Видения

Джеймс взглянул в лицо своего лучшего друга. Разозлиться? За всё то время, что они были знакомы, Оливер ни разу не дал ему повода для обиды — а если бы он где-то и облажался, то злиться на него было бы решительно невозможно, потому что Оливер улыбался всегда как-то неловко и с надеждой, как будто и правда чувствовал себя виноватым в чём-то. Джеймс попытался представить, что такого должен сделать Оливер, чтобы привести его в ярость. Ударить? Он не был уверен, что Оливер вообще хоть когда-нибудь дрался. Оскорбить? Все слова, которые приходили на ум, звучали бы естественно в устах Ричарда или даже самого Джеймса, но вообразить Оливера, говорящего их, глядя Джеймсу в глаза холодно и жестоко, одновременно было смешно и приводило в ужас. На миг лицо перед ним, словно подёрнутое рябью, действительно изменилось, стало чужим и незнакомым, или так Джеймсу только показалось. Незнакомца захотелось схватить за плечи и трясти, пока в его глазах снова не появится душа Оливера. Что, если бы Джеймс и вправду его ударил? Он попытался представить: вот от пощёчины голова Оливера мотается назад, он, возможно, отступает на несколько шагов, чтобы удержать равновесие, хватается за спинку ближайшего стула или за плечо Мередит, а та поддерживает его под локоть, словно больного старика, и Оливер смотрит на неё долго и благодарно. Потом он поднимает голову на Джеймса, и в его глазах должна быть злость, желание мести, но Джеймс глядит в его бездонные зрачки и видит в них только безнадёжное отражение собственного непонимания. Спустя несколько долгих секунд Оливер моргает, потом поворачивается спиной и вылетает из комнаты, и только тогда Джеймс замечает, что Мередит кричит на него так громко, что связки у неё перестают смыкаться, и выходит какое-то сорванное и отчаянное рычание, Александр качает головой, будто знает что-то, чего не знают все остальные, а у Рен в глазах стоят слёзы, и она смотрит прямо на него, Джеймса, испуганно и разочарованно, словно на чужого, и от этого особенно больно. Больно ещё и от того, что, когда вечером после занятий Джеймс возвращается в комнату, Оливер не отворачивается от него, как должен был бы, а встаёт с постели ему навстречу. Кричит на него, бессильно тыкая пальцем в грудь, но не так, как кричала Мередит, а так, как когда-то давно кричала на Джеймса мать, если он зимой на прогулке залезал в сугроб и набирал снега в ботинки — выплёскивая через крик страх и волнение. Потом успокаивается и спрашивает — почему? Всё ли у него, Джеймса, в порядке. Джеймс говорит, что не знает сам. Другое видение — Джеймс ни за что не смог бы ответить, откуда оно взялось — Оливер в образе мученика, окровавленный и пронзённый стрелами. Джеймс помнит, какие из этих стрел — его. Оливер улыбается ему немного насмешливо, но по-доброму. Он пришёл сказать, что прощает, но Джеймсу было бы легче, если бы его уничтожили обвинительной речью, потому что Оливер не заслуживал ни той стрелы, которая торчала сейчас в районе его солнечного сплетения, ни другой, вонзившейся прямо над ключицей. На обеих при должном усердии можно было бы найти отпечатки пальцев Джеймса. Джеймс умоляет сказать ещё раз, что он прощён, и ненавидит себя за это эгоистичное отчаяние. Оливер кладёт руку ему на щёку и говорит, что ему Джеймса прощать не за что, а потом растворяется в воздухе. На щеке — холодная и липкая кровь, оставленная чужой ладонью. Джеймс пытается стереть её, но только сильнее размазывает по лицу. Он смотрит на свои ладони, и они красны от крови, она стекает между пальцами и капает на пол и носки его ботинок. Бывшие владельцы Деллакера медленно, неуклюже вылезают из рам своих портретов и окружают его, тыкая пальцами и усмехаясь, и каждый из них чем-то неуловимо напоминает Оливера. Джеймс кричит. Оливер стоял перед ним в ожидании. Оливер, настолько же слепой, насколько честный. Что бы он сказал, если бы узнал, какие видения пронеслись только что у Джеймса в голове? Скорее всего, не поверил бы. Пропустил мимо ушей или воспринял бы как шутку. Он всегда был слишком чист для того, чтобы хотя бы предположить, что Джеймс может быть не таким идеальным, каким он себе его представлял. Внезапно подумалось, что Оливер и не знает его толком. Он знаком с каким-то другим Джеймсом — с добрым и чистым Джеймсом, с Джеймсом, которому неведомы ни зависть, ни тщеславие. Он не мог не видеть другую его сторону — тёмную и опасную, которая есть у каждого человека, если только человек этот не совсем безгрешен, — но то, как самозабвенно Оливер себе лгал, не могло не вызывать раздражения — прежде всего, раздражения собственной слабостью, потому что разве не соблазнительно поверить тому, кто считает тебя святым? Оливер всё ещё не двигался с места, спокойно глядя ему в глаза, убеждённый в том, что прекрасно его знает, в своей упорной вере похожий на религиозного фанатика — безнадёжно-непробиваемого, словно бетонная плита. От раздражения дышать становилось тяжело, и, почувствовав, как ногти впиваются в ладони, Джеймс понял — пора. Он коротко кивнул, предупреждая, и занёс руку, целясь так, чтобы она прошла ровно перед лицом Оливера, которое приняло вдруг какое-то странное выражение, и он правда выглядел сейчас словно мученик, иррационально-беззаботный в безусловной правоте своего страдания. Свист, удар — Джеймс не сразу понял, что его рука, вместо того, чтобы рассечь воздух, соприкоснулась с живой плотью. Оливер не двинулся с места. По комнате пронёсся шёпоток. Секунда, две. Джеймс вдохнул, и Реальность вылила ему на голову кувшин холодной воды. Только тут до него дошло, что случилось. — Оливер? Ты не… Ох! — на щеке у него наливалась кровью царапина. — Боже мой, прости. Оливер ухватился за его локоть. — Нет, всё в порядке. Его лицо снова было знакомым, когда он, неловко улыбаясь, позволил Камило осмотреть царапину, а потом ещё раз, чуть ли не смеясь, настоял на том, что всё хорошо, и Джеймсу совершенно не о чем волноваться. Джеймс выдохнул и слабо улыбнулся — улыбкой того Джеймса, которого знал Оливер. Пока что всё было хорошо.