реквием по увядающему солнцу

тарелка с окурками тонет в холодной воде, словно маленькое судно, потерпевшее крушение, когда субин кидает её в раковину. по кухне разносится влажно-пепельный запах. руки слегка трясутся, и он пытается согреть их, потирая крупные ладони друг об друга. бледно-холодный румянец украшает костяшки и уголки его мутных глаз. вода продолжает литься небольшим водопадом прямо из ржавых труб и поднимается выше, потому что тарелка перекрывает доступ к сливу. субин по-прежнему стоит полупрозрачным призраком, не оборачиваясь. его худые длинные руки и ноги — бесконечность, тянущаяся к насыщенно синему небу и рыхлой земле. — ты опять плакал, — не вопрос, скорее, утверждение. слова повисают в воздухе, как запах табака и сырости, въедаясь в мебель. — и ты тоже, — его голос разлетается крупными осколками после долгого молчания, — всегда плачешь перед сном. и они оба знают, что отопление не включат ещё как минимум месяца два, если вообще включат. вода почти переливается через бортик раковины, унося вымокшие окурки по своим волнам, куда вздумается, иногда позволяя им дрейфовать. его плечи мелко трясутся даже через два слоя одежды. ёнджуну никогда не нравился этот серый свитер с затяжкой на рукаве, но младший носил его каждый божий день, словно врос в мелкую пряжу. — выключи воду, пожалуйста. окурковая река выходит из берегов, разливаясь по полу. он так и не поворачивается, игнорируя просьбу. в его глазах стоит влага, с каждой секундой он становится всё более бледным и прозрачным, как утренний туман. ему не нравится, когда старший курит. квартира снова звенит пустотой. ёнджуну кажется, что во рту скопилась осенняя грязь и мокрая листва. он бежит в туалет на случай, если полчашки утреннего кофе и три ложки овсянки захотят выйти наружу. перед глазами всё ещё стоит высокий силуэт посреди кухни. — уходи, пожалуйста, — шепчет чхве, зарываясь пальцами в спутанные рыжие пряди, — я не могу больше так, не могу. где-то в комнате оглушительно громко звонит телефон. надоедливый рингтон не перестаёт играть даже спустя пять минут. ноги путаются между собой, будто вязнут в липкости пола. до комнаты он бредёт на ощупь, еле разлепляя глаза. на нахождение телефона в куче из одеяла, простыни и пледа уходит ещё пять минут. телефон продолжает разрываться. — алло, — глухо отзывается ёнджун, валясь на кровать. — боже, хён, — на конце провода слышится облегчённый вздох, — ты так долго не отвечал, что я начал волноваться, напридумывал себе- рыжеволосый правда пытается сдержаться, чтобы не нагрубить болтливому мальчишке. усталость и недосып делают из него неконтролируемого зверя, но он не может так поступать, только не с плюшевым тонсеном. — что стряслось, хюка? — он старается звучать максимально сдержанно и нейтрально. кай снова вздыхает, но уже разочарованно. хёны имеют ужасную привычку перебивать его, чтобы поскорее отвязаться. они всегда говорят, что это не так, но продолжают делать то, что делают уже несколько лет. — я просто хотел узнать как ты, — кай растягивает слова, словно ребёнок, его голос всё ещё тёплый, не потухший, — мы давно не гуляли, я скучаю. ёнджун жуёт потрескавшуюся нижнюю губу, чувствуя привкус металла. на переносицу давит небывалая тяжесть. из дома выходить совсем не хочется, но и оставаться тоже. стены с постерами давят на него, от их яркости становится тошно. он задерживает взгляд на любимом субиновом плакате с обложкой альбома популярной рок-группы. серый череп смотрит своими зияющими от пустоты глазницами и будто насмехается. — хён, ты тут? — ох, прости, я не очень хорошо спал, — ёнджун снова возвращается в реальность, надавливая на прикрытые веки, — конечно, нам нужно встретиться на неделе. как насчёт той пекарни в центре, с розовой вывеской? ты как-то говорил, что хотел попробовать там выпечку. кай тут же оживляется, болтая об их новом еженедельном меню, чудесных напитках, гирляндах на небольших окнах и уютных креслах. тошнота снова накатывает при мысли о вкусе сахара на языке. о любом вкусе, честно говоря. хюнин спрашивает, пьёт ли ёнджун таблетки. настенные часы встали уже как неделю, но у старшего нет сил и желания завести их. гораздо легче, когда маленькая стрелка не тикает. ёнджун врёт, что пьёт лекарства, и кай хвалит его. баночка со снотворным практически полная. ёнджун не любит принимать таблетки, потому что они помогают быстро заснуть и видеть долгие сны. а во снах он отчётливо видит и чувствует его. субин улыбается ярко и ослепляющие, сверкая ямочками и зубами молочного цвета. полуденное солнце застревает в его тёмных волосах. смуглая кожа очень тёплая, почти горячая, как и его дыхание, оседающее на ёнджуновой шее. он целует медленно и мягко, болтая всякие глупости в перерывах. — хён, я могу пересчитать все твои рёбра, — жалуется бин, щекоча пальцами косточки, — ты должен больше есть. его глаза блестят так красиво. ёнджун не может не любоваться и напевает что-то про бэмби, тихо смеясь. небольшие губы касаются невесомо, двигаясь к солнечному сплетению. кажется, что субин способен поцеловать его сердце сквозь толщу кожи, мышц и костей. — тогда ты должен вкусно меня кормить, — дразнит ёнджун, оглаживая любимые щеки. с субином всегда легко и просто. он заражает всех своим спокойствием и жизнелюбием, делает неловкие и смешные вещи, веселя окружающих. говорит комплименты, пока свет настольной лампы освещает его покрасневшие уши и скулы. накрывает собой, чтобы спрятать от непогоды и нервных дней. его ниточка судьбы сплетена с ёнджуновой ниточкой, она никогда не порвётся, он уверен. ком в горле давит до невозможности, ёнджун больше не может терпеть. он соскакивает с кровати и несётся к туалету. — прости, хюнини, я перезвоню, — быстро проговаривает он и сбрасывает вызов. завтрак всё таки вырывается на волю, не желая оставаться в желудке. кажется, что проще было бы вообще не пихать в себя еду, но в квартиру иногда внезапно заваливается шумный бомгю. он проверяет холодильник на наличие еды и оценивает фигуру старшего, кидая небрежное «кошмар, выглядишь как сушёная вобла». через время он обнимает сидящего на полу в окружении подушек ёнджуна и торопливо стирает с худых щёк влажные дорожки. он приговаривает «ну же, хён, давай поедим вместе. су ругался бы, если бы увидел, что ты с собой делаешь». и ёнджун кивает, давясь всхлипами. он знает, что их субин правда ругался бы, а потом заставил сесть за стол и слопать полную тарелку лапши с золотистым бульоном и плавающей в нём жирной свининой. ёнджун держит тарелку и пытается проглотить хоть немного, смешивая во рту переваренный рис с солёными слезами. бомгю готовит так же паршиво, как ёнджун делает вид, что с ним всё в порядке. они долго сидят за столом. между ними полупустая миска и пару сотен не произнесённых вслух слов. бомгю баюкает трясущиеся ладони старшего в лодочках своих рук. его голос сквозит беспокойством и безысходностью, но он говорит о том, что рано или поздно они все переживут этот невероятно тяжёлый период. рыжеволосый мотает головой и снова чувствует удушающий ком. он не думает, что сможет. бомгю тоже позволяет себе поплакать и остаётся на ночь, чтобы до рассвета смотреть глупые передачи и документалки, лениво хлопая уставшими глазами. ближе к обеду они обнимаются на пороге и обещают друг другу держаться. — какого чёрта? — шипит сквозь зубы ёнджун, умываясь ледяной водой. он с опаской заглядывает в заляпанное зеркало и оглядывает незнакомца, стоящего напротив. это нечто — что-то вроде уродливого