Catalea

***

      Я долгое время мучалась от сонного паралича, поэтому зачастую старалась не засыпать до последа. Ещё вечером морская гладь заволновалась, а ночью наше судно нехило затрясло, с небес обрушился ужасный ливень. Я приподнялась в сидячее положение и схватилась за шторку, надеясь разглядеть разряды молнии вдали. Дальше, от шума бушующих волн и непрерывной качки, мне не спалось.       Ближе к середине ночи мои руки затряслись под весом небольшой книжонки, где я зависла на строчке о симптоматике аппендицита. Канделябр, который я нашла часами ранее под кроватью, уже заканчивал горение, а мерцание тускнеющего огонька неприятно ударяло в чувствительные, под влиянием ночи, глаза. Я взялась за лицо ладонями, начиная массировать отяжелевшие веки подушечками пальцев, и приняла решение, наконец, поддаться своему истинному желанию.       Вскоре после того, как я потушила свечку и удобно устроилась на кровати, мой слух обострился, как это обычно бывает у всех людей в ночное время, и мне стал слышен разговор двух девушек из соседней каюты. Изначально мне было неинтересно, я старалась отвлечься на собственные мысли и поскорее заснуть, но позже их диалог зашёл о Каталее — лагере, куда и направлялось наше судно.       — Я нашла в комнате у брата комикс от издательства «pep-comics» об этом лагере, ужастик многолетней давности…       — Ну, и что же там?       — Несколько парней жестоко надругались над вожатой, избили до полусмерти и сбросили в бездонное озеро, живьём, оставили бедняжку медленно умирать…       — Какой ужас! Я уже начинаю бояться твоего брата и передумала с ним знакомиться.       — Брось, это обычный комикс, который он откопал на чердаке нашего нового дома. Я когда первый раз читала, мне было та-а-ак жутко…       — Обычно истории из «pep-comics» основаны на реальных событиях… и перемешаны с чем-нибудь паранормальным… Где же в этом мистика?       — Нечего было перебивать! Итак… На чём я остановилась?.. Точно! Вожатая! Короче, в том озере она обрела неземную силу, и стала мстить людям, заколдовывать и управлять ими, как вздумается…       — Боже, и что в этом страшного?       А ты дальше слушай: вожатая заставляла их убивать друг друга, оставляя им сознание, чтобы они понимали, что происходит, но ничего не могли с этим поделать! Теперь тебя устраивает?       — Вот, это уже лучше! Дашь почитать?       — А ты мне что?       — А я… Как насчёт половины от месячного запаса мармелада?       — Боги, да ты контрабандистка! Мои слюни уже текут, когда я думаю о кисленьких червячках…

***

      Дурное предчувствие вселилось к ней ещё тогда, после услышанного волей случая разговора из соседней каюты. Почему-то сейчас ей больше всего хотелось, чтобы эта тонкая иллюстративная книжонка оказалась у неё в руках. Подобного рода истории она никогда не читала, не понимала и ажиотажа средь этой карикатурной ерунды. Прежде она не смогла бы поверить, что именно комикс — обычная детская страшилка — станет вещью, намного более нужной, чем её медицинский справочник.       Наверное, уже более часа прошло с того момента, как они оказались в прогретом камином особняке, заварили чаю, что в её руках давно охладел, и оккупировали гостиную комнату на первом этаже. По дому бродил ушам неприятный сквозняк, наводящий атмосферу фильма ужасов, дрожали стекла и их рамы, скрипел от ходьбы старинный, потёртый паркет. И только маленькие свечки, повсюду расставленные беспорядочно, походу в спешке, успокаивали, излучая свой уютный, тёплый свет.       А там, за каменной стеной, всё не стихала буря, и к ней перемешалась грязь. Держа обеими руками маленькую, фарфоровую чашечку с цветочными узорами, как по старинке, Тони Топаз загляделась в окно, смиренно попивая свой напиток. Думать о произошедшем становилось больно, и не из жалости к тем, кому не удалось спастись, а больно физически — черепушка раскалывалась, мысли непрерывным потоком проникали в голову от бесконечных рассуждений. Все вокруг озаботились, говорили об одном и том же, обращались к науке и собственным знаниям, но… Но что, чёрт возьми, с этим грёбаным Дилтоном Дойли?       