Пластик

Снег рябил в глазах, если поднять голову. Поэтому Тяночкин смотрел в асфальт, который покрывался их с Сашей следами, чернеющими на фоне тонкой снежной пелены, как сажа на белом пепле. Троица парней шла в тишине своеобразным треугольником. Живой Собакин, то и дело нервно озирающийся — вышагивал впереди, Антон с Сашулей — тянулись следом бок о бок. Холодный ветер пробирал насквозь. Внутри зрело беспокойство. Это точно была не самая приятная прогулка. — Пс-с, Тош. Антон оторвал взгляд от собственных ботинок и уставился на Собакина перед собой. Тот не обращал на Тяночкина никакого внимания: его намного больше интересовали проезжающие мимо машины и прохожие. Тогда Тоша повернулся к привидению. Оно прятало мерцающие руки в карманах полупрозрачной кофты, улыбалось ему и с трепетом перехватывало взгляд. — Ты как? — Сашуля спросил вполголоса, как будто Саша впереди мог его подслушать. — Не передумал ещё идти? — Мгм… — Антон ответил что-то неопределённое и опять потупил глаза. Он не мог понять, почему поход в лес — очередное занятие, которое раньше воодушевляло его и оставляло массу хороших впечатлений — теперь кажется таким необъяснимо мучительным. У Сашули был ответ. — Ты… — приведение замялось, его тихий хриплый голос дал слабину и дрогнул: — боишься? Антон вопросительно покосился на него исподлобья. Снежинки тем временем обнимались, слеплялись, пускались в совместный танец и превращались в большие хлопья. Они с лёгкостью пролетали сквозь Сашулю. А Сашулины глаза, большие и морозные сгустки белёсого тумана, тоже походили на две пристальные снежинки. — Боишься испортить воспоминания о нашем месте? — он уточнил, чуть погодя. Отрешённый Тошик нахохлился, пока порыв ветра пытался, кажется, проморозить его насквозь, спрятал половину лица в шарф и очень несчастно кивнул. Сашин призрак тут же смягчился в лице, шагнул к нему и с чувством зашептал: — Милый, ты не переживай, хорошо? Если он будет сильно чудить, то я!.. — потом Саша затих, придумывая, что он сделает тогда. Антон глянул на него и нетерпеливо шикнул: — Что ты? Сашуля ухмыльнулся и выдал с неожиданной лёгкостью: — Порабощу его разум и буду преследовать его в кошмарах до конца его жалкой наркоманской жизни. Во! Он очень мило улыбался и просвечивал, такой высокий и белёсый, добрейший Саша-призрак, но от его слов Антошке стало весьма не по себе. Он пролепетал одними губами: — А т-ты так можешь? Саша только смущённо рассмеялся, будто Антон сделал ему комплимент: — Ахах, не знаю, не пробовал, — а потом он задумчиво коснулся подбородка: — Хм, или пробовал… Менее жутко Антону от этого не стало, даже наоборот. Он вдруг задумался о том, как мало на самом деле знает о своём призрачном Саше. Одному богу известно, на что это беловолосое создание способно. Острые мурашки пробежали по спине. Сашуля наконец приметил Тошино замешательство, если это можно так назвать, опять засмеялся, теперь виновато, принялся игриво толкать Антона неосязаемым локтём и заверять: — Да шучу я, Тошик, шучу! Я самое безобидное привидение, ты же знаешь. — А-ага, знаю... Тишина. Ребята повернули направо и оказались на широкой, довольно пустынной улице. Теперь от леса их разделял только частный сектор и ещё пять-шесть минут ходьбы. Пока один Собакин был занят своей паранойей, второй скучал. Недолго думая, он сунул прозрачную ладонь к Антону в карман, чтобы там держаться за руки. Потом вздохнул и неспеша начал рассуждать: — Знаешь, Тошенька, я тебя отговаривал от леса, но сейчас думаю, почему бы и нет? Может, там вы с ним нормально разговоритесь и придёте хоть к чему-то. Так тебе точно станет лучше. Антон хмыкнул. Он сомневался, что получится к чему-то прийти. Сашуля легко прочитал его мысли и с интересом спросил: — Почему? Тошик прошептал: — …Я больше не понимаю, как с ним разговаривать. — Попытка не пытка, — привидение пожало плечами. — Не уверен, — человек поник. — Эй, Тош, — прозрачные пальцы сжали его ладонь, дуновение ветра донесло характерный Сашам сладковатый аромат. — Я рядом, не забывай. — Спасибо, Саш, — Антон промямлил, сжимая ладонь в кулак. Собакин впереди обернулся: — А? — Нет, ничего… Ой! Оказалось, Собакин впереди не только обернулся, но и остановился, поэтому Тяночкин, печально разглядывающий землю, врезался в него. — С-Собакин, сучара, ты чего стоишь столбом… — Антон ворчал, навалившись на живого Собакина, пока пытался не поскользнуться и заставить свои подкосившиеся коленки держать его. — Саш? Собакин назойливо не отвечал и не обращал внимания на Тяночкина, даже несмотря на то, что секунду назад тот в него впечатался. Проявляя крайне мало признаков жизни, телесный Саша просто вытянулся в струнку, застыл, словно сурок, и вглядывался в узкие улочки на противоположной стороне дороги. Второй Саша отпустил Тошину руку, обошёл застывшего Собакина и усмехнуля, заглядывая тому в лицо: — Ты что, привидение увидел? На каламбуры застывший Саша тоже не отвечал. В отличие от Сашули, Тошик даже не видел Сашиного лица и мог только догадываться, что тот всматривался в переулки. Наконец, Антону это оцепенение надоело, он толкнул друга и вскрикнул: — Да что там, Саша?! — П-пошли назад, — Собакин прохрипел и сделал шаг назад, благополучно наступив Тяночкину на носок. Антон в ответ выругался, с трудом достал ногу из-под Сашкиного берца и стал яростно спрашивать: — Какое назад? Ты же так хотел в лес! — Там к-кто-то, кажется… — Сашка тоненько хрипел и пятился. В этот раз Антон заблаговременно отпрыгнул в сторону, чтобы не быть затоптанным. Сашин тон и немного нездоровый вид не вызывал у Антона никакого доверия. Он сам всмотрелся в дворик между виднеющихся домиков по ту сторону дороги и твёрдо заключил: — Да нет там никого. И как на зло, как только он это произнёс, в глубине злополучного переулка показались двое человек. Самая непримечательная парочка прохожих в чёрных куртках, один пониже другого. Но на телесного Собакина их появление произвело такое впечатление, что он подскочил на месте, словно ошпаренный, развернулся кругом, схватил Антона за руку и взвизгнул: — Побежали!!! Итак, Антону оставалось быстренько перебирать ногами, оставлять на улице вторую вереницу чернеющих следов, которые почти сразу присыпало новым снежком, и стараться не поскользнуться. Сашуля тоже кинулся за ними, не скользя и не оставляя следов, конечно. Бегущий впереди Саша не оглядывался, тянул Антона и свободной рукой прижимал к себе раскрытый карман, в котором при его беге что-то подозрительно постукивало. Живой Собакин потянул Антона за первый попавшийся угол, за гаражи. Это ближайшее место, где парни могли бы спрятаться от взглядов ни в чём не повинных прохожих, и вместе с тем огромный крюк, который им придётся проделать до леса. — С-Санёк, п-подожди, это ж просто-!! — Антон боролся с отдышкой и отчаянно попытался объяснить Собакину, что ему не нужно спасаться бегством от каждого случайного прохожего, но Саша, естественно, не стал его слушать. Вместо этого он обернулся, одарил Антона озорной улыбкой и бешеным, полным панического страха взглядом, которые отчаянно не вязались между собой, и перебил его: — Кто первый, тот пидорас, ха-ха-ха!!! — С-сам ты!.. — Антон вырвал руку из его цепкой хватки и уже собирался обогнать, когда до него дошло: — Стоп, в смысле первый?! Улица залилась Сашиным истошным смехом. От него кровь стыла в жилах, в ушах звенело. К счастью запыхавшегося Антона, как только они обогнули гаражный комплекс с другой стороны, нервишки живого Собакина успокоились, и они перешли на неторопливый шаг. — Блять, Саша-торч, я понимаю, что у тебя параноидальная шизофрения и всё такое, но у Тошика дыхалки не хватит, если вы будете бегать от каждого прохожего, — Сашуля ворчал, тащась за парнями, пока те старались отдышаться. — Кстати… да… — запыхавшийся Антон кивнул, — что это было вообще? Саша, каким-то образом снова оказавшийся впереди, обернулся с невинной улыбкой, выступившим на щеках румянцем и спокойно заговорил: — А что такого? Просто пробежечка. Надо же размяться перед тем, как хворост собирать. — Хворост? — моргнул Антон. — Хворост! — кивнул Собакин. — Ну а чё ещё в лесу делать, если не костёр крафтить. — Справедливо, — Тошик вздохнул. — Только хрен мы скрафтим костёр зимой, ветки же сырые. — Скрафтим ещё как. У меня с собой чит-код, — Саша загадочно подмигнул парням и похлопал себя по карману. Выждал паузу для ещё большей интриги и наконец достал из кармана небольшую банку из-под варенья. Внутри, впрочем, было не варенье, а какие-то зеленоватые скомканные листочки, отдалённо напоминающие листки подгнившего салата. — …Это наш обед? — Сашуля предположил, не особо впечатлённый. Антон смерил подозрительную банку таким подозрительным взглядом, что живой Собакин не осмелился тянуть с объяснениями и затараторил: — Ну что ты смотришь на меня, как на врага народа, Тош? Это фигня для розжига! Я сам её сделал, прикинь? — А. Я подумал вначале, что это капуста. — Капуста… ха-ха... — хрипло протянул Сашуля. — Заткнись! — Чего? — удивился Саша с банкой. — Я молчал. — Я не тебе. Так это… как мы будем разжигать капустой? — Да не капуста это, Тош!! Сашуля скрестил руки на груди и разочарованно вздохнул: — Блин, ещё один хейтер капусты… Саша с банкой между тем объяснял: — Это просто салфетки, пропитанные маслом. И я ещё туда воска накапал. Оно будет гореть, как пукан химички, когда кто-то не знает, что такое водородная связь. Странные позеленевшие салфетки всё ещё не вызывали у Антона доверия, но сравнение с химичкой впечатлило, так что он одобрительно кивнул. Чуть погодя, осторожно спросил: — А ты знаешь, что такое водоротная связь? Собакин ответил, не задумываясь: — Нет. Но гореть будет. Его уверенный тон понравился Тяночкину, и он согласился: — Ну хорошо. Доверюсь. — Зря ты это, — буркнул Сашуля, задрал нос к небу и запел очередную заевшую в памяти песенку. И слава богу. Что угодно, лишь бы не начиналась шарманка с капустой. *** Лес был их местом. Куда они ходили только вдвоём, не считая того момента, когда Собакин ночевал тут во время побега сам, но это лишь исключение из правил. В общем и целом, лес был исключительно их местом, куда они сбегали от всего остального вдвоём, где строили сказочный и шаткий, но всё-таки такой нужный им обоим собственный мир. Это было чем-то личным, почти что интимным. Прийти сюда с кем-то ещё, пусть даже третьим, казалось Антону чем-то немыслимым. Поэтому было так странно ходить по знакомым заснеженным местам втроём. Сашуля пусть и не оставлял следов, но Тяночкин ощущал его присутствие почти физически, во всём морозном воздухе, во всех камнях и таинственных норах, в присыпанной снегом коре осин. Всё казалось немного другим, уже не таким родным, уже не таким светлым, хотя и белым. Всё казалось немножко неправильным. И вместо приятного предчувствия маленького приключения, которое обычно посещало Тошу по пути к их любимой полянке, теперь в его груди затаилась смутная, непонятная тревога. В общем, пока что прогулка по любимой тропинке не принесла никакого целительного эффекта. Только снова заставила усомниться Тошу в том, стоило ли ему вообще приходить. Живой Саша не давал ему задуматься об этом всём слишком глубоко. Бодро шагая, периодически поскальзываясь на камнях и лишь изредка нервно оглядываясь, он с удивительной беззаботностью и радостью травил лесные анекдоты про ёжиков и бирюльки. Второй Сашуля периодически прыскал смехом и тоже выдумывал какие-то анекдоты, только живой Саша из разу в раз перебивал его новым анекдотом, но Сашуля не обижался, только хохотал пуще прежнего и опять выдумывал. Вскоре тропинка закончилась, плавно перетекая в заснеженную поляну. Тут было всё, что нужно человеку для комфортной жизни: простор, старое кострище, несколько поваленных деревьев, трухлявый пень. Живой Саша мгновенно забыл ёжиков с бирюльками и стал суетливо собирать хворост, а Антон… Антон вдохнул лесной воздух, задержал его в лёгких. Прикрыл глаза. И нехотя выпустил. Пряный, свежий, зелёный лесной аромат притупляется зимой. И всё-таки выхлопные газы и другие мерзости цивилизации не добираются сюда, отчего воздух, пусть и не самый пряный, ощущается чистым и полезным. Только он снова не наполнял сердце мальчика той радостью, как делал это раньше. И весь родной ему заснеженный пейзаж казался опустевшим, лишённым нераскрытых тайн и загадок, скучным куском земли с воткнутыми в него стволами голых деревьев со снежным покрывалом сверху. А ностальгия, временами сдавливающая сердце, была какой-то приглушённой, совсем призрачной, прямо как Сашуля. В лесу им, кажется, ещё ни разу не попадались прохожие, только пару грибников осенью, поэтому живой Саша уже расслабился, скинул с головы капюшон и полностью погрузился в занимательное собирание веточек. Вскоре он остановился посреди поляны с уже немаленькой охапкой в руках и вопросительно уставился на Тяночкина: — Тоша-а-а-а! Чего стоишь? — А что, постоять нельзя? — тот проворчал в ответ. Беловолосый улыбнулся: — Нельзя, конечно. Давай древесину добывай. Печально вздохнув ещё раз, Антон оставил рюкзак на одном из поваленных деревьев и, так и быть, отправился на поиск веточек. В приоритете были те, которые снег не засыпал полностью, впрочем, как парни быстро убедились, по-настоящему сухой хворост оказался дефицитом. Как они собирались разжечь хоть какой-то огонёк из этих насквозь промокших и промёрзших веток — Тошик мог только гадать. Он бродил по окрестностям поляны, раскидывал снег носками ботинок и то и дело нагибался к земле, подбирая веточки побольше и поменьше. Сашуля, будто тень, ходил за ним. Он сложил руки за спиной, осматривал лес с наслаждением и неспеша. В какой-то момент начал придумывать строчки: — Хорошо быть привидением… Занимаешься безделием… Пока все ищут хворост… Ты крут и холост. — Почему холост? — фыркнул Антон. — Потому что рифма, — пояснил Саша. — Придумывай другую. — Хорошо, сейчас придумаю другое. М… Собирает Тошик ветки. Гречка кушает конфетки. Химии урок — всегда отстой. А Саша — парень холостой. — Да почему холостой?! — Потому что рифма, Тоша!! — Придумывай другую!!! — Тоша-а, — до щебечущей парочки донёсся крик телесного Собакина, — хватит ругаться с хворостом!!! Неси его сюда! Ворчащий Антон понёс все палочки, которых набралось немало, к нему. Хихикающий призрачный Собакин поплыл за ним. Живой Саша тем временем примостился у кострища прямо так, голыми коленками на снег. Рядом он сложил охапку своего хвороста и странную банку из-под варенья. Он брал веточки побольше и складывал их вначале друг на друга, а потом, немного подумав, пирамидкой. Казалось, он знает, что делает. Антон держал свой хворост, стоял рядом и наблюдал за действиями Собакина с нарастающим интересом. Сашуля за его спиной зевнул. — Ставь хворост, — приказал Саша, указав чёрным ноготком на кучку веток рядом. Антон послушно положил. Получившаяся куча выглядела солидно, хотя Тошик до сих пор сомневался, получится ли развести огонь вообще. Не хватает сухой травы, да и сухих веток тоже. Сашка стал выбирать из веток самые маленькие, ломал их и складывал внутрь получившийся пирамидки, активно придавал будущему костру какую-то причудливую форму и отдавал следующий приказ: — Поищи камней, Тош. Надо камушками обложить, чтобы тепло не выходило. — Хорошо… — Антон протянул нехотя и пошёл искать подходящие камни. Вообще, начиная с прошлого лета, он старался избегать подобных занятий. Потому что прошлым летом именно при переворачивании камней они с Сашей и наткнулись на гадюку, ту, которая уж. Уж, естественно, был неядовитым, но впечатления остались крайне неприятные. — М... Милый… — Тошик протянул, боязливо переворачивая камень на другой стороне полянки ботинком и никак не решаясь взять его рукой. Вместо пожухлой травы под ним ему то и дело мерещился хвост змеи. — Да, солнце? — Сашуля улыбнулся. Он стоял рядом и с интересом наблюдал за тем, как Антон боялся воображаемую змею. — Как ты думаешь, куда змеи деваются зимой? Саша по-доброму усмехнулся и стал пояснять: — Ну ты даёшь, ёжик. Все же знают, что зимой змеи улетают в тёплые края. — Ах да, точно, как я мог забыть, — Тяночкин ответил со всем сарказмом, на который был способен. Впрочем, ему и правда стало полегче на душе, как только он представил крылатую змею, поспешно улетающую на юг. Страх испарился сам собой. Так что Антон добавил искренне: — Спасибо. — Обращайся! — Буду, — Тяночкин присел и смело взялся за камушек. Когда он притащился к своему телесному и беловолосому товарищу с грудой камней в руках, то охапка хвороста стала ещё больше, а сам Собакин, нависнув над будущим костром, чтобы закрыть его от падающих снежинок, щёлкал зажигалкой. Безуспешно. — Газа нет? — Антон спросил и вывалил на снег с десяток камушков. — Норм, — заверил Собакин, отложил зажигалку на бревно и принялся обкладывать своё детище камнями. — На пару салфеток хватит. С этими словами Саша потянулся к банке из-под варенья с салфетками для розжига. Тяночкин смерил её скептичным взглядом и старался припомнить, из чего состоит эта ядерная смесь. Химик из него так себе, но хотелось хотя бы примерно прикинуть, какова вероятность подорваться. — …Напомни, почему они позеленели? — Хуй знает. Долго в шкафу валялись, наверное, — Собакин объяснял, пока щёлкал зажигалкой у позеленевшей салфеточки. Где-то на пятый раз из зажигалки посыпались искры, а кончик салфетки почернел, начал дымиться и наконец-то объялся пламенем. — Опа, процесс пошёл. — Патлы не подожги, — заботливо посоветовал Сашуля. Не теряя времени, Антон встал напротив живого Саши и, насколько позволяли габариты, закрыл костёр от ветра и снега. — Нелётная погода, конечно, — Сашуля улыбнулся, пока устраивался на бревне рядом. Антоша угукнул. Несмотря на все преграды, салфеточка неплохо разгорелась. И когда Тяночкину показалось, что Саша вот-вот сожжёт пальцы, тот быстренько разворошил тонкие ветки в глубине будущего костра, сунул туда горящую салфетку, накрыл её другими тонкими ветками, чтобы они разгорелись, прогревая собой ветки побольше, чтобы рано или поздно все они вспыхнули и!.. Салфеточка потухла. — Блять, — парни выругались хором, и Саша полез в банку за новой салфеткой. Минут через двадцать, когда всё содержимое банки уже коптилось в центре кострища, время от времени раздуваемое живым Собакиными и ковыряемое им же палочкой, у Антона начали не на шутку замерзать руки и течь сопли. Он шмыгал носом, тёр пальцы в карманах, переступал с ноги на ногу и вздыхал: — Не загорится, Саш. — Загорится, — Саша твёрдо сказал. В его голосе и сосредоточенном взгляде горела решимость. Такая яркая, что, казалось, она сможет разжечь этот костёр получше всяких там салфеток с маслом. — Стой нормально, а то снегом засыплет. — Стою, — Тошик повиновался и перестал крутиться. — Может, в города пока поиграем? — протянул второй Саша, который скучал поодаль. А потом появился огонь. Из маленьких, едва заметных огоньков пламени, которыми неспеша полыхали уголки салфеток, он вдруг начал расти, разгораться, прорываться сквозь груду маленьких веточек и охватывать их целиком, одну за другой. — Офигеть, правда горит! — Тяночкин удивился, не в силах оторвать взгляд от языков пламени. Сашка, всё это время крутящийся вокруг костра на коленях, победно заулыбался и аж посветлел от радости. Только оказалось, что радоваться рано. Огонь стал слабнуть, и живой Саша опять засуетился: стал осторожно дуть в глубину костра, усердно подкидывать туда самые маленькие веточки и посылать Антона за добавкой к хворосту. Они ещё долго бегали собирать побольше веточек, чтобы подкармливать ими погибающий огонь. А пока другой отходил за новым хворостом, поочерёдно ползали перед костром, дули в него едва ли не до потери сознания, ковырялись в нём палкой: Антон не совсем понимал, как помогало последнее, но Сашка так делал, поэтому он тоже старался. Потом Собакин достал из Тошиного рюкзака учебник по английскому и раздувал костёр уже им, словно веером. Таким образом парни промаялись с этим несчастным костром ещё добрый час. Если бы не приходилось постоянно бегать, Антон бы замёрз насмерть. А так, можно сказать, провели время с пользой: и свежим воздухом подышали, и кардио позанимались. У Антона и полупрозрачного Сашули довольно быстро закончились города, так что они от нечего делать принялись играть со всеми словами, которые только приходили им на ум. — Спайс, — выдал Сашуля, кружась вокруг едва живого кострища. — …Саша, — ответил Антон, шмыгая носом и упрямо обмахивая огонь учебником английского. — Имена нельзя, — поправил Сашуля. — Ладно, тогда… серёжка. — Амфетамин. — Н… — Антон невольно перевёл взгляд на живого Собакина, который бодро семенил к ним с новой порцией хвороста в руках. Его голые колени, игриво выглядывающие из дырок в джинсах и давно покрасневшие от мороза, похоже, начали синеть. При одном их виде Тяночкин сразу придумал слово на букву Н: — Некроз. — Зрачок, — ответил Сашуля. — Край, — промямлил Антон, вороша костёр палкой. — Й… Эм… — Сашенька задумался, уселся на бревно и почесал затылок. — Йожик? — Ну что, Тош, есть прогресс? — Собакин весело спросил и сбросил свою ношу рядом с Тяночкиным. Удивительно, как столько времени он мог сохранять энтузиазм. Антон пожал плечами: — По-моему, нифига. Ты ещё не устал? Живой Собакин вытер руки об джинсы и кивнул: — Устал. Но он сейчас норм разгорится, отвечаю. — Он это уже в шестой раз говорит, да? — Саша-призрак улыбнулся и прилёг на бревно. И тут, когда солнце стало упрямо клониться к горизонту, а надежда на то, что нормальный костёр у них выйдет, неумолимо таяла, огонь вдруг перекинулся на большие ветки. С громогласным «ура!» запыхавшиеся друзья уселись друг напротив друга на брёвна и стали с гордостью наблюдать за тем, как недоделанный костёрчик превращается в большой, сильный, ослепляющий огонь. Чем выше в морозный воздух поднимались его языки, тем яснее Тяночкин чувствовал нарастающее тепло. Парни сразу повынимали руки из карманов, вытянули их и принялись греть. Живой Сашка поёрзал на бревне и подсел к костру поближе, чтобы отогреть не только пальцы, но и синеющие колени. Трепещущие языки пламени притягивали их взгляды и завораживали сердца. Жар огня согревал снаружи, а гордость от того, что они всё-таки справились с ним — изнутри. На какое-то время Антону забылись все неприятные чувства, что так терзали: и мучительная ностальгия, и зловещая тревога, и неуловимая чужеродность, как будто им с Сашами больше нет тут места. Всё это как-то улетучилось, притупилось, пока костёр дымился, трещал и отбрасывал красные искорки, блестящие на снегу. — Давненько мы костры не разводили, да? — проворковал живой Собакин, потирая согревающиеся руки и аж жмурясь от удовольствия. — Ага, — Тяночкин расплылся в улыбке. — Мне тоже нравится костёр. Романтишно так, — привидение поддакивало и подбиралось поближе к Тоше, пока их плечи не соприкоснулись, и тоже потянуло свои призрачные руки к огню. Холода Сашенька не ощущал, так что просто за компанию. Им троим было хорошо попросту сидеть, смотреть на чарующий огонь и молчать. Поначалу. Потом воодушевление стало проходить, уступая место тревоге. Магнетизм костра стал как бы слабнуть, и Тошин взгляд всё чаще касался беловолосого напротив. Мальчик чувствовал, как напряжение растёт. Оно было не только внутри него, но и сквозило в Саше: в его плотно сомкнутых губах, застывших руках, остекленевших глазах. Раз за разом бросая на друга мимолётные взгляды, Тяночкин гадал, что могло твориться у телесного Саши в голове. О чём он думал, пока смотрел на огонь? Что он видит в нём, что он чувствует, когда сидит на той самой полянке с лучшим другом, как в старые добрые? Для чего вообще привёл Антона сюда? — Так спроси, — Сашуля под боком усмехнулся, пока прижимался к Тяночкину и тёрся о его плечо головой. Шатен распахнул глаза, озарённый. Точно. Он иногда забывал, что вопросы можно (и стоит) задавать вслух. — Н-неуж… Кхем, — голос подвёл и сразу сорвался. Антон шмыгнул носом и, не поднимая глаз, попробовал ещё раз: — Неужели ты привёл меня сюда, просто чтобы развести костёр? Вопрос повис в воздухе. Антон робко посмотрел на Сашу перед собой, но тот ничуть не изменился: те же глаза-стекляшки, в которых отражался огонь, та же застывшая поза, те же протянутые к огню ладони, тонкие и белые. Если бы они не дрожали, то можно было бы подумать, что Сашка был не живым человеком, а искусно вылепленной восковой фигурой. Но потом он весь вдруг как будто смягчился. Стал немного походить на человека. Криво улыбнулся: — Нет. Антон выжидающе уставился на него. Становилось всё темней. Вокруг полянки и на Сашином лице дрожали странные, загадочные тени. По телу пробежались мурашки, а недоброе предчувствие вдруг накрыло Тошеньку грохочущей волной. — Тогда з-зачем? — шатен нервно прошептал, очень стараясь не смотреть Саше за спину. Он точно знал, что пока он внутри этой коварной и всепоглощающей волны, в густом подлеске ему может что-то померещиться, что-то очень страшное. Но и в самом Саше было что-то страшное. Проблеск чувств как будто стёрся с его лица, мелькнувший только на мгновение. Отрешённый, он безотрывно пялился в огонь, напряжённо молчал. Словно готовился к чему-то. Наконец-то нарушил тишину: — Я слышал, как ты разговаривал с Сашей. Хотя белёсое лицо Собакина не выражало ни единой человеческой эмоции, упавший голос с хрипотцой сделал своё дело, и слова прозвучали трагично, как будто Антон, поболтав с Сашулей полчасика, совершил некий непоправимый грех. — И что? — Тяночкин спросил, разозлившийся и напуганный одновременно. — Вы… играли в города? — больше не было в его голоске трагизма, только пустой, наигранный интерес. Тяночкина сковало замешательство. Он интуитивно понимал, что что-то происходило, но не мог постичь, что именно. Собакин был не весёлым, не кокетливым, не игривым, не снисходительным, не грустным и не раздражённым. Он совсем не был собой. Сашуля тоже был озабочен ситуацией и странным поведением их телесного товарища. Он усердно обнимал руку Антона, хмуро всматривался в странного Собакина перед собой, а потом ойкнул и поспешно зашептал Тоше на ухо свежепридуманную версию: — Он походу ревнует, что ты со мной, а не с ним играешь. Антон похлопал ресницами, поглядывая на Сашулю: — А, — он снова обратился к мрачному Собакину напротив, неуверенно пробормотал: — Ну, знаешь, если ты тоже хотел играть, так бы и сказал... — Нет, Антон, я не об этом, — Саша сказал как отрезал. Он медленно сцепил пальцы в замок, оперев их о колени, слегка подался вперёд. И только тогда оторвал глаза от костра, вперив их в Антона, отчего по спине последнего опять пробежали мурашки. — Я о том, что ты всё ещё говоришь с ним, — он моргнул, уголки его губ печально дрогнули. — И всё ещё считаешь его настоящим. — Капусту мне в жопу, опять двадцать пять! — возмущённый Сашуля с чувством выругался. Антон тоже устал от этого. Как чувствовал, что разговора с живым Сашей не выйдет. Но он пришёл сюда, а значит, всё-таки надеялся. Ничто не злит и не выводит из себя так сильно, как разбитая надежда. — Да сколько можно! — он вскрикнул и вскочил на ноги. Ему так хотелось наорать на Сашу и сбежать восвояси, что он очень рисковал забыть рюкзак. — Я думал, ты уже успокоился, а ты опять за своё?! И снова ни одной эмоции, ни даже намёка на чувство на Сашином странном восковом лице. И в голосе, неожиданно твёрдом, тоже никаких чувств: — Тоша, пожалуйста, не кричи. — Ты меня просто заебал этими д-доказательствами, я весь день выслушивал эту херню, не собираюсь больше! — Сядь. Ты должен меня послушать. Казалось, не сам Тяночкин, а только его тело повиновалось. Оно, до чёртиков напуганное Сашиного ледяного взгляда и голоса, послушно опустилось на бревно, а остальной Антон, всё ещё злой и разгорячённый, поспешно заговорил: — З-зачем? Чтобы ты доказывал мне, что мой Саша ненастоящий? — Почти, — Собакин осторожно начал. — Я хочу доказать… Антон опять встал. Он не хочет слышать ни одного «доказательства». Сашуля поднялся вслед за ним. — Нет-нет-нет! — телесный Собакин замахал руками в примирительном жесте. Слегка взволнованный, он стал хоть немного походить на нормального человека. — Я неправильно выразился! Я имел в виду, что хочу, чтобы ты осознал… — он многозначительно протянул это слово, как будто оно всё меняло. Антон выдохнул через нос и снова сел. Он сильно хмурился и нетерпеливо стучал ногой по сырой земле. — Что осознал? — Что твой Саша ничего не чувствует. Шатен прикрыл глаза и отчеканил, махнув головой: — Это чушь собачья. — Конечно, это чушь, — Сашенька тут же подтвердил, тоже усевшись рядом. — Я очень ранимый. — Он всё чувствует, — Антон добавил. Сашенька затараторил: — Да, и ещё когда мы смотрели Тошины мелодрамы, я рыдал даже больше него. — Да, он даже… — насупленный Антон начал повторять, пока не замялся и не зашипел на Сашеньку: — Стой, ты зачем это сказал? Не рыдал я!! — Рыдал ты, Тошик, не пизди. — Антон, послушай, — громкие слова живого Собакина вернули препирающуюся парочку в реальность. Саша прожигал израненную душу Тяночкина леденящим взглядом и отрешённо продолжал: — Ты думаешь, что Саша отдельный и может чувствовать. Но тебе так просто кажется. На самом деле он не может. Антону ужасно хотелось дать Сашке по лицу. Чтобы оно перестало быть таким причудливо-зловещим. Ну или кинуть ему снега за шиворот. — С чего ты, блять, это взял? — Мы можем прямо сейчас это проверить, — телесный Собакин предложил и покосился на костёр. Заговорил быстрее и живее, как с азартом: — Вот, например, пусть попробует сунуть руку в огонь. Ты увидишь, что он не почувствует боли, да и раны наверняка не останется. Можем даже сто рублей поставить. — Сто рублей, говоришь… — призрачный Саша задумался. Антон вспылил: — Добровольно совать руки в огонь?! Сашуля — дурак, конечно, но даже он не настолько конченный! — Да, это было бы пиздец тупо, калечить себя за сто рублей. Но я пиздец как хочу тебя переубедить, так что… — улыбнувшись и пожав плечами, Сашуля подался вперёд и протянул руку в самый огонь. — БЛЯТЬ, ТЫ ЧЁ?! — Антон вскрикнул от ужаса и замешкался над Сашулей. Он отчаянно не знал, что предпринять: он не мог вытянуть любимого дурачка силой и был слишком взволнован, чтобы подобрать убедительные слова, так что оставалось просто махать руками, ловить ртом воздух и с паникой смотреть на тонкую Сашулину руку, которая неспеша поджаривалась в языках пламени. А Сашуля был настроен предельно серьёзно. Вначале он из-за всех сил стиснул зубы и нахмурился. Видимо, старался не дать слабину. Потом, через пару секунд прожарки, он мучительно скривился, как будто попробовал самый кислый в мире лимон, и аж задрожал от напряжения, но руку из огня не достал. Затем прижал подбородок к груди, затрясся, как осиновый лист, и мучительно замычал. А в конце и вовсе упал с бревна на колени, запрокинул голову к небу и закричал во всё горло тоненьким голоском: — Пиздец, пиздец, пиздец, сука, как же сука больно, ааа-а-а!!! Антон подорвался с места, запрыгал вокруг Сашеньки, откровенно не зная, куда себя деть, и закричал на него со слезами на глазах: — ВЫЛАЗЬ ОТТУДА, ДЕБИЛ!!! ВЫЛАЗЬ! — Я умру сейчас, бля-я-ять!!! Господи боже, за что мне это?! А-А-А!!! — Саша истошно кричал от боли, тряс головой, бил кулаком по земле и в общем выглядел так, как будто из него изгоняли бесов. — Сука-сука-сука, НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! — с этими словами он прижал к себе обожжённую руку, отпрыгнул от костра, тут же споткнувшись о бревно, повалился на спину, принялся кататься на снегу и выть, словно побитый пёс. Антон задыхался от ярости и тихого ужаса. Когда получилось набрать немного воздуха, он снова заорал: — Н-НАХУЙ, НУ НАХУЙ ТЫ В КОСТЁР ПОЛЕЗ?! Саша, ты конченный?! — Я конченный, бегите-е-е! — Саша-мученик подтвердил Тошину догадку с всхлипами, переваливаясь с боку на бок и корчась, как в припадке горячки. Тяночкин нагнулся к нему: — Дурик, хватит валяться, покажи мне руку!!! Подгоревший Саша, смахивающий на ходячего мертвеца, кое-как выполз из-за бревна и сунул Антону под нос свою покалеченную конечность с хрипом: — О-ох… вот… Антон нахмурился, засуетился, попытался каким-то волшебным образом подхватить призрачную руку и поднести её к глазам. Как бы он ни старался, разглядеть и оценить «степень повреждения тканей», как писалось в учебнике ОБЖ, не получалось: Сашина дрожащая рука расплывалась, переливалась слишком разными цветами и то и дело сливалась с бегающими вокруг тенями. Тоша понадеялся, что лучше рассмотрит всё при свете огня, и со всей осторожностью потянул Сашеньку к костру. Как только тот заметил этот манёвр, то начал отпираться и бешено орать: — Что, опять в костёр?! Ну уж не-е-ет!!! — Я пытаюсь разглядеть ожог, придурок, помолчи нахуй! — Антон рявкнул. Приведение испуганно икнуло и замолчало. Можно было рассматривать. Правда, скоро стало ясно, что этого не требовалась. Маленькое красное пятнышко на Сашулиной руке то мерещилось Антону, то пропадало. В общем, ничего серьёзного. Можно только удивиться, до чего приведения огнеустойчивы. — Вау. Он повёлся? — прошептал живой Саша. До сих пор он сидел тише травы ниже воды, молча наблюдая за разворачивающимся шоу. — Ещё как повёлся, блять, с полминуты в огне руку держал и орал как резанный! Ну просто конченный! — Антон принялся злобно отчитывать своего непутёвого парня, который в ответ лишь виновато опустил голову и грустно выдохнул. — Полминуты, значит, — живой Саша повторил тем бесчувственным, металлическим тоном, который пугал Тяночкина. — Хорошо. — Ч-что хорошего?! — Антон резко обернулся к живому Собакину, невольно сжимая Сашулину руку так, что можно было бы его переломить, если б она была телесной. Мальчик чувствовал, как нервы натягиваются до предела. Глаз дёрнулся. — З-зато… доказал… — Сашуля тихонечко прохрипел, не поднимая головы. Антон выплёвывал слова одно за другим, чётко ощущая себя мамашей, которая не справляется с двойней сложных подростков: — Ещё один любитель доказывать! Почему нельзя вести себя нормально?! Вы оба чокнутые, как с вами вообще общаться?! — Ты рассмотрел ожог? — Д-да, этот дебил-! — Антон почти проигнорировал вопрос живого Саши и продолжил дальше выплёскивать эмоции. — И как выглядит ожог? — живой Саша повторил громче. Он звучал настойчиво и серьёзно. — Ч-что, как выглядит? Ну, он… он … — Антон так и не увидел ничего дельного, так что вздохнул и ответил честно: — п-просто рука чуть-чуть покраснела, вроде как. Или это так костёр просвечивает… — Вот как, — загадочно протянул живой Собакин. Сашуля встрепенулся и поспешно вступился за свой ожог, переводя оголтелый взгляд то на Сашу, то на Антона: — Эй, если что, не подумайте, мне правда было больно!! Тяночкин тут же прикрикнул на неугомонного Сашулю: — Да поняли мы, что тебе больно, ты, блин-! — Антон, — живой Саша грозно окликнул его. — Что?! Его друг побледнел. Он смотрел на Тошу твёрдо и спокойно. Немного исподлобья. Напряжённые плечи застыли, словно он вовсе не дышал. Пальцы сжались в кулаки. Он выдержал паузу, чтобы убедиться, что всё внимание Антона приковано к его морозным, пристальным глазам. Скоро от угрожающей тишины начало звенеть в ушах. Только потом он начал, медленно и тихо: — Ты ведь никогда не видел настоящий сильный ожог. С пузырями и всем таким. Только на картинке в учебнике обж, но не в жизни. Поэтому, Тошенька, твой мозг не может воспроизвести то, как это выглядело бы в реале. Антон замялся. Своей таинственной холодностью живой Собакин искусно гасил всю злость, что бушевала в Тяночкине, и бережно превращал её в безотчётную, гнетущую тревогу. Мрачное беспокойство, преждевременный испуг: ничего больше нельзя было почувствовать, слушая его бесстрастный голос, заглядывая в глаза из матового стекла. — М-может, не видел… — Антон стушевался, но тут же взял себя в руки и попытался снова разозлиться. Ну, потому что злиться было легче и приятнее, чем тревожиться или пугаться: — И что?! Это должно убедить меня, что Сашуля ненастоящий? — И снова нет, — на белом лице появилась пластиковая улыбка. — Я уже понял, что слова не убеждают. Знаешь, люди вообще редко слышат друг друга. Почти никогда не слышат, если честно, — одним размашистым движением он расстегнул парку. Сашуля дёрнул Тяночкина за штанину и шепнул: — Эй, ты догоняешь, к чему он ведёт? — Ты это к чему? — Антон настороженно спросил, потому что совсем не догонял. Живой Собакин словно не слышал их. Скинув парку и уставившись в одну точку перед собой, он продолжал речь, похожую на заученную: — Так что объяснять — бесполезно. И это нормально, это естественно. Ибо люди — визуалы. Пока не увидят, не поверят. Людям нужна наглядность.                                                                                           От последнего произнесённого Сашей слова Антошку невольно передёрнуло. Сашуля потянул Тошину штанину ещё настойчивее и многозначительно заметил: — Антон, он тебя пугает. — Поэтому, возможно, если ты увидишь собственными глазами разницу… — облечённый плотью Саша продолжал, неспеша закатывая руках зелёной кофты. — Саша, прекращай, ты меня пугаешь, — шатен понизил голос. — Если сравнишь, то сам поймёшь, кто из нас настоящий, а кто нет. Даже без моих глупых объяснений, — беловолосый игнорировал просьбу и продолжал. Губы в колечках при этом растянулись в ироничной усмешке, а под рукавом не оказалось бинтов. Только бледные порезы. — Щас жареным запахнет, ха-ха, — Сашуля нервно пролепетал. Разрядить атмосферу не удалось. — Отвернись на минутку, — другой Саша попросил и, ни секунды не колеблясь, подставил ладонь под огонь. Шёпотом отсчитывал секунды, видимо, с твёрдым намерением продержаться ровно полминуты: — Раз… Следующие мгновения выпали из памяти Тяночкина безвозвратно. В нём включился некий древний, доисторический инстинкт по спасению Собакинов. Только спустя несколько секунд он очнулся на холодной земле. Антон сидел верхом на опрокинутом на спину Саше, мёртвой хваткой сжимал воротник его спортивной кофты и тяжело дышал. Растрёпанный и страшно бледный Саша под ним раскинул руки, ловил ртом воздух и исступлённо пялился на Антона глазами по пять копеек. Разнесённый Тошиными ботинками костёр догорал у них в ногах. Бездыханная парка валялась рядом. Сашуля стоял на четвереньках возле кострища и в ужасе наблюдал за происходящим с открытым ртом. В общем, телесной Сашиной руке было не суждено закоптиться. По крайней мере, не сегодня. Вдруг Антон вспомнил, что к ожогам нельзя прикладывать снег, схватил ту самую несчастную руку Собакина и поднёс к лицу. По иронии судьбы, она почти не отличалась от Сашулиной руки: кожа успела лишь едва заметно покраснеть, будто окрасилась румянцем. Если бы эта ладонь была такой же прозрачной, как и у второго Саши, их вообще было бы невозможно отличить. Тошин взгляд невольно зацепился за что-то, выпавшее из кармана Сашиной куртки. Кончик бинта его никак не удивил, а вот тюбик крема, который прикатился к Сашиному боку — вызвал недоумение. Он поднял его и прищурился, разглядывая. Света заходящего солнца хватало, чтобы прочитать: пантенол. Похоже, авантюра с костром была запланирована давно. Вот, даже реквизит принесён. Антон бросил тюбик, яростно затряс Собакина и закричал ему в лицо: — Что?! Ты?! ТВОРИШЬ?! Собакин дёрнулся, как будто очнулся ото сна. А потом судорожно вдохнул и тоже вскрикнул: — П-помогаю тебе! — потом он забарахтался, попытался выбраться из-под Антона и дотянуться до полыхающей ветки: — Н-не мешай!!! — Куда полез?! Ну нет! — Антон хорошенько встряхнул Сашу и вернул его в прежнее положение, пригвоздив к земле. Тот стукнулся затылком о землю, что, вроде как, возымело воспитательный эффект, потому что он перестал дрыгаться и хоть немного успокоился. Хотя всё ещё скалился, словно собака, и с завистью поглядывал на догорающие ветки. — Фу! Нельзя! — Сашенька покрикивал на живого Сашу, как на пса. Антон начинал подозревать, что с ним и правда нужно общаться именно так. Чтобы понимал. Собакин сжал Тошины запястья в жалкой попытке снять их с себя, прожигал его невидящим взглядом и осипло бормотал, как в лихорадке: — П-пусти, это моя вина, м-мне... надо… я должен… помочь… — Какое помочь?! Как ты вообще додумался до этого, ты… — Антон яростно пытался подобрать слова, чтобы объяснить ему, какой он конченный дебил, и не нашёл ничего лучше, чтобы опять потрясти Собакина и воззвать к его здравому смыслу, если тот ещё остался: — Ты калечишься, Саша!!! В вытаращенных блёклых глазах не осталось ни намёка на здравый смысл. Собакин опять встрепенулся, стал брыкаться и визжать: — П-плевать, вдруг поможет?! Я всё буду пробовать! Всё, что придумаю! Антон мог держать контроль над ситуацией, а точнее, над брыкающимся Сашей, только благодаря тому, что живой Собакин был знатным дохляком. Если бы Саша хоть иногда кушал что-нибудь кроме порошков и, может быть, занимался спортом — видит бог, ни один Антон не удержал бы его от истерического желания броситься в костёр, настолько страстно и старательно он вырывался. Талантом красноречия Тяночкин совсем не обладал, но из-за всех сил пытался докричаться до Собакина: — Не поможет!!! Ты нихрена не помогаешь, ты мучаешь нас обоих! — Нас троих, — пискнул Сашуля сзади. Ослабшие Сашины руки дрожали от усилия, с котором он пытался скинуть с себя Антона, лицо раскраснелось: — Нет, неправда! Как ты не понимаешь! Пусти, дай мне всё исправить!!! — Нет, это ты тут не понимаешь! Ты пытаешься мне помочь, но делаешь только хуже! — Н-нет!.. — Саша воскликнул, но уже не так уверенно, не так неистово. Руки застыли, ноги опустились на бревно — он перестал рваться на волю. В обезумевшем лице промелькнула тень рассудка. Тяночкин живо продолжал: — Ты меня не слушаешь, злишь, расстраиваешь, пугаешь и сам себя калечишь! Это не помогает! Ты делаешь хуже! Ты нас обоих мучаешь, Саша! — Нас троих! — Сашуля поднялся на ноги и бодро уточнил. — Твою помощь никто не просит! Хватит, хватит, хватит уже! Ты только хуже делаешь! — Антон повторил в который раз и затаил дыхание, нависнув над Собакиным. — Я делаю только хуже?! — Собакин возмутился и сразу же притих. Его брови задрожали, взгляд смягчился, рот приоткрылся. И жалобно скривился, когда он повторил: — Я… делаю только хуже? Болезненный румянец сошёл с лица. Напряжение покинуло тело. Голова опустилась на снежный ковёр, как на подушку. Он успокоился. Не веря своему счастью, Антон не сразу, но отпустил Сашку. Потом слез с него. — Ну что, всё? Остепенился? — Сашуля отряхнул коленки от снега, который к ним не прилипал, и робко поинтересовался. Антон пожал плечами: «Вроде того». Сашуля осторожно подошёл, встал рядышком с Тяночкиным, вместе с ним всмотрелся в усмирённого Собакина и с тихим восторгом похвалил парня: — Молодец, Антон. Сработал чисто. Как настоящая санитарка. Антон вздохнул и обернулся. Многие ветки ещё дымились, хотя огонь уже потух. Тем временем Собакин, раскинувшийся на снегу в полном бессилии, тихонечко шептал себе под нос глубоко тронутым и трогающим тоном: — Я делаю только хуже. Я не могу всё исправить. Я не смогу тебе помочь. Не смогу… Он смотрел рядом с Антоном и Сашулей, но никак не на них. Нервно сглотнув, Тяночкин проследил за направлением потерянного Сашиного взгляда. Судя по тому, беловолосый разговаривал с небом. Небо не отвечало. Как бы тоскливо не было видеть Собакина таким, Тошины чувства были смешанными. Он ощущал странное и, на удивление, приятное облегчение. Саша лежал пластом, молчал, едва дышал, но выглядел в сотни раз более настоящим, чем весь предыдущий день. Потому что его распахнутые глаза, блестящие, живые, как бы протрезвевшие — всё больше озарялись животрепещущим, глубоким пониманием. Только очень-очень грустным, болезненным. Сашуля сунул руки в карманы и задумчиво подытожил: — Кажется, до него стало доходить. — Да, — Антон согласился. Они ещё немного помолчали. — Мне теперь даже как-то жалко его, — Сашуля сдавленно добавил. — …Да, — Антон снова согласился. Живой Собакин и дальше тупо пялился в небо. И, судя по физиономии, постигал фундаментальность истины жизни. Короче, был не здесь. Как бы то ни было, Тяночкин был слишком приземлённым человеком, чтобы и дальше молча наблюдать за тем, как Собакин преисполняется, попутно отмораживая себе пятую точку. Мальчик вернулся к остаткам костра, хорошенько разворошил их и забросил снегом. Сгрёб в кучу камни, достал из-за соседнего бревна Сашину банку, крышку от которой найти не удалось, и забросил её в Сашин рюкзак, бросил его рядом с лежачим Собакиным — тот даже не шелохнулся. Забрасывая и свой рюкзак на плечо, оглядывая полянку со смешанными чувствами, шатен хмуро заявил: — Всё, мы уходим. — Погнали, а то я и сам скоро мёрзнуть научусь, — прозрачный Саша улыбнулся Тяночкину, переступил разбросанные палки, бревно… и живого Собакина. Антон подошёл к тому и заглянул в его застывшее лицо. Живой Саша почти не подавал признаков жизни. Только выпускал тоненькие облачка пара из приоткрытого рта. Школьник поправил лямку рюкзака на плече и повторил: — Мы уходим, говорю. Живой Саша моргнул и бросил на Антошку не очень заинтересованный взгляд. Слабым голосом ответил: — Пока, Тоша. Антон возмущённо вытаращился на него: — Ты чего? Ты идёшь с нами, вставай давай! — Я останусь. Полежу, подумаю… — живой Саша оставался непреклонен, перевёл томный взгляд обратно на небо и затих. Прозрачный Сашенька встал напротив Антона, по другой бок живого Собакина, усмехнулся и добавил: — И отморозишь попу. Антон нахмурился и поднял голос: — Мы без тебя не уйдём! Лежащий Собакин удивлённо моргнул. — Почему? Сашуля наклонился над ним и стал объяснять с неожиданно дружелюбным видом: — Ты, конечно, ебанутый, но ты Тошин друг, так что… — он усмехнулся и пожал плечами. — Потому что ты мой друг, — повторил Антон. Мыслительные процессы в голове живого Саши тянулись долго и тяжело, как густая карамель. Точнее, Антон надеялся, что они тянулись, потому что его терпение не было бесконечным, а после каждой фразы Саша неестественно долго молчал. — Какой я тебе друг, если не могу помочь? — он отрывисто прошептал. — Лучший, — Сашуля иронично усмехнулся. — Лучший, — Антон повторил без тени иронии. Из Сашиной груди вышло большое облако пара. Но больше ничего. Тяночкин начинал волноваться, и даже Сашуля не оставался равнодушным. Он с беспокойством обратился к Тошику: — Эй, Тош, он, кажется, жёстко приуныл. Поддержи его маленечко. Тяночкин недовольно покосился на приведение и шепнул: — А как? — Хрен его знает, это… — призрачный вздохнул, встал прямо и толкнул берцем распластанного по земле Сашу, — тяжёлый случай. Тогда Антон стиснул зубы. Мерцающий Саша помогал ему во многом, да почти со всем, но, похоже, с приунывшим Собакиным придётся разбираться самостоятельно. Как уже упоминалась и в чём сам Антон был уверен, он не был талантливым оратором. И всё-таки, подобрать нужные слова сейчас жизненно необходимо. В конце концов, если не сделать этого, то Саша замёрзнет насмерть, а потом весной, когда снег растает, Юрию Алексеевичу придётся возиться с внеочередным подснежником. Ну, и кому это нужно? В общем, Антон немного собрался с мыслями и попытался сказать не какую-нибудь банальность, которая точно не убедит Собакина встать, а что-нибудь искреннее и от самого сердца: — Саша, ты… Ну, вообще-то, я всё ещё не понимаю, с чем ты пытаешься мне помочь, но… Наверное, ничего страшного, если не можешь помочь другу иногда. Ну, такое бывает. Слова от самого сердца прозвучали не особо искренне и вообще не убедительно. Саша не отвечал. Антон мысленно чертыхнулся. Почувствовал, как тоже начинает унывать. Вдруг ему в который раз вспомнились их старые дни, тёплые и родные, даже если зимние. Последний день перед Сашиной пропажей. И сама Сашина пропажа. Поиски. Надежда, которая таяла с каждым днём. Отчаяние, которое росло. Внутри всё похолодело. Плечи опустились. Глаза потухли. — Я тоже... однажды не смог… тебе помочь, — он прошептал, прожигая снег под ногами таким же невидящим взглядом, каким Саша глазел в небо. Антон даже не заметил, как Сашуля подобрался ближе. Прозрачный подхватил его опущенную руку, сплёл их пальцы и тюкнулся в Тяночкина своим мерцающим плечом. Тот сжал его руку, встрепенулся и продолжил с новой силой: — Но это же не значит, что надо оставлять друг друга отмораживаться в лесу! Ещё и в темноте. Ты же… — голос невольно дрогнул: — Ты же не оставил бы меня так? Лежащий Собакин повернулся к Тяночкину. Не только глазами, но и всей головой. Дрожащим голосом ответил: — Нет, Тошенька. — Вот и я не оставлю. Так что, пожалуйста… — Тошик согнул колени, несмело улыбнулся и протянул Саше руку: — пойдём домой? Собакин смерил его ладонь долгим, нечитаемым взглядом. Не взял протянутой руки. Опёрся на свои и с трудом присел, опустив голову. Длинная чёлка почти полностью скрывала лицо. Виднелись только нос и стиснутый рот с колечками. Всего Собакина сковало напряжение. Он настойчиво молчал. К тому моменту Антоша попал в полное замешательство, близкое к панике. На новые слова поддержки его уже не хватало, а на протянутую руку Собакин даже не посмотрел. Что ещё сделать? Вдруг плечи живого Собакина беззвучно дрогнули, он потянул обожжённую руку к лицу и протёр глаза. В Антоне что-то оборвалось. — Ты что, плачешь? — он ошеломлённо прошептал. Саша в миг повеселел. Беззаботно рассмеялся, продолжая тереть глаза. Покачал головой и мягко ответил: — Ха-ха-ха, нет конечно, с чего бы? Просто снежинка в глаз залетела. Антон неуверенно хмыкнул. Поднял голову и взглянул в небо. Чистый, темнеющий с каждой минутой небесный купол распростёрся над ними троими своей бесконечной глубиной, в недрах которой одна за другой загорались многочисленные, тонко мерцающие звёздочки. Из-за веток осин приветливо выглядывала Луна. Снег давно перестал идти. Холодный воздух обжигал глотку, пробирал до самых косточек и только подкреплял желание поскорее оказаться дома. А ещё, как потом оказалось, у телесного Саши насквозь промокли штаны сзади, да и кофта тоже, так что, во имя профилактики простудных заболеваний, школьники бегом ринулись вон из леса и разошлись по домам.