Excessive rationalization leads to a fall (in love)

Минхо было трудно удивить. Нет, не в том смысле, что его бы не смогло впечатлить существование единорогов или летающих китов (хотя с большей долей вероятности он бы отнесся к этому с огромной степенью скептицизма). Большая часть происходящих событий, обстоятельств и — в особенности — появляющихся в его жизни новых людей не могли удержать его внимание дольше, чем на несколько вяло заинтересованных минут. Если углубляться — Минхо сначала не впечатлил даже Чан. Ну то есть… Чан, который, вообще-то, по своей природе впечатляет и располагает к себе абсолютно каждого. Взял и не впечатлил. Потом, конечно, через пару-тройку встреч Минхо даже написал ему первым в мессенджере, поинтересовавшись на какой балл тот сдал проект. Все предыдущие совместные вылазки производились за счет общих друзей, которых, удивительно, оказалось достаточно много, чтобы поразиться тому, почему они до сих пор не были знакомы. Минхо не то чтобы страдал от своей невпечатлительности — это было своеобразным фильтром, удачно отсеивающим ненужное. Он не бросался в омут с головой, не строил ложных надежд относительно происходящего вокруг, осознавал возможные риски и влияющие внешние факторы, не возводил личности людей в абсолют и это действительно помогало оставаться на плаву. Благодаря отсутствию как таковых ожиданий уровень конфликтов, недосказанности и стресса снижался до минимума — чем более блеклые впечатления и меньше ожиданий, тем спокойнее от возможной неудачи. И под неудачей подразумевается не только пересдача сессии или потерянная купюра в десять тысяч вон — все в общем. И люди, и события, и быт, и отношения с самим собой. А в понимании самого себя Минхо по-настоящему удалось преуспеть (для такого уровня самопознания нужно было десять раз наступить на одни и те же грабли — чтобы наконец-то достаточно хорошенько впечатало для расшевеления неработающих мозгов). И это было удобно. Меньше стресса, меньше проблем, меньше траты времени на решение этих самых проблем. К рационализации еще добавлялась прямолинейность, подпитанная остринкой сарказма и черного юмора. И в совокупности это давало жгучий коктейль. Он не любил наивных людей, не любил детскую непосредственность, которая вылезала из каждой щели у, казалось бы, взрослого человека. Ему не нравились сильно высокие мужские голоса, хлюпанье носом, мельтешение, люди, лезущие не в свое дело; тряска ногой, шутки про «мамок», книги с полок, выделенных только для бестселлеров; слишком громкая музыка, резкие мужские ароматы духов, ярко-красные помады, сочетание синего и оранжевого, толпы и ягодные жвачки. Список, на самом деле, гораздо длиннее. В любом случае, у любого человека есть табу на что-то. Та грань, которую лучше не переступать — это может быть вовсе неосознанно, но наблюдающий человек уже сделает пометку в своей голове в колонке «минусы». Минхо просто достаточно быстро анализировал, чтобы отсеивать людей сразу. Потому что даже если тот будет потрясающе интересным собеседником, разделяющим с ним большинство взглядов и увлечений, но с концентрированным ментоловым ароматом (да-да, тем самым, когда, кажется, человек пропитался каждой клеткой тела) и вечно хлюпающим носом — Минхо просто не выдержит. У всех есть минусы — без этого никак. У Минхо их тоже предостаточно. Он осознает, принимает и понимает, что таковым может быть так же неугоден для кого-то. Но проблема ли это? Минхо строго научил себя не цепляться за людей — даже за близких. Это не обесценивание. Это рационализация. Трезвый взгляд. Он не хочет в кого-то падать. В этом ком-то растворяться. Чанбин — его лучший друг — говорит, что он с такими взглядами помрет в одиночестве. Минхо пожимает плечами и, в целом, соглашается. Разве плохо? Он не считает себя невероятно одаренной и интересной личностью (возможно чуточку эрудированнее и интеллектуально развитее какого-то небольшого процента людей, но явно не большинства), но его окружение проходит строгий отбор. И не то чтобы это происходит осознанно. Минхо просто тяжело заинтересовать. Удержать интерес — еще сложнее. Чан вот удержал. Он умный, многое знает, с самого начала относился к Минхо терпеливо и не донимал его вопросами о том, почему же их диалог никак не строится и как так вышло, что они знакомы всего ничего, а тот смотрит на него волком и лишний раз не заговорит. Их тогда много было — семеро — Чанбин высказался за всех, чтобы не стеснять нового человека в коллективе: — Минхо нужно долго прощупывать почву, — он сам себе утвердительно кивнул, а по взглядам сидящих рядом парней было видно их молчаливое согласие, — Как только хорошенько прощупает, привыкнет, осознает — так высадит китайские розы и будет за ними следить до самой кончины. Чьей кончины понятно не было — то ли самого Минхо, то ли плодородности почвы, то ли китайских роз, которые символизировали хрупкость взаимоотношений. Все кивнули, и следующий тост был за Минхо и его тараканов. И сейчас, спустя почти полгода с того дня, Минхо еле себя сдерживал от колкого замечания. Все его нутро пыталось игнорировать внешний раздражитель, стараясь смешать исходящие от него звуки с белым шумом, а на движения по возможности лишний раз не обращать внимания. Но Хан Джисон понравился всем. Причем настолько, что на второй встрече даже Чонин обнялся с ним в знак приветствия. Чонин, который отрицает концепцию объятий. Минхо не мог абстрагироваться. На Джисоне была бейсболка назад козырьком, затертая и явно не для середины холодного ноября, какая-то неприятно шуршащая темно-синяя олимпийка (кто вообще носит олимпийки под зимними пуховиками?), широкие джинсы размера на два больше и глупая улыбка, которая выводила его из себя. В списке «табу» появился новый пункт. Джисон с самого начала вечера умудрился разлить свое вонючее пиво, попав Минхо на штаны. Заметив, он стал суматошно нарывать салфетки из пластиковой коробочки на столе, извиняться каждую секунду и инициировать уборку. До такой степени, что его руки оказались у Минхо на джинсах и начали тереть темное пятно. Минхо не любил, когда его трогали неприятные ему люди. Он взял того за запястье, молча поубавил настойчивую инициативность, осадил, отставил чужой полупустой стакан и удалился в уборную. Джисон раздражал своей непосредственностью и простотой. Джисон раздражал тем, что он, не скрывая, изо всех сил пытался Минхо понравиться. Добавлялось то, что ему, казалось, было все равно на мнение окружающих. Он купал друзей (Чана и Чанбина — с его факультета) и новых знакомых в искренности, шутках, шуме и желании выделиться для каждого. Минхо уверен, что тот был предупрежден как минимум от Чанбина о его несговорчивости и нежелании идти на контакт и дружить в десна через пару часов после знакомства. И этот факт закладывался прочным фундаментом в пирамиду раздражения — Джисон своей активной напористостью не уважал Минхо и его границы. Пускай и ментальные. А это еще один очень важный для Минхо пунктик. Выйдя из уборной, где он кое-как затер пятно прохладной водой, под скрип тяжелой дубовой двери бара его встретил кусающий кожу ноябрьский мороз. Снега еще не было, кругом — лишь сплошная сырость, грязь и раскиданные потерявшиеся листья, которые отслужили свой срок еще к концу прошлого месяца. Импровизированное место для курения пустовало. Все-таки вечер среды — в баре тоже было не так много гостей. В нос ударил кисловатый запах зажженной сигареты. Минхо всегда обхватывал фильтр большим и средним пальцами, подгибая указательный, — привычка выработалась лет в шестнадцать, так и протянувшись с ним спустя столько времени. Он не любил, когда сигареты держали между указательным и средним — слишком показушно. Пухлые суховатые губы обхватили тонкую трубочку. Минхо делает глубокий вдох, чуть держит дым внутри, ощущая, как он впитывается в клетки тканей внутренностей. В горле горчит. Он следит взглядом за проезжающими по узкой улочке перед заведением машинами. За четыре минуты его нахождения здесь проехало всего три. Обычно проезжает больше — он всегда обращает на это внимание (движение слишком бросается в глаза. Шум двигателя, если не смотреть, — тоже). Планомерная невысокая скорость движения расслабляет сознание и позволяет подумать. Думает Минхо сейчас о том, что, наверное, зря выскочил на улицу в одной толстовке. Надо было пересилить себя и все-таки вернуться к столику, чтобы взять куртку и из кармана достать новую пачку сигарет. В картонной коробочке, запрятанной в задний карман джинс, оставалась всего одна вместе с дешевенькой зажигалкой. Еще мысли фокусируются на подмерзающей от влажности коленке. Минхо кажется, что он будет чувствовать едкий запах пива даже после стирки с двойной порцией геля и порошка. О Джисоне он старается не думать. Потому что знает, что как только вернется, его снова станет слишком много. Настолько, что даже отстраненный разговор с кем-то из ребят не сможет отвлечь его. Минхо чересчур любит стабильность, чтобы пускать в свою жизнь кого-то, кто является антонимом этого понятия. Барная дверь скрипит. Минхо достаточно хорошо знаком с законом подлости, чтобы быть готовым к незваному гостю. Гость, в самом деле, оказывается незваным. На продрогшие плечи опускается тяжесть куртки. Минхо всем видом старается сохранить стойкость, но внутри что-то дергается. От испуга ли? Джисон встает в полутора шагах по левое плечо. Копошится в карманах накинутого на олимпийку пуховика, затем залезает в карманы ветровки, хлопает по джинсам, и в самом конце лезет во внутреннее отделение куртки, чтобы выудить оттуда потертую пачку сигарет с наклейкой Хеллоу Китти. Оригинально. Минхо не смотрит напрямую. Просто Джисон слишком активно шевелится, попадая в его поле зрения. Ему вовсе не интересно. Молчит. Удивительно, что Хан Джисон умеет молчать. Минхо слегка трясет головой — еле заметно для других, но для тела, находящегося несколько долгих минут в статичном положении, достаточно ощутимо, — чтобы отбросить эту мысль куда подальше. Его не удивляет ничего, касающееся этого паренька в перевернутой кепке. Минхо о нем ничего не знает и знать не хочет — удивляться за ненадобностью. После долгого перебирания сигареты между пальцами Джисон не выдерживает: — Чтобы ты не замерз, — Минхо поторопился. Он не умеет молчать, — Ну, — кивает в его сторону, — куртка. Минхо в понимании тоже кивает. Отвечать совершенно не хочется — потому что то, на что приходится хоть как-то реагировать — глупое и в реакции (и даже как таковом озвучивании) не нуждается. Но Джисон смотрит слишком выпытывающе. Минхо делает глубокий вдох. — Я понял, — единственное, что остается. Между ними снова, кроме напряжения, остается только шум ветра и гудки машин, эхом доносящиеся по узким улочкам от главной дороги метрах в трехсот отсюда. Минхо делает последнюю затяжку, выкидывает затушенный об край помойки фильтр в мусорку и достает еще одну из принесенной куртки. Джисон все так же раздражающе теребит между пальцами свою коричневую никотиновую трубочку. Минхо представляет, как после этого неприятно пропахнут его руки. Он поджигает свою сигарету. Девятая машина. Белая. Белых пока не было. — Подкури мне? — Джисон подходит чуть ближе и зажимает помятую сигарету между губами, — Пожалуйста. Минхо, не смотря на него, достает из кармана зажигалку и, не поворачиваясь, протягивает ему. — Я надеялся, что ты растаешь и романтично подкуришь мне от своей сигареты, — Минхо краем глаза видит, как Джисон дважды приподнимает брови в попытке разрядить обстановку. Он молчит. Ответить ему нечего. Это все еще глупо, все еще нарушает его границы, все еще не ощущается приятным. Джисон возвращается на то место, где стоял шагом ранее, и так же прослеживает взглядом за второй проехавшей белой машиной. Как будто читает его мысли, ей богу. Минхо краем глаза замечает, что он держит фильтр большим и указательным и не семенит на месте от скуки. Приемлемо. В какой момент Минхо вообще начал его оценивать? — Я знаю, что не нравлюсь тебе, — от курения и продолжительного молчания его голос слегка отдает хрипотцой. Минхо нравятся низкие мужские голоса. Но это никак не относится к Джисону — лишь констатация факта, — Только не знаю по какой причине. Он замолкает ровно на одну затяжку. — Наверное, тебе не совсем приятно даже то, что я здесь стою и пытаюсь что-то из себя выдавить. Я уверен процентов на девяноста пять, — нижняя губа на секунду закусывается. Минхо едва замечает, — Но… Просто мы теперь, получается, в одной компании. И не то чтобы я хотел докучать тебе целенаправленно. Я даже не знаю как. Да и если бы знал — мне бы не хотелось. Но ни у меня, ни у тебя нет как такового выбора. Точнее… Мне с ребятами комфортно. Тебе тоже. Я тут оказался не для того, чтобы быть персональной причиной твоего раздражения. Но и ты меня пойми. Это тяжело, когда по отношению к тебе с первой секунды кто-то настолько враждебно настроен. Джисон делает несколько шагов в сторону Минхо, чтобы выкинуть догоревший фильтр. Когда возвращается, встает ближе — полшага и они коснутся плечами. Пускай и через толщину синтепоновых курток. — Я не люблю конфликты и недосказанность. А еще стереотипность мышления, — в его руках снова оказывается потрепанная упаковка; большой палец теребит ногтем цветастую наклейку, — Чан и Чанбин про тебя очень много рассказывали, и я знаю, что ты хороший человек. И что взгляды у тебя тоже правильные, я их разделяю и понимаю. Но я ничего не сделал для того, чтобы ты ко мне даже не попытался приглядеться. Минхо не замечает, что проезжает еще две белых машины. Какие они там были по счету? — Я не читаю лекцию и не упрекаю, не подумай. Мне просто правда хотелось поговорить. Чтобы без неприятного натяжения, которое мешает и им, — Джисон указывает головой в сторону бара, — тоже. Прекрасно понимаю, что всему миру мил не будешь. Но попробовать-то никто не запрещает, да? — он улыбается. Не трогает его, не пытается задеть плечом, не хлопает рукой по спине, как бы после дружеской беседы. Благодарит за зажигалку, возвращает ее Минхо в руки и скрывается за дверью бара. Минхо за эти несколько секунд успевает понять, что не заметил, как развернулся и начал внимательно слушать. Как проследил за каждой мышцей на лице напротив, когда то растянулось в мягкой и искренней улыбке. Тело тоже запоздало отреагировало на первое прикосновение — Джисон едва тронул его кончиками пальцев, передавая зажигалку. Они у него остались теплые даже после долгого нахождения в объятиях ноябрьского мороза. Минхо чувствует, как с сигареты падает тлеющий пепел. Ему не нравятся до ужаса широкие улыбки, сильно пухлые губы, выжженные блондом волосы, шуршащие олимпийки и головные уборы в ногу с модой, а не подобранные по прогнозу погоды. Зато его всегда впечатляли люди, которые имеют стержень и, вместо того чтобы пихать язык в задницу, умеют говорить. Недогоревшая сигарета касается дна мусорного бака позже, чем захлопывается дубовая дверь. Этот диалог становится первым в череде последующих событий. Потому что как-то так выходит, что Джисон оказывается не таким раздражающим, каким Минхо запрограммировал себя его воспринимать. Да, пускай шумным. Но ведь тандем Чанбина и Хенджина тоже до ужаса громкий. И нормально. Терпимо. Порой даже весело. Еще Минхо узнал, что Джисон все свои чувства и переживания вкладывает в тексты, за которые весь преподавательский состав его хвалит и пророчит светлое будущее в музыкальной индустрии. Что он, на самом деле, трусливый и социально неловкий — боится даже у охранника торгового центра спросить, как пройти до туалета (однажды от неуверенности он чуть не обмочил штаны после литровой газировки, благо Сынмин перестал над ним издеваться, спросил сам и проводил до уборной). После этого факта Минхо долго думал, а как же Джисон тогда с ним так уверенно заговорил? Не то чтобы они стали теми самыми «бро» (Минхо бы и друзьями их назвал с натяжкой), но напряжение между ними сошло на нет. Хорошие знакомые? Приятели? Товарищи по общему кругу общения? В общем, Минхо никак не мог правильно идентифицировать характер их взаимоотношений. Просто начиная со следующей за разговором встречи они поздоровались. Джисон вытянул сжатый кулак, и Минхо, за пару секунд взвесив все свои «нет», отбил своим в ответ. Чанбин где-то фоном задорно заулюлюкал. А потом как-то так вышло, что они начали разделять время друг с другом в курилке возле бара. Когда в выходные и праздничные дни народу было слишком много, они, не сговариваясь, отходили чуть дальше, вглубь улицы. Джисон плюхался на тонкий холодящий задницу забор, обрамляющий ветвистое голое дерево, а Минхо вставал рядом, загораживая свет от до бликов перед глазами яркого фонаря. Им обоим не нравился яркий свет. Минхо не нужно было просить сделать такого рода жест — он просто посчитал его по-своему правильным. В их диалогах тет-а-тет было что-то расслабляющее. Джисон понижал голос, говорил спокойно и размеренно, никуда не торопился, шутил в те моменты, когда шутки от него были ожидаемыми. Минхо легко прочитал его в первые пару встреч, чтобы составить почти четкий личностный портрет. Почти, потому что Джисон из раза в раз его удивлял. Минхо диву давался. По началу он отрицал Джисона и приглядывался к нему только по той причине, что он заинтересовал каждого с первой секунды. А затем, проанализировав все то, что он ему сказал, понял, что, вообще-то, Джисон прав. И он интересен в этой правоте. Он не вешался на Минхо. Попусту не извинялся. На самом-то деле, не докучал со своей навязчивостью. Для Минхо просто несколько повторяющихся действий, выходящих за рамки его личного комфорта, — навязчивость. Минхо осознал, что это был его неловкий способ понравиться. И Джисон со своей задачей справился предельно быстро. Он был хорошим. Минхо никак не мог подобрать правильного описания для его личности. Просто хороший. Местами неуверенный, где-то слегка зажатый, в комфорте — громкий, но при всем этом эмпатичный и внимательный. В нем было много простых, но значимых черт. Просто хороший. Это самое правильное описание, которое Минхо мог дать Хан Джисону. Дальше углубляться было боязно. Признавать самому себе, что ради другого человека придется себя осаждать и в чем-то ему уступать, было трудно. Даже не только для личного, своего восприятия и отношения, а потому, что когда ты в человека углубляешься, и он это делает в ответ — вы ответственны друг за друга. Минхо эту ответственность делить не хотел. В его жизни оказалось достаточно отношений для того, чтобы понять, что он для них не предназначен. Слишком тягостно и заморочено. — Мой бывший партнер был на стороне Капитана Америки, представляешь? — в одной руке стеклянный стакан с плескающимся пивом (или, скорее, его остатками), в другой — незажженная сигарета. Минхо эту его привычку отметил для себя еще со второй вылазки на перекур — Джисон мог долго трепать никотиновые палочки в руках и только потом зажигать. Будто расслабление ему приносил не процесс курения, а предшествующая ему череда действий, — Я не шучу, мы поссорились и буквально расстались из-за этого. Господи, я не понимаю, что в голове у людей, которые не могут отделить взгляд на какое-то увлечение от взглядов самого человека. Это было мое самое бредовое расставание. Минхо соглашается. Он тоже не понимает, как можно было бросить Джисона из-за его любви к Железному Человеку. Он в целом не до конца понимает, как вообще Джисона можно было бросить. — Незачем встречаться с тем, кто самозабвенно дрочит на Кэпа, — Минхо делает затяжку, — Не похуй было бы, если бы это был Паучок. — В исполнении Гарфилда, — Джисон восторженно закатывает глаза и чуть откидывается назад, цепляясь мыском правой ноги за перекладину узорчатого забора. — Мне Том Холланд больше нравится, — Минхо пожимает плечами и готовится к двум вещам: чуть что ловить падающего с забора Джисона и к предстоящей лекции об актерской игре. — Неудивительно, — пожимает плечами в ответ и, зажав в зубах сигарету, начинает блуждать по карманам. Правой рукой Минхо сжимает свою зажигалку в тесноте куртки. — Почему же? — вопрос закономерный. Джисон, как огромный фанат обсуждаемой вселенной обязательно выдаст какой-нибудь интересный факт или статистический показатель. Но после того, как найдет зажигалку. — Да бля, — шипит, когда в карманах оказывается пусто, — Прикури? Минхо протягивает пластиковый прямоугольничек. Джисон цыкает, крутит пальцем по колесику кремня, но из-за ветра никак не может удержать пламя. Его русые волосы спутываются от холодных порывов, и Минхо ловит себя на мысли о том, что его стоит об этом уведомить. Или просто распутать самому. — А, — зажигалка теряется в кармане куртки Джисона. Сигарета так и остается незажженной, — Неудивительно, потому что гетеро-мужчины никогда не выбирают Гарфилда. Статистика. Брови Минхо от удивления ползут на лоб. — Прости? Гетеро-мужчины? — он пытается сдержать вырывающуюся улыбку, но сдается и прячет ее за горловиной пуховика, — А сам-то? — Я не собирался делать каминг-аут в ночь на десятое декабря. Это неромантичная дата. — Господи, Джисон, ты выглядишь, как гетеро-катастрофа, какой Гарфилд, какая статистика? — Ты оскорбляешь меня, — он задирает нос и двигается по забору чуть левее, чтобы быть дальше от Минхо. — Я просто интересуюсь. Джисон в ответ молчит. Минхо не может поверить, что тот действительно обиделся, но что-то внутри толкает его наплевать на свои светлые спортивки и сесть на забор рядом с ним. Они прижимаются плечами и бедрами. От этих крохотных прикосновений тепла больше, чем от всего помещения бара вместе с его нехилой отопительной системой. Минхо чувствует, как у него начинают гореть щеки. — Раз ты не считаешь, что десятое декабря романтичная дата для выхода из шкафа, то пускай мы оба сделаем это абсолютно неромантично, — Минхо делает затяжку и смотрит на мигающий огонек вывески бара. — О, — Джисон искренне удивлен. Его брови теряются под кепкой, глаза увеличиваются раза в два и губы забавно округляются. Минхо не может сдержать смешка. — Ага. — Тогда ты позоришь наше сообщество, — Джисон уверенно поднимает указательный палец, кивает для подтверждения собственных слов и прикрывает глаза. — Как скажешь, — Минхо улыбается и не собирается с ним спорить. Джисон слишком доволен собой, чтобы вот так его расстраивать — пускай и ради шутки. Но ведь можно сделать это не словами, а действиями, верно? Поэтому Минхо берет его за подбородок, видит, как глаза напротив вновь расширяются, и подкуривает ему от своей сигареты — как Джисон предлагал тогда, в первый раз. Минхо победно усмехается, вставая напротив него после проделанной пакости. Джисон растерялся. А еще до ужаса раскраснелся — под лучами света яркого фонаря это видно достаточно отчетливо. Минхо доволен собой. — Эмм… Мистер, я, конечно, знаю, что достаточно привлекательный, но можно как-то предупреждать о своих набегах? Я не железный, — он драматично хватается за сердце и громко часто дышит — для полноты картины. — Зато ночь на десятое декабря больше не кажется такой неромантичной. Джисон пару секунд размышляет, смотрит на Минхо, но не поднимает взгляд на его лицо, оглядывает место на заборе рядом с собой, чутка запачкавшиеся светлые спортивные штаны, огонек между пальцами, пушистые рыжие волосы, и соглашается. Они оба замечают, как в воздухе постепенно, секунда за секундой, появляются крохотные льдинки первого снега. — Надо запатентовать эту ночь, как самую романтичную и удивительную ночь в году. Минхо не уточняет, почему удивительную. А затем, вернувшись домой, полночи ворочается и думает, как же так вышло, что он перед Джисоном открывает душу нараспашку? И осознает, что удивительным то мгновение было не только для Джисона, но и для самого Минхо. Потому что он не рассказывает что-то личное о себе, даже вскользь и завуалированно. Потому что он не трогает неприятных ему людей. Потому что не запоминает брошенные в шутку фразы и не стремится воплотить их в реальность. Потому что не встречает с кем-то первый снег, пускай и по великой случайности. Потому что он понимает, что постепенно начинает в Хан Джисоне растворяться. И больше всего удивляет то, что ему, кажется, не страшно. Собирательный образ Джисона дополняется новыми деталями и на десятую, и на двадцатую встречу. Из-за подходящего к концу семестра заданий и дедлайнов наваливается огромная куча, что становится хорошим генератором общих сборов их компании в библиотеке или в кофейне недалеко от университета. Минхо исправно где-то через час после нахождения в помещении библиотеки отправляется за кофе, чтобы на свежем воздухе проветриться после учебной сосредоточенности и духоты, но сегодня тот день, когда он буквально не может вылезти из ноутбука, потому что на счету каждая минута. Проект крупный, заданный еще в середине октября, его часть большая — с гигантским перечнем информации, которую трудно разыскать даже на иностранных сайтах. Феликс и Хенджин закончили свои трети еще в ноябре. Минхо понимает, что никак не может их подвести — у него было предостаточно времени, чтобы разобраться с этим, но он выбрал прокрастинацию. Это его осознанная ошибка. Через два с половиной часа непрекращающейся работы перед ним опускается красочный стаканчик самого большого объема из той самой кофейни. Джисон плюхается рядом. — Не отвлекайся, — он достает свои вещи, располагается между Минхо и сидящим чуть поодаль Сынмином. Ноутбук открывается в одно движение, за ним — множество программ с кучей непонятных символов — Минхо несилен в создании музыки. Джисон надевает наушники и принимается за работу. Минхо смотрит еще несколько секунд, а затем переводит взгляд на Чанбина, улегшегося на дальнем диванчике. Тот лишь отводит хитрый взгляд, жмет плечами и утыкается в телефон. Горячий кофе греет не только тело, но и по всем ощущениям отказывающееся принимать происходящее сердце. Крохотные знаки внимания от Джисона в виде принесенного кофе или выпечки, блока листов для конспектов, новой зажигалки (хотя у самого ее никогда нет) и множества мелочей поражают Минхо изо дня в день. Потому что это снова не ощущается навязчиво. Джисон это делает так по-своему просто, словно это входит в его распорядок дня и никак не трогает кошелек или свободное время. Он не требует ничего взамен. Иногда они вовсе не разговаривают — пересекаются в коридоре, отстукивают кулачками, Джисон отдает перекус и удаляется на пару. Феликс говорит, чтобы он об этом на досуге хорошенько поразмышлял. И Минхо размышляет. Предельно много и тщательно. В двадцатых числах декабря садится за стол в темноте комнаты, включает лампу с мягким светом и достает из ящика листочек (из того самого принесенного Джисоном блока). Рисует на нем вертикальную линию, разделяя лист пополам, подписывает левый столбик значком «плюса», а правый — «минуса». И принимается, господи, выписывать то, за что Джисон по сей день мог бы его раздражать. Громкость становится первым пунктом в правом столбце. Минхо останавливается. Думает. Громкость не подходит — Джисон не всегда громкий, а по ситуации. Контролировать эту часть себя он умеет, поэтому она никак Минхо не беспокоит. В их личных взаимодействиях он громким не был ни разу. Эта черта отправляется стрелочкой на левую сторону листа. Навязчивость. Снова не то. Минхо уже определил для себя, что его личное понятие навязчивости, — особенно на первых этапах знакомства с новыми людьми, — предельно отличается от общепринятой. В Джисоне было что угодно: внимательность, забота, эмпатия, но никак не навязчивость. Глупость. Джисон не глупый. Если он не знает каких-то заумных вещей, не разбирается в базовой структуре танцев или не читает античную литературу еще не говорит о том, что он глупый. Это просто не его профиль. Он хорош во множестве других вещей. Улыбка. Широкая. С деснами. Минхо никогда не любил десневые улыбки, но Джисону она идет. И кепка козырьком назад идет. И джинсы с модными потертостями. И крашенные по настроению ногти на руках. Джисону будто бы просто идет существовать. И Минхо понимает в каком состоянии он находится. В состоянии, когда любой минус можно оправдать и перевернуть в плюс. Когда начинаешь осознавать, что человек даже с раздражающими до его появления минусами, оказывается, может быть интересен и привлекателен. Когда настолько чрезмерно рационализируешь каждое действие и все издержки поведения людей вокруг, что не успеваешь заметить, как влюбляешься в эти самые минусы. Листочек оказывается в мусорке. Новый год подкрадывается настолько быстро, что Минхо вовсе не успевает заметить, как на календаре минуло уже двадцать седьмое. Они с друзьями договариваются провести празднование в загородном доме родителей Хенджина. Хенджин заранее печатает договор об уборке и неприкосновенности родительских ваз и хрупких предметов, во избежание дальнейших разбирательств и аргументаций рода: «Оно само пошатнулось и разбилось, я не трогал и рядом даже не дышал». Минхо утопает в учебе и хлопотах дома, потому что дел оказывается предостаточно: родители инициируют разбирательство всех давно нетронутых полок, протирание каждого миллиметра квартиры, ежегодное маринование нескольких холодильников кимчи и еще множество мелких поручений, которые забивают день с утра до позднего вечера. Минхо некогда проверять мессенджеры, обсуждать организацию предстоящего торжества и составлять список покупок. Он кидает в общий чат короткое: «я занят» и не появляется в сети трое суток. В целом, с Чанбином у них схожие вкусы в еде и алкоголе, так что на него можно рассчитывать. Засыпая тридцатого числа, Минхо осознает, как сильно скучает по кое-кому определенному. Утро тридцать первого встречает суматохой. Минхо на всех парах собирается, закидывая в дорожный рюкзак все необходимое, и вылетает из дома, чтобы в очередной раз не попасть под родительскую раздачу. В душу закрадывается легкий трепет и волнение. Казалось бы, с чего вдруг? По пути до дома Чанбина он проверяет мессенджер и видит, что от контакта «Хан Джисон» пришло шестьдесят четыре сообщения. Улыбка сама собой касается его губ. Они быстро добираются, рассаживаясь по разным машинам. В багажнике гремят ящики с алкоголем, прочное стекло отстукивает друг о друга, через раз попадая в ритм играющей песни. Минхо чувствует на языке вкус праздника. Для въезда на территорию приходится расчищать второе парковочное место от снежных завалов. И вот именно здесь Минхо видит Джисона первый раз за три дня. Он вываливается с переднего пассажирского сидения, натягивает на голову шапку крупной вязки и, ковыряясь в карманах в поисках перчаток, встречается с ним взглядами. Минхо не знает, как долго тот на него смотрел. Чувствует, что они разглядывают друг друга дольше, чем делали это раньше. Он отвисает только тогда, когда Сынмин впихивает лопату в его руки. Джисон, оказывается, стоит с точно такой же. — Привет, — выдыхает вместе с густым кудрявым паром горячего воздуха. Улыбается. — Привет, — Джисон роняет выдох в ответ, — Родители решили вернуться во времена легального рабовладельчества, да? — он жмурит нос от холода, пальцы по очереди стучат по рукоятке лопаты, взгляд прикован к лицу напротив. — Ага, — перчатки в правой руке сжимаются немного сильнее, — Не знал, что в моей квартире так много ненужных вещей и ненужной пыли. — Про ненужную пыль ты зря. Это дизайнерское решение. Под старину. Минхо улыбается. Джисон улыбается в ответ. — Заебете! — со второго этажа дома прилетает снежок прямо под ноги — если бы Хенджин кинул чуть правее, то попал бы точно в макушку Минхо, — Разгребите снег, а потом соситесь взглядами, сколько влезет! Некогда любезничать! — он готовится слепить еще один, но Джисон поднимает руки в примирительном жесте и приступает к раскопкам. Минхо тут же присоединяется. Это не занимает много времени, но в общем балагане и среди того количества дел, которые нужно успеть сделать, им не то чтобы удается перекинуться больше, чем парой невнятных фраз. Через три часа, разбитый хрустальный бокал, визг Хенджина, съеденный килограмм мандаринов и две втихую открытые бутылки шампанского дом обустроен для торжества. Это была идея Хенджина — сразу решить вопросы со спальными местами, полотенцами на всякий случай, местами хранения вещей, едой и напитками. Минхо внутренне хвалил его за организованность, но вязкое противоречивое чувство нашептывало, что вместо этих, пускай и полезных вещей, он мог бы быть занят более полезными. К десяти они всей компанией размещаются в гостиной. На пол проливается шампанское и мартини, шум бьющихся друг о друга бокалов затихает всего на полминуты, потому что каждый способен придумать новый повод для тоста и очередного выпитого бокала до дна. Все за этот год успели устать: учеба, личные неудачи, работа, беспокойства и переживания. Восемь огромных снежных комков эмоций и нервов потихоньку таят от теплоты атмосферы и ощущения согревающего комфорта. Минхо оглядывает счастливые улыбки ребят. Видит, как Феликс задорно смеется, случайно закинув свой ободок с оленьими ушками на люстру, и Чан помогает ему достать их с помощью опустевшей бутылки шампанского; как Чонин откинулся головой на кресло, чтобы дать себе десятиминутную перезарядку после бессонной ночи из-за смены в ресторане; как Сынмин что-то перекладывает в кухне на тарелки, чтобы освободить место на столе в гостиной для большего количества выпивки; как Хенджин утыкается покрасневшим от выпитого алкоголя носом в шею Чанбина. Последнее вызывает несколько вопросов, но Минхо отвлекается на опустившуюся на его бедро горячую ладонь. Не то чтобы после этого жеста остальные присутствующие имеют значение. Минхо поворачивает голову в его сторону. Джисон разговаривает с Чаном и ярко улыбается. У него ровный нос, красиво растягивающиеся в улыбке губы, на вид мягкая золотистая кожа и блестящие звездами глаза. Минхо не разбирает, что именно он говорит. То ли шампанское туманит его сознание, то ли глубокий голос — ему все равно. Теплота прикосновения разносится по всему телу, греет и сердце, и душу, и даже те закрадывающиеся мысли о том, что это все не то, к чему Минхо привык. Привычки и постоянство — это хорошо. Это удобно и безопасно. Это, в какой-то степени, правильно. Но эта правильность и желание соответствовать своим собственным выдуманным стандартам растворяется, когда Джисон просто смотрит на него в ответ. Джисону достаточно делить с ним один кислород, чтобы Минхо становился мягким и забывал о всех порядках, вбитых себе в голову за столько лет. Минхо в эти секунды задумывается, что даже если он ошибался до Джисона, это ведь вовсе не плохо. Это помогло ему многому научиться и стать тем, кем он является сейчас. Вся череда произошедших событий помогла им встретиться. Тогда почему Минхо должен пропускать через свой фильтр того, кто успел заинтересовать, растопить и согреть его привыкшее к стандартным установкам сердце? Минхо, на самом деле, поражается. Тому, с какой легкостью Джисон перевернул его мнение о себе с ног на голову. Как просто ему удалось удержать внимание. Как просто Минхо влюбился в него. Как, оказывается, рядом с Джисоном все просто, привычно и правильно. Хотя сначала это казалось выводящей из себя дикостью. Минхо ловит себя на мысли, что не хочет думать о последствиях. Что даже если он потом сожрет себя за это, лучше рискнет, но сделает. Потому что он, кажется, впервые за долгие годы чувствует себя настолько впечатленным и заинтересованным в человеке, что упустить это он просто-напросто не может. Ведь такого спектра ярких эмоций в нем не было давно. Поэтому, когда на заранее открытых во весь экран часах ноутбука высвечиваются четыре ноля, Минхо обхватывает сидящего рядом Джисона за обе щеки и целует. Поначалу слегка промахивается, мажет чуть выше верхней губы, но спустя мгновение находится и делает все правильно. Из-за неожиданности на белый ковер из рук Джисона падает бокал с шампанским. Ему требуется несколько секунд, чтобы прикрыть выпученные от удивления глаза, поместить руки на теплую широкую спину Минхо и начать целовать в ответ. Минхо никогда не думал о вкусе его губ. Потому что, на самом деле, сходил с ума еще в тот момент, когда только задумывался о перспективе этого особенного прикосновения. И, он не соврет, это самый вкусный поцелуй в его жизни. На языке чувствуется смесь шампанского с мартини и апельсиновым соком, губы покалывает от чувственности и тех эмоций, которые он держал в себе. Руки перемещаются в светлые волосы, пальцы путаются между прядями и теряются в их мягкости. Минхо натурально сходит с ума от одного поцелуя, как неопытный подросток, господи. Джисон проникает разгоряченными руками под белый свитер, мягкими касаниями оглаживает кожу, и они оба пропадают друг в друге с каждой секундой все сильнее. От прикосновения каждой клеточкой тел выпитое бьет в голову с новой силой, жар растекается по всему нутру и на языке чувствуется не только физический привкус, но и что-то фантомное — нежное и сводящее с ума. Минхо вспоминает об особенности момента и про себя загадывает желание: «Всегда чувствовать столько же, сколько в эту секунду». Поцелуй медленно заканчивается. Тонкая ниточка слюны блестит под светом гирлянды, пока Минхо не разрывает ее коротким поцелуем в припухлые губы. Он поднимает взгляд на Джисона, утыкаясь своим лбом в его, и смотрит глаза в глаза. Наверное, они у них обоих сейчас покрыты не только алкогольной пеленой, но и теми чувствами, которые были выплеснуты в трепетные касания. Минхо улыбается, все так же перебирая его волосы. Джисон прикрывает глаза, кротко целует снова и утыкается носом в основание шеи. Минхо переводит затуманенный взгляд на часы. Три минуты первого. Три минуты, которые ощущались, как три бесконечности. Минхо краем глаза замечает жестикулирующего Чанбина и осознает, что все это время ничего не слышал. Он бы никогда и не подумал, что от концентрации чувств так бывает. Джисон бегло оставляет поцелуи на его ключице. — Ли Минхо, да ты тот еще Санта Клаус! — Чанбин гогочет и откидывается на спинку дивана. Стоящий рядом Сынмин смеется вместе с ним. Минхо непонимающе смотрит на веселье присутствующих и прижимает Джисона к себе чуть крепче, обхватывая его за талию. — Ты исполнил его, — Чанбин кивает в их сторону, — новогоднее желание. А говорят, чудес не бывает. Джисон оставляет еще одну дорожку поцелуев вдоль шеи. Минхо решает ничего не отвечать и целует в макушку. Что там было в его рациональных взглядах? Кажется, пункта о поцелуях в новогоднюю ночь с новыми знакомыми в шуршащих олимпийках с десневыми улыбками там точно не было. Пару месяцев назад Минхо не планировал первого января разговаривать с Хан Джисоном до четырех утра о том, как давно тот в него влюблен, как искренне старался не навязывать своих чувств и как просто хотел быть где-то рядышком — хотя бы до тех пор, пока Минхо не согреется по отношению к нему. Не планировал целоваться до распухших губ, касаться всем своим телом теплого желанного тела напротив, чувствовать блуждающие руки по всей поверхности кожи и теряться своими прикосновениями на нем в ответ. Минхо не привык, что подобное происходит незапланированно и с кем-то, кто появился в его жизни совсем недавно. Потому что он тот тип людей, который к новым людям привыкает долго, прощупывает почву еще дольше, держит настороженность и собственные границы, ни в коем случае не подпуская ближе, чем на ментальный километр. Минхо не привык проявлять столько чувств. Не привык так сильно желать их проявлять и, к тому же — получать столько же в ответ. Это ощущается как абсолютная катастрофа для его рационализации. Но не то чтобы ему это не нравилось. Засыпая в пятом часу утра, слушая размеренное дыхание Джисона, лежащего на его груди, он прокручивает в голове каждое мгновение со дня их знакомства. Его первое впечатление, первый полноценный диалог, первое прикосновение, первое сообщение, отправленное самим Минхо, первую мысль о своей искренней заинтересованности, первый кофе и вот — первый поцелуй. Минхо не уверен в том, какое количество первых разов им еще предстоит пройти. Какое еще количество неожиданного Джисон сможет в нем раскрыть, разделить и показать. Важно, что Джисон из раза в раз показывает, что он умеет Минхо слушать и слышать. Это цепляет, располагает и дает уверенность в том, что Минхо не страшно вверить себя в его руки. Минхо не страшно расширять границы своего восприятия и редактировать список раздражителей, когда они так искусно контролируются надежностью в том, кто дарит весь спектр положительных эмоций, теплотой его ладоней и нежностью чувственных поцелуев.