Мучительные раздумья тотчас прекратились, мулатка сощурилась на парня в бежевой форме, и первые несколько секунд пыталась понять, что именно её смутило. И пока за спиной кто-то назойливо дёргал плечо, не давая сосредоточиться, вдали стало прослеживаться яркое, голубое свечение. Затем и сам его источник — небольшой шарообразный сгусток энергии, размером, наверное, с яблоко. И только потом, когда из рук вожатого попадали вещи, а сам он нечеловечески искривился от вида заземлившейся к ему сферы, осознание пришло к ней само по себе — это больше не Дилтон Дойли.       — Эй, там нужна твоя помощь! — знакомый голос заставил её вздрогнуть и тут же позабыть о вожатом. Нет, только не она. Вероника подошла настолько близко, что теплоту её дыхания мулатка ощутила на себе. Почему именно здесь? Почему именно сейчас? Стало душно.       Порой она бывала спонтанной в своих желаниях, таких же мимолётных, как сейчас — когда её тоненький пальчик, обрамлённый таким же тоненьким серебряным колечком в форме неизвестного цветка, просочился в кольцевидную застёжку чёрной водолазки, чтобы чуть расстегнуть и приоткрыть вид на бронзовую кожу. Махровая кофта, найденная в ящике с чьей-то старой одеждой, была нехарактерна её строгому стилю, и Лодж явно понравилось увидеть её в новом амплуа.       — Я актриса, и по-совместительству самый бесполезный человек здесь, а ты… на тонущем корабле таких, как ты, спасают в первую очередь, ты же врач… а там как раз нужна твоя помощь… — она зачем-то придала своему голосу сексуальный оттенок, едва заметно отстранившись, но лишь для того, чтобы установить прямой зрительный контакт. Стерва. Медленно улыбнувшись, темноволосая облизнула губы и чуть наклонила голову. — Подружке твоей плоховато, скоро слезами небось подавится и… не будет у тебя подружки.       — А у тебя хорошо получается складывать слова в бестолковые предложения, вы с Арчибальдом стали бы отличной парой, — дерзость в голосе Тони повлияла незамедлительно.       Вероника в ответ прищурилась, её лицо озарила знакомая ухмылка — она любила провокации. Ещё бы. Стоило ей только подумать о носителе этих тёмных, заманчивых глаз, что забирали её жизнь поздней ночью и возвращали к утру, и о венах подумать на лбу, об этих вздувшихся от напряжения, как в те моменты их близости. О, как ты облажалась. Неустанно повторяя себе, что любишь этот взгляд. Не любишь. Лодж долго боролась, боролась месяцами с этим осознанием — ей просто нравилось играть, как детям нравится, потом перестаёт. Быть кошкой, например, ей в детстве очень нравилось, и эта девичья душа, оставшаяся где-то там же, сохранилась по сей день: она по-кошачьи зашагала к ней, чуть наклонилась и прошептала на ухо, нарочно касаясь его губами:       — Милая, ты о нас позабыла? — её голос был низким, чуть хриплым, как засахаренный мёд, и она сделала паузу, чтобы насладиться бросающей в жар отдачей — эта однозначная реакция не стоила всех денег мира, не имела ценника, как в брендовых магазинах. — Ох, солнечная Испания… феерические карнавалы, танцы, выпивка — всё то, что ты так яро ненавидишь, всё это веселье, сброд похотливых женщин и сладкой доли лишённых мужчин. А тебе нравилось, как я смотрела, ревновала, они же всегда рядом, не отходят, ластятся, такие загорелые и возбуждённые, а потом… мы… все вместе, в том отеле, на той кровати… — в горле у неё пересохло, и эту сухость она почти собралась перебить холодным чаем, но поняла, что выдаст себя. Ну и… сука. Пытаясь скрыть внезапное волнение, Топаз быстро отвела взгляд, однако её собственные ладони, сжавшиеся в кулаки от близости с латиноамериканкой, лишь доказали, что её слова достигли своей цели.       — Не припоминаю, — почти шёпотом произнесла мулатка, пытаясь оставаться такой же невозмутимой. Память у неё феноменальная, особенно это касается… прикасается, гладит, ласкает, ведёт рукой вверх по бёдрам, останавливается между ними и берёт, берёт её полностью, в глубину этих… чувств телесных, и тесных до одури, забытия. — Н-нет, наверное, всё-таки не помню.       Вероника читала этот текст в её зеркальных глазах, как беговую рекламную строчку. Подняв голову и задев кончиком носа её щеку, так, чтобы показалось невзначай, она, довольная своей игрой, вновь ухмыльнулась и прикусила своими блестящими зубами уголок языка. Догадавшись, что нащупала уязвимое место мулатки, глаза актрисы загорелись азартом. Поиграй со мной, ну же, поиграй. Дожидаться ответа на свои мысли, слышные даже в отсутствии звука, она не стала, и властно прильнула ладонью к её паху.       — А я могу помочь освежить твои воспоминания… — завораживающе пролепетала Лодж, надавливая кончиками пальцев в глубину чёрных брюк. Дыхание той сорвалось, стало неровным, пульс участился, жар очень скоро распространился по всему телу, и её взгляд потерялся в смольных волосах, которые она некогда натягивала на кулак и сжимала, тянула к себе. А голос её сладко шептал, каждый раз шептал: — Папочка, — и прозвучало это почти, как угроза, её шепот обжигал подобно яду, что проникает внутрь, отправляя сознание полностью. Всякое слово из её уст звучало, как сладость, и это мучало.       Всего на мгновение Тони замерла, почувствовав давку между своих ног, где Вероника своими наглыми ручонками, массируя и сжимая, уже довела её до пика возбуждения. Чувствуя, как собирается кровь в паху, как пульсируют вены её члена и он наполняется, каменеет, становится видным и очевидным для них, мулатка слегка покрылась потом, стала оглядываться по сторонам и нервничать, выдавая это языком собственного тела. Властность испанки выражалась в каждом её прикосновении, пальцы двигались медленно и уверенно, она ходила по тонкой грани её терпения и наслаждалась, когда видела, что её жертва вот-вот взорвётся от напряжения. Всеми силами Топаз пыталась сохранять самообладание, но её сердце билось так громко, что казалось, его слышали все, кто сидел в гостиной, тело предательски откликалось на каждое её движение, но она не могла позволить Лодж победить её так легко.       Наполнившись решимостью, мулатка встретилась со взглядом коварной девицы, и на этот раз в ней оказалось больше силы воли, чтобы противостоять. Ладони, до этого сжатые в кулаки, теперь расслабились, и она позволила себе дотронуться запястья латиноамериканки, что всё ещё сжимала её член сквозь ткань уже тесных штанов.       — Думаешь, ты одна умеешь играть в эти игры? — голос её был тихим, но полным уверенности. Медленно отведя наманикюренные пальчики в сторону, Топаз наклонилась к её уху, чтобы также, как и она, завораживающе страстно прошептать: — Я могу сделать так, что ты сама будешь просить меня остановиться, — и было ясно видно, как растерялась Лодж, как задрожали её зрачки, когда контрольный взгляд мулатки обратился к ней. И совершенно точно — она не шутила, её слова звучали обещанием вступить в этот поединок, и несомненно в нём победить.       Вероника с трудом удержала на губах свою дерзкую ухмылку. Эта соблазнительная игра по совращению, в которую она втянула Тони, неожиданно обернулась против неё самой — её тело отзывалось на близость с мулаткой, она покрылась мурашками и вдруг осознала, как рушится её контроль. Неожиданная смена ролей заставила её нервничать, но позволить себе показать слабость она не могла, ведь каждое её слово било точно в цель, и Лодж начинала чувствовать, как внутри неё нарастает лёгкая паника. Вопреки всем её ожиданиям, Топаз не только не сломалась, но и решительно приняла вызов.       