близнеца чхве ёнджуна. у него глаза серые, под ними — тёмные круги, напоминающие грязную реку с плавающей в ней тиной, такие же сине-зелёные. волосы торчат иссохшей соломой, и только отросшие чёрные корни выглядят более-менее сносно. растянутая майка с двух сторон сползает с плеч, ярко выраженный кадык вот-вот проткнёт шею. кожа лица совсем сухая, неприятная на ощупь, хотя раньше была нежной и мягкой, даже после бритья. — ёнджуна, — в голосе субина слышится улыбка. старший оборачивается к незаметно вошедшему в ванную парню. на одной стороне лица всё ещё осталась пена, а другая уже гладко выбрита. субин стоит сзади и обнимает со спины, укладывая тяжёлую голову на голое плечо. — не отвлекайся, я просто хочу побыть вот так, — хихикает младший. ёнджун закатывает глаза и продолжает своё занятие, на коже приятно ощущается дыхание. через какое-то мгновение он понимает, что больше следит не за бритвой в руке, а за каждым взмахом чужих ресниц. — такой красивый утром, — выдыхает субин, прикрывая глаза, — всегда красивый. за такие трогательные откровения он получает несильный тычок в бок и пару (десятков) поцелуев, рассыпанных по заспанному лицу. и тысячу маленьких признаний, которые он соберёт в крохотную коробочку своих чувств. — мне нравится смотреть на тебя, когда ты спишь, — ёнджунов голос шелестит по комнате, теряясь в шорохе простыни, — такой спокойный и умиротворенный. — ты так пытаешься вежливо сказать, что тебя бесит, когда я создаю шум? — отшучивается младший, щурясь. уши субина горячие от смущения. ёнджун чувствует это, когда тянется руками к чужой голове. он перебирает тёмные пряди и вдыхает запах шампуня, который они делят на двоих. иногда ему кажется, что у них всё общее. не существует отдельно субина и отдельно ёнджуна. только не в их квартире и не в их спальне, где они обмениваются ленивыми поцелуями и секретами, о которых знают только светлые стены и вселенная. — я люблю, когда ты шумишь, — скулит ёнджун в подушку, сжимаясь, — всегда любил. почему же ты молчишь? кажется, что кровать прогибается под весом второго тела. уродливый серый свитер немного колет руки старшего, но он готов всё стерпеть. он выдержит этот холод, запах сырой земли и гиацинтов, не обратит внимания на уродливый ребристый след на шее, закроет глаза на чужие слёзы, потому что сам будет тонуть в своих. субин расплывается сквозь призму соли и горя, он утекает, как вода в сливе, растворяется, как гранулы дешёвого кофе в кипятке. — когда мне станет легче, су? — его грудь рвёт изнутри, пока он цепляется за рукава свитера, — почему не становится? — потому что ты скучаешь, — осипший голос звучит где-то над ухом, словно совсем-совсем рядом, — это нормально, милый. я обещаю, всё пройдёт. ледяные руки субина гладят по спине, рисуют странные узоры из кругов и овалов, безмолвно поют свою тихую колыбельную в качестве извинения. — но я не хочу, чтобы проходило, — бормочет ёнджун, так и не открыв глаз, — хочу, чтобы это оказалось всего лишь кошмаром, от которого я проснусь. рыжеволосый чувствует на коже сухое прикосновение губ. субин печально улыбается сквозь поцелуй. он снова расщепляется и распадаются на звёздную пыль, когда кто-то звонит в дверь. ёнджун потирает опухшие глаза и собирается с духом. по пути ко входной двери спотыкается об коробку со старыми вещами и снимками, которую бросил пару дней назад, и матерится. не смотрит в глазок, потому что никто чужой не заявится по его душу в такую рань. — хюка позвонил мне в истерике и сказал, что ты резко пропал и перестал брать трубку, — строго говорит тэхён, заходя в квартиру, — тебе не стыдно? бледно-рыжая голову опускается вниз. стыдно ли? стыдно ли за то, в какую кучу дерьма превратился чхве ёнджун? стыдно ли за то, что его лучшие друзья, сами не отошедшие от горя, возятся с ним, как с маленьким ребёнком? стыдно ли за то, что он заставляет их волноваться и нестись через весь город, чтобы проверить, не вздёрнулся ли их ополоумевший хён в своей грязной квартире? — ну всё, всё, — ласково произносит кан, покачивая ёнджуна в своих объятьях, — прости, что слишком грубо сказал. мы все очень переживаем. — я знаю, — руки сами цепляются за плечи друга, — простите меня, простите за всё, я не… не знаю, что делать. тэхён ведёт его в спальню и просит немного подождать. в шкафу находит свежее постельное бельё и перестилает кровать, закинув грязное в стирку. заставляет переодеться в чистую футболку и штаны, заботливо надевает тёплые носки на замёрзшие ноги и просит лечь, чтобы ёнджун скорее согрелся. — просто позволь нам позаботиться о тебе, хён, — тэхён дёргает уголком губ и похлопывает по одеялу, — как раньше для нас делал это ты. ты и субин-хён. он распереживался бы, увидев тебя в таком состоянии. и отругал бы нас за то, что не следили за тобой должным образом. в голосе самого младшего тоже что-то трескается, и он пытается скрыть этот скол смешками. они все безумно скучают, им всем больно. они держатся друг за друга, как за спасательный круг. — спасибо, малыш, — устало улыбается ёнджун, проваливаясь в сон, — ты так сильно вырос. вы все. сквозь пелену сна он видит как четверо парней бегают друг за другом, хохоча и крича что-то неразборчивое. здоровые лбы, всё ещё застрявшие в детстве. самый высокий из них — со спадающей на оленьи глаза тёмной чёлкой и милыми ямочками на щеках, нравится ёнджуну больше всех. он кажется довольно стеснительным, когда тянет руку для приветствия; смешным и нелепым, когда падает со скейта и разбивает коленку; запальчивым и мечтательным, когда объявляет друзьям, что теперь у них будет рок-группа; уверенным и решительным, когда говорит: «хён, ты мне нравишься»; дико смущённым, когда его впервые целуют на заднем дворе во время школьного выпускного; дико счастливым и окрылённым, когда слышит: «давай съедемся? хочу жить вместе с тобой». — если бы кто-то смог выполнить любое твоё желание, — улыбается ёнджун, шагая в ногу с субином, — что бы ты загадал? субин задумывается на пару секунд. сухая листва шуршит под кроссовками и рассыпается медно-жёлтыми пятнами по асфальту. — хочешь услышать серьёзный ответ или интересный? — хитро смотрит брюнет. — никогда нормально не ответишь сразу, — смеётся ёнджун, толкая младшего бедром, — как хочешь. бледное солнце светит из последних сил, лаская прозрачные стволы деревьев и замёрзшие щёки. совсем скоро осень уступит место зиме, накрывая земной шар белоснежной ледяной шапкой. — я бы загадал, чтобы ты всегда был счастлив. субин поправляет рыжую прядь, выбившуюся из причёски, и любуется лицом напротив. мягкая, чуть смуглая кожа, вздёрнутый нос, лисьи глаза и пухлые губы, которых он так любит касаться. ёнджун пару раз хлопает глазами, а потом дуется. — и почему я рассчитывал на интересный ответ… — бурчит он, скрещивая руки на груди. по горлу щекоткой пробегают искры, вырываясь наружу фейерверком из смеха. младший смеётся громко и заливисто, притягивая к себе ёнджуна. тот сопротивляется для вида, но быстро сдаётся. — а ты что загадал бы? — мурчит субин себе под нос, подставляя лицо последним лучам увядающего солнца. в груди тепло и спокойно. ёнджуновы волосы пахнут их общим шампунем. — чтобы ты всегда был рядом, — пальцы с многочисленными кольцами проходятся по открытой коже, посылая табун мурашек, — тогда я всегда буду счастлив. ёнджун отстраняется, чтобы снять с себя красный шарф и бережно завязать на субиновой шее, потому что тот никогда не застёгивает куртку до конца и слишком часто простывает. — договорились.