него — ещё и сыро. Лёва переворачивается на другой бок и закрывает глаза. В кое-то веки ему ничего не снится. Холст, масло. * В Калуге они ловят пиявца и Лёва, закатив глаза, наблюдает как Валерка шипит на бледного ушастого пацана. Подвал, обшарпанные стены, черные трубы. Царапина на лбу Хлопова кровоточит, и обстановка накаляется с каждой секундой — оба участника диалога уже некоторое время смотрят друг на друга ярко-красными глазами. Валера старательно не поворачивается в сторону Лёвы, сосредоточившись на мальчишке. Пацан более прямолинеен в своих желаниях — его взгляд бегает туда-сюда между злым от усталости молодым стратилатом и Хлоповым. Тот весело подмигивает пиявцу и демонстративно слизывает кровь с большого пальца. Пиявец недовольно ёрзает на стуле. — Мы о тебе наслышаны, Лагунов. Зачем ты убиваешь таких же, как ты? Поз-зорище, — плюёт в Лагунова мальчишка и дёргает руками. Верёвка врезается в неживое тело, не оставляя никаких следов. — Ещё и с этим связался. Дурная кровь — наркотик, ты знал? Или ты поэтому за ним бега… Ай! Раздаётся звук удара. Подпиравший ранее стенку Хлопов неслышно пододвигается ближе, держа оружие наготове. Валера холодно улыбается и быстро касается языком своей верхней губы. — Чтобы таких, как я, больше не было, — медленно говорит он и кивком командует Лёвке приступать. Хлопов вздыхает, встаёт сзади и выливает на ушастого святую воду. — Красиво поёт, — перекрикивает вопли Валера и качает головой. — Такой талант пропадает. * После этой охоты, постукивая большим пальцем по рулю под ритм радио, Валерка говорит: — Тебе не надоело? Лёва выразительно смотрит на него, стараясь не морщиться, что очень сложно, когда не хочется выражать словами то, что может сказать мимика. Чётко посередине лба Лагуновым заботливо приклеен пластырь, неприятно стягивающий кожу при малейшем движении бровей. — Что конкретно? За окном проносятся деревья, редкие дождевые капли от скорости размазываются по стеклу некрасивыми полосами. Руки чешутся опустить окно и тут же поднять, но бесполезность действия легко предугадывается. Погода в этих краях портится слишком часто. — Ну, это всё, — неопределённо машет рукой Валера, едва не задевая Хлопова по лицу. Тот недовольно отшатывается и ищет рукой рычажок, чтобы откинуться на сиденье подальше от буйного водителя. Ну и вопрос. Иногда в попытках сформулировать, во что превратилась его жизнь, Лёва позволял потоку образов заполнить сознание и, как будто разбирая книги и расставляя их по алфавиту, выбирал на чём сосредоточиться на этот раз. Так учила школьный психолог, случайным образом забредшая к ним в школу — ничего удивительного, что после «Буревестника» он оказался в узком кабинете, заставленном мебелью, напротив молодой тётеньки-психолога, которая помимо прочего объясняла ему значения незнакомых слов. Чем неимоверно раздражала. Неужели, думал Лёвка, нельзя сказать по-человечески. К чему этот птичий язык. В памяти стройно выстроился ряд ассоциаций, которыми бы он описал свой мир сейчас. Пыльный воздух, врывающийся в окно, и дурацкий ароматизатор-ёлочка, от которого хочется вскрыться, особенно когда после изнуряющей беготни болит голова. Жар от печки автомобиля в ночи, когда в ожидании пиявца сидишь в засаде, и окно то запотевает, то нет. Валера ворчит в попытках понять, как работает физика, и раз за разом терпит поражение. Туман над рекой, стелящийся на рассвете в Торжке, Тверская область, и сворачивающийся в лёгких (Хлопов представляет дымок). Невкусные сырники в придорожном кафе, в котором от проезжающих мимо грузовых машин дребезжат окна, и неожиданно вкусный кофе — там же. Лёва берёт вторую порцию и проливает на себя в дороге под ехидный смешок Лагунова, резко свернувшего влево на повороте к Селигеру. В отместку Хлопов не даёт курить в машине всю неделю. Убаюкивающее голубое небо и застывший воздух в августе, заглохнувшая посреди ничего машина — вокруг километры полей и лесов. Лёва вытягивает ноги на заднем сидении и открывает пассажирскую дверь, чтобы расположиться удобнее. В машину налетает мошкара и Лагунов орёт на него всю дорогу, когда машина-таки заводится и они опять куда-то едут. Трясущиеся экс-пиявцы, которые неуверенно приходят в себя и слабо благодарят, хватаясь за протянутую ладонь Хлопова и боязливо косясь на Валерку. — Посмотрите какой джентельмен, — недовольно протягивает Лагунов в такие моменты, наклонив голову. Валера смотрит ему в глаза. Пауза затягивается. Не надоело ли ему это? Хлопов думает, как уместить в голове пронесшиеся вихрем образы в одном предложении, и сразу же сдаётся. Лагунов всё равно не поймёт. Хлопов выбирает привычный путь — стрёмные шутки и никакой серьёзности. — На дорогу смотри. Всё — это что? Бумажная еда? Неудобные кровати? Или что тебе надо всё время поддакивать, иначе ты дуешься часами? — Лёвка устраивается поудобнее и ведёт взглядом линию нижней челюсти Валерки. На горизонте появляются деревянные дома. Светофор. Радио перестаёт шипеть и появляются осмысленные звуки. «Я умираю со скуки, когда меня кто-то лечит», надрываются оттуда. — Не надоело. Всегда хотел заниматься экстремальным туризмом. Походы, сплавы, ну, ты понял. Спать под открытым небом, бегать с поднятыми руками за медведями. Звук поворотника. — Это ещё зачем? — Медведи боятся громких звуков и плохо видят. Ты когда руки поднимаешь, им кажется, что ты больше, чем ты есть. — А бегать-то за ними нахуя? — Валерка косится на развалившегося справа Хлопова, не забывая поглядывать в боковое зеркало, хотя, положа руку на сердце, последнюю машину они встречали часа четыре назад. Лёва не понимает этой излишней концентрации на дороге в местах, подобных этим — ни души, только признаки цивилизации, оставленные пятнадцать лет назад в виде автодорожных знаков и заброшенных домов. — Чтобы разнесли весть о ебанутых туристах по лесу. И лисичке, и ёжику. Чего докопался? — огрызается он и замолкает на весь остаток пути. * В воронежском гостиничном номере Лёвка переворачивается на живот и смешно подпирает большим пальцем нос. Не выдержав, Валера фыркает и продолжает изучающе на него смотреть через отражение в зеркале. — Как спалось? Сейчас два часа дня, они уже просрочили выезд из гостиницы, и Хлопов предвкушает этот обольстительный диалог карманного стратилата с администратором. Особенно хороша та часть, где Лагунов снимает очки и, невзначай протирая их футболкой, близоруко распахивает глаза. Смотрит синеоко прямо в душу несчастной (или несчастному) и говорит: мы случайно. Мы больше так не будем. Эти дуры всегда смущаются и прощают хорошенького мальчика, подсовывают леденцы с информационной стойки. Мальчик никогда не теряется и набивает целые карманы лимонными, апельсиновыми и ещё Бог весть какими конфетками. Потом использует их в качестве гаранта тишины и покоя в дороге (никогда не прокатывало). — Заткнись, — обычно говорит он нудящему про футбольные радиотрансляции Лёве и швыряет тому на колени леденцы. — Заткнись и соси? — обычно отвечает Хлопов и ржёт, когда в лицо ему летит целая горсть таких же. Что-то вечно. — А мы что-то планируем делать с тем, что ты орёшь ночами от кошмаров? — интересуется Лагунов из ванной, пытаясь пригладить взъерошенные волосы, и отвлекаясь от рассматривания напарника. Он сознательно не замечает проигнорированный ранее вопрос. Лёвка зевает и устраивает лицо поглубже в подушке. — Да хули тут сделаешь, — бубнит он, уповая на суперслух. — Может таблеточки? — задумчиво протягивает Валера, оттягивая кожу под глазами и разглядывая покрасневшие веки. — Хуеточки, — Лёва переворачивается на спину и закрывает глаза. В дверь номера нетерпеливо стучат. — Идём-идём, — орёт Валера и, противореча своим словам, закрывается в ванной. * Проблемы со сном начались практически сразу, в начале их безумных гастролей. Ещё не успел Лагунов появиться у него на пороге, Лёва уже почувствовал, что жизнь вот-вот примет неожиданный поворот и на всякий собрал спортивную сумку. «Мам, пап, я на тренировку» — те, разумеется, плевать хотели на передвижения нелюдимого отпрыска — и за порог. Отпрянувший от двери и едва не свалившийся от неожиданности с лестницы Лагунов его не удивил. Совсем. — Куда делась Шарова? — почему-то первым делом решает уточнить Лёва, минуя стадию приветствий и объятий. Ни «здрасьте», ни «какие люди». Эту часть он отметает из вредности, памятуя, как в прошлый раз Лагунов смылся, оставив их с Корзухиным и Носатовым в полнейшем недоумении. Какие уж тут формальности. — Укатилась. — Смешно, — с каменным лицом реагирует Лёва, приняв решение проигнорировать вернувшееся из ниоткуда хорошее расположение духа. — Бросили тебя, Валерьяныч? — Я сказал ей… — Катись на все четыре стороны? — хмыкает Хлопов, не выдержав. Лагунов закатывает глаза. Обсуждать истинную причину визита Валеры не хочется, почему-то предчувствие истошно орёт, что правда никому не понравится. Краем глаза он замечает пачку сигарет в руке Валерки, которую тот нервно теребит весь непродолжительный разговор. С другой стороны, не вреда же для здоровья бояться человеку, который фактически умер? Или не человеку? Лёва мысленно делает пометку разобраться позже с семантической стороной вопроса. Парни спускаются вниз. Лагунов ждёт, что ему зададут хотя бы один вопрос по существу, но Лёва ведёт себя так, будто они виделись позавчера, договорились о встрече и пойдут, как закадычные друзья, пить пиво и играть в футбол. Или что там друзья делают. Валерка пропускает мимо ушей поток саркастических комментариев, которые, по сути, ничем друг от друга не отличаются, и присматривается к Лёве. За три года тот успел вытянуться ещё больше, заполучить невесть откуда веснушки на нос, и приобрести целую палитру язвительных ухмылок на любой случай. И он не затыкается. Вообще. Ни на секунду, что начинает подбешивать. — …и потому помрёшь в одиночестве, Лагунов, помяни моё слово. Ты свою физиономию видел? Рыбки все сдохли в пруду, птички заснули в спирту. Тобой детей пугать можно. — Почему ты можешь шутить идиотские шутки, а я — нет? — обиженно протянул Валера, стряхивая пепел на асфальт и, наконец, включаясь в этот странный диалог. — Хорошо, хоть признаёшь, что у тебя они идиотские. Так что с Ритой? Прошла любовь, завяли помидоры? — взгляд Лёвы падает на машину, на которую бессовестным образом облокачивается Лагунов. — Ого, какая. Ладно, поеду только при условии, что будешь пускать за руль. Я недавно права получил. — Я тебя никуда не звал, — из вредности сообщает Лагунов, повинуясь порыву продолжать делать вид, что Лёва во всём не прав. Хлопов нетерпеливо стучит пальцами по крыше автомобиля. — Это потому что ты стеснительный, — снисходительно говорит он, доверительно глядя в глаза Валерке. — А я экономлю нам время. — Тебе вообще не интересно, зачем я здесь? — интересуется Лагунов и поспешно залезает на водительское место. Он мастерски избегает тему Шаровой, стараясь стереть из памяти их неловкий диалог перед тем, как девушка съехала в неизвестном направлении. Впрочем, неловким он показался только Валерке — Рита упивалась каждой минутой скандала, добрасывая новые и новые обвинения в догорающий костёр их отношений. — А знаешь, что самое ужасное? — низким голосом, в самом конце, когда вокруг не осталось ни одного целого предмета в комнате, сказала она. Будто голос за кадром документального кино объявил переход между эпизодами. Камера, мотор. — Ты даже себе никогда ни в чём не признаешься. Мне тем более ждать нечего. Собралась и уехала. — Не-а, не интересно, — бросает Лёва, обходя машину спереди. — Сам знаешь… — он плюхается на сиденье и забрасывает назад сумку. — Плыву по течению уже семь лет. * По дороге хрен-знает-куда, отрывистыми фразами и затянутыми вступлениями, Лагунов объясняет, что задумал. Полученные способности тысячелетнего стратилата позволяют методично истреблять стратилатов послабее, одного за другим, попутно спасая несчастных тушек и пиявцев. Считай, что это экологическая миссия, говорит Лагунов. Избавляем русскую землю от паразитов и сорняков. Представь, сколько жизней мы сможем спасти. — А Носатов чего? — рассеянно спрашивает Лёва, с преувеличенным вниманием разглядывая ассортимент CD-дисков в бардачке. Он недоумённо поднимает правую бровь при виде альбома Шер и подчёркнуто незаинтересованно откладывает диск в сторону. Валера краснеет. — Отказался, конечно, забыл что ли, как он ко мне неровно дышит? О, а это чистая правда. Валентин Сергеевич искренне ненавидел весь род людской, делая исключения, разве что, для Лёвы и иногда — для Игоря. Последний через раз выбешивал Носатова, который после побега Валерки решил заделаться в охотники за вампирами. На увещевания доктора, Лёвы и Несветовой о сомнительности такого выбора профессии, пациент упрямо поджимал губы и продолжал промахиваться мимо мишени. Валентин Сергеевич орал, Корзухин всем видом излучал азарт. Шли годы. — А я тебе нахрена сдался? — любопытствует из вежливости Хлопов, понимая, что он встрял в эту историю надолго и без оглядки, но упорно делая вид, что ещё размышляет. — Почему не Игорь? Оба усиленно игнорировали исчезающий город в зеркале заднего вида. — Я тебе доверяю. А я тебе нет, подумал Лёвка, разглядывая темноволосое и хмурое явление из прошлого. * В первую же ночёвку в машине Хлопов своими криками перебудил всю округу, если верить недовольному стратилату. Вообще, обычно его сны были больше похожи на сюжеты боевика, где он от кого-то или за кем-то бежит, задыхается, падает и — тут-то его и накрывает тень. Тогда он вскакивал посреди ночи и загнанно дышал, пытаясь успокоиться. Были и совсем другие. В тех снах он один посреди бескрайнего подмёрзшего поля. Иней накрывает золотистую траву, небо давит свинцовыми тучами. Как наяву он чувствует пронизывающий холод, потому принимается идти вперёд, оставляя на земле чёткие следы. Иногда к нему присоединяется Серп Иванович, который молчит и пристально наблюдает за каждым его шагом. Порой он нарушает тишину короткими фразами, как это было накануне приезда Лагунова: — Он позовёт за собой, — тогда прошептал Иеронов, обдав шею Лёвы ледяным дыханием. — А ты передашь ему сообщение. Ничего не получится. В ночь же, когда предсказание старого деда сбылось, тот вновь пришёл, но на сей раз обошлось без прогулки по полю. Старая квартира, смутно напоминавшая место, где он когда-то уже бывал. Высушенные цветы на столе, дурацкий календарь с зайцами. — Лёва, ты кое-что забыл, — отечески улыбаясь, напомнил Серп. Хлопов заорал и проснулся. На него мрачно смотрел, завёрнутый в плед с мультяшными утятами, Валера. — Если бы у меня было сердце, оно бы остановилось, — непередаваемым тоном заявил он и недовольно поджал нижнюю губу. — Не придумывай, — отмахнулся Лёва, растирая ладонями лицо. Голос Иеронова стоял в ушах и заставлял содрогаться. Повисло молчание. — Ты расскажешь или мне дальше пытаться спать? — Если у тебя нет сердца, то зачем тебе сон? — неуклюже уходит от ответа Хлопов, и да, ему интересно. — Спать я и при жизни всегда любил, не вижу смысла отказываться от этой привычки, — застенчиво пожимает плечами Валерка. — И потом, я так сохраняю иллюзию нормальности. Лёва красноречиво не произносит ни слова, только многозначительно смотрит то на плед, то на Лагунова. — Ой, заткнись. Спустя неделю ситуация повторяется. * В Новосибирске, во-первых, чертовски неприятная погода, а во-вторых, Валере по полной достаётся от нежелающего уходить в мир иной стратилата. Борьба заканчивается не в пользу начинающего кровопийцы, но, тем не менее, раны оказываются серьёзнее, чем казалось в начале. — Здорово он тебя, — цокает языком Хлопов, оглядывая глубокую рану на бледном боку. Валера резко одёргивает футболку и огрызается: — Руки убери. — Какие мы, — не обижается Лёва, поднимая футболку обратно и начиная обеззараживать раны. — Ты в курсе, что это бессмысленно? — интересуется Валера, скептически посмотрев на перекись, водку и зачем-то иголку. — Довожу до твоего сведения — я мёртв. Приятно познакомиться. — Во-первых, приятного тут мало, — говорит тот, придирчиво оглядывая бинт. — Во-вторых, ты пока восстановишься, пройдёт несколько дней. И что, ты будешь с зияющей раной нараспашку ходить, одежду пачкать? — Я его победил, — упрямо говорит Валера, рассматривая складку между бровями у вынужденного медбрата. — Ты вообще всех победил, герой. А теперь, будь добр, завали. * В Хабаровске они натыкаются на целую секту стратилатов, которые оказываются не в восторге от крестового похода Валеры Лагунова. Более того, выясняется, что они про него наслышаны. Они едва уносят ноги от ментов. Оказалось, что нельзя так просто забить стрелку древним вампирам на детской площадке и уповать на незаинтересованность жильцов в происходящем. Подумаешь, головы валяются по всему периметру, в Санкт-Петербурге бывало и не такое. Лёвка до сих пор вздрагивает от воспоминаний местных обычаев посвящения в упырский клуб. — Чем ты занимался три года? — наконец спрашивает Хлопов. Он уворачивался от любых разговоров по душам с гибкостью олимпийского гимнаста уже несколько месяцев, предпочитая ёрничать и нести хуйню, но время настало. Не зря же он взял несколько банок пива на эту поездку? Они опять куда-то едут и, если честно, Лёвке без разницы куда. — Тем же самым, что и сейчас, — ровно говорит Валера, не отрывая взгляда от дороги. — Только с Ритой. — Ауч, — хмыкает Лёва. — То есть, я новая жена декабриста? Поехала за ним и испортила ссылку? Он ловит своё отражение в боковом зеркале и задумчиво всматривается в кажущееся чужим уставшее лицо. От студента, спортсмена и комсомола никого, пожалуй, не осталось. Бесконечно хотелось спать и тишины. — Даже не знаю, что тебе на это ответить, — брякает Валера и замолкает на всю оставшуюся дорогу. — Такой ты, конечно, интересный собеседник, заслушаешься, — говорит через два часа Лёва и закидывает третью банку на заднее сиденье. Та скатывается вниз после первого же поворота. М-да, разговаривать — явно не их тема. * Хлопов чувствует как сверху на него приземляется влажное полотенце. — Вставай, страна огромная! — раздаётся бодрый голос откуда-то сверху. Скинув мокрую махровую тряпку с лица, Лёва, зажмурившись, зарывается глубже в одеяло. — По какому поводу? — бурчит он из кокона. — Три убийства, все со странными следами, похожими на укусы. Общественность говорит, что это маньяк, но администрация города утверждает, что проблема в видеоиграх. Лёва от неожиданности открывает глаза. — Чё? — Видеоигры, — веселится Лагунов, восседая на соседней кровати и разбирая сумку. На одеяло летят чеки с заправок, бумажки, старые газеты. Один пистолет, второй пистолет. Трусы, носки, футболки. Потрёпанная записная книжка. — Желтые носки рваные, выбрось, — автоматически говорит Лёва и ещё раз неверяще переспрашивает: — Видеоигры? Валера вздыхает, разглядывая носок и мизинец, удачно пролезший через дырку на предполагаемом месте большого пальца ноги. — Видеоигры со сценами насилия провоцируют агрессивное поведение, Лёва, — ехидным тоном сообщает Лагунов и выбрасывает, наконец, весь мусор с кровати. — То ли дело городки. А казаки-разбойники? Сам знаешь, после игры все собираются, садятся в круг и обсуждают, кто кого абьюзил и газлайтил в процессе разделения на команды. — Выигрывает тот, кого в детстве пиздили? — Хлопов трёт руками лицо и выпутывается из одеяла. — Не, — хихикает Валера. — У кого часов психотерапии больше. Спустя два дня, весь перемазанный кровью, слизью и чем-то ещё, Лёва отбрасывает от себя тело стратилата и недовольно произносит: — Видеоигры, блять. Чё не пересохранился-то. Лагунов складывается пополам от смеха. * Иногда Валера выбирает наиболее отдалённые от больших городов места для поиска приключений («охота», поправляет обычно Лёва), чтобы дорога не заканчивалась как можно дольше. Тогда можно сделать вид, что они просто сумасшедшие туристы. Или археологи в поисках новых открытий. Когда он делится этой мыслью с Лёвой, тот только хмурится и говорит: — У меня, значит, жопа скоро квадратной станет, а ему просто покататься захотелось? Валера разочарованно отворачивается. Потом понимает, что все их новые дела, которые находит Хлопов, всё дальше и дальше от привычных маршрутов, и притворяется, что не заметил. * — О чём говорил ушастый? — спрашивает Лёва. Они сидят на капоте машины, притормозив у водоёма неясного происхождения — то ли пруд, то ли очень большая лужа. Впрочем, нет пейзажа, любование которым бы не скрасило наличие этанола в организме. — У тебя температура? — косится на своего спутника Валерка. — Ну помнишь, тогда, в Калуге. Он что-то нёс про то, что дурная кровь — наркотик, — Лёва старательно смотрит на сомнительную красоту природы. Взглядом цепляет пролетающую стайку птиц, испуганных крадущейся зимой. Лагунов мрачнеет. — Ходят такие слухи, да, — аккуратно говорит он. — Я не проверял. — А хотел? — щурится Лёва. Шумит ветер. Если прислушаться, можно услышать даже шуршание листвы по подмёрзшей земле. — Хотел, — признаётся Валера и всматривается вдаль. — Иеронов просил передать, что ничего не получится, — ровным голосом сообщает Лёва и прикусывает нижнюю губу, глядя на то, как и у без того бледного Лагунова белеет лицо. Или, скорее, синеет. Он решает продолжить, пока не стал свидетелем первого в мире вампирского инсульта: — Он мне снится, — Лёва смешно морщит нос, всем своим видом демонстрируя своё отношение к сложившейся ситуации. — Уже года три, наверное. Всё время молчал, а тут, как ты припёрся, заговорил. Интересное совпадение. Валера выдыхает. — Честно говоря, я бы тоже орал по ночам, — наконец произносит он и что-то в его голосе даёт понять, что тема закрыта. — А, то есть, мы будем делать вид, что всё нормально? Лады, — Лёвка соскальзывает с капота и встаёт напротив Лагунова. — Только это всё из-за тебя началось, будь добр, разберись. — Чисто с технической точки зрения, всё началось из-за тебя, — парирует Валера и встречает прямой взгляд Лёвы. — Команду он, видите ли, хотел самую лучшую в лагере. И вот мы здесь, футболист херов. Пару секунд Хлопов размышляет, с какой стороны лучше ударить, но руки действуют отдельно и так долго ждать не намерены. Ему хотелось бы почувствовать сожаление, но вместо этого он ощущает страшную обиду. Валера сплёвывает темную кровь на землю и, как ни в чём не бывало, встаёт лицом к лицу с дрожащим от злости Хлоповым. Он ниже, но не намного, поэтому он смотрит ему прямо в глаза. — Всё началось из-за тебя, Лёва, так что смотри своё ночное кино молча, — стальным голосом говорит Валерка и неожиданно хмыкает. — Знаешь, как говорил один писатель? Никому и никогда не рассказывайте своих снов. Вдруг к власти придут фрейдисты? Они не разговаривают неделю. После того, как к Лёве во сне приходит Серп и ржёт над ним до слёз, а в реальности Лёва истошно орёт на весь отель, Валера великодушно предлагает поделиться своими сновидениями. — Нечем тут делиться, — отбривает его Хлопов, трясущейся рукой протирая вспотевший лоб. — Я всё расшифровал. Это подавленное желание дать тебе по ебалу ещё раз. — Продолжай работать над собой, — с умилением кивает Валерка, не отрываясь от чтения очередного сборника по кельтской мифологии. — Где-то там не раскрыта тема конфликта с отцом и влечением к матери. — Твоей, — закатывает глаза Лёва. Иеронов пропадает на месяц и возвращается, когда Хлопов вымотан до предела: пиявцы защищали своего стратилата до конца, каждое движение упырь знал наперёд, а главное — он вполне отдавал себе отчёт, что вредить Лагунову бессмысленно. Вот вывести из игры единственного человека без выдающихся способностей — святое дело, о чём он и сообщил Валерке, нашедшего Лёву без сознания в каком-то заброшенном здании на окраине города. — Как это без выдающихся способностей? — делано оскорбляется Валера, перед тем как сжечь очередного бедолагу. — Вы бы слышали, как он сны анализирует. Возможно, Лёва приходит в себя исключительно от злости. Как бы то ни было, они принимают решение залечь на дно на неделю-другую, и стоит Хлопову немного отойти, как атака на психику усиливается. — Скажи ему, что его подруга умирает, — зловеще скрипит Серп Иванович. Они стоят на том же поле, неизменный иней, ветер, тяжелая погода. На этот раз в лицо бьёт холодными каплями дождя. Лёва раздражённо выдыхает. — Сама скажи, истеричка, — огрызается он и пытается проснуться, но чувствует крепкую хватку на своём запястье. Он вырывает руку, но ничего не выходит. — Однажды ты не проснёшься, — коротко обещает Серп и его голубые глаза наполняются гневом. — Скорее бы, — выдёргивает руку из захвата Лёвка и резко оказывается в тусклом гостиничном номере, под вопросительным взглядом Лагунова. — Ты опять орал, — светским тоном оповещает Валера, обнимающий подушку. Очки лежат рядом и Лёве кажется, что вместо него упырь видит только цветное пятно. Он и сам себя так ощущает. — Что ты видел? Неожиданно хочется собрать сумку, попрощаться и больше никогда не быть самим собой. Лёва медленно осматривает комнату, ублюдские обои в цветочную полоску, расколотую раковину, торчающую из ванной комнаты, пространство которой создавало впечатление пыточной (не хватало только шипов). Смотрит на Валеру, чьи брови явно стремятся куда-то ближе к затылку с каждой секундой его молчания. И, что-то для себя решив, Хлопов говорит: — Ничего. Почти физически ощущает недоверие, исходящее от тела с соседней кровати, но заставляет себя усмехнуться и подмигнуть напряжённому Валерке. — Твоя мама передавала привет. Лагунов фыркает и, наконец, отворачивается. * Спустя три часа Лёва просыпается. На часах семь утра, за окном — Тамбовская область. Туристическая база «Залесье». Застиранная серая простыня, липкая поверхность прикроватной тумбочки, храпящий с соседней кровати Лагунов. Под одеялом холодно, без него — сыро. Лёва переворачивается на другой бок и закрывает глаза. В кое-то веки ему ничего не снится. Чуть позже слышит, как ему на ухо кто-то шепчет женским голосом: Как ты догадался? Вслух он отвечает сонным голосом: — Глаза, Шарова. Они никогда не лгут.