Первые секунды актриса пыталась сохранять самообладание, однако взгляд мулатки, полный непоколебимости и скрытого желания, заставил её замереть. Безусловно, она знала, что с ней шутки плохи, но Вероника была из тех, кто любит рисковать, и сейчас этот риск ощущался ею острее. Дыхание стало прерывистым, и сердце забилось скорее — Лодж проглотила свои волнения незаметно, как ей показалось.       И тем не менее, этот напряжённый момент внезапно прервался, когда в их зону вожделения и страсти ворвалась обеспокоенная Этель. Как же не вовремя. Впопыхах повариха явно не заметила того, что её появление застало их обеих врасплох. Вероника быстро собралась, отступила назад и постаралась скрыть смятение, пробежавшее по её лицу.       — Ну что вы так долго? — Маггс и доселе не обратила внимания на их напряжённые взгляды, лишь продолжала торопить мулатку, не понимая, что разрушила только-только зарождавшийся поединок. — Эй, ей же плохо! — а им хорошо, и возможно даже к лучшему, если они воздержатся друг от друга на некоторое время, прежде чем лишатся всей одежды в одной из спален этого мрачного дома.       Не отрывая взгляда от актрисы, Тони сдержанно кивнула, затем обернулась туловищем к тяжело дышащей, судя по всему от бега, поварихе, и только после того, как оглядела её с ног до головы, одетую в старый фартук, найденный где-то на кухне и уже использованный сотню раз, наконец, повернулась полностью, и выразила готовность следовать за ней, куда требуется. Лодж, оставаясь на месте, наблюдала за её уходящей фигурой, чувствуя, как сексуальное раздражение и непреодолимое желание продолжить начатое переплетаются в её мыслях. По крайней мере, теперь она точно знала — Топаз изничтожит её этой ночью.

***

      Худощавые руки тряслись неконтролируемо, дыхание становилось мучительно затруднённым и прерывистым. Предметы вокруг неё постепенно теряли чёткость и комната, которую она выбрала для себя, словно окуталась густым туманом. Покрасневшие от слёз глаза потеряли фокус, всё стало расплывчатым и неясным. А страх, что охватил её, сжимал грудную клетку и мешал вдохнуть.       «Я чувствовала, как потерялась в пространстве, не могла сосредоточиться, сориентироваться и понять, что происходит. Мне показалось, что я нахожусь в замкнутой клетке, из которой нет выхода, и этот страх захватил меня ещё сильнее, выворачивал наизнанку мои мысли и чувства. Паника в этот момент была абсолютной и всепоглощающей, она превращала всё вокруг меня в хаос, который я не могла контролировать».       Всё сильнее Шерил чувствовала, как внутренний холод сменяется жаром, её лицо загорелось, на коже выступили капельки пота, и тело от него неприятно слиплось. Сминая свои пламенные волосы острыми ногтями, она ощутила солоноватые струйки, проникшие сквозь губы к языку, и это заставило её содрогнуться от отвращения к себе и стыда. Ведь её паника стала явной для окружающих, а все эти взволнованные взгляды только усиливали внутреннюю тревогу. Непонятно, зачем они стояли рядом с ней, зачем смотрели. Так или иначе, их лица были для неё размыты, они казались ей безликими, словно покрылись пеленой. Некоторые, конечно, пытались помочь, махали полотенцами и говорили, говорили и говорили — всё это ощущалось, как далёкий и приглушенный шум. Блоссом прижалась к собственным коленям, не зная, как смыть с себя этот позор.       «Даже когда все вышли из комнаты после прихода кого-то нового — я не заметила, слышала только тяжёлые шаги возле себя, как всё усмирилось вокруг, но не я. Меня сначала взяли за руки, потом заговорили, но я не слышала, хотя пыталась. Тони Топаз — я её потом смутно узнала — не делала со мной всего того, что делали до неё остальные. Мне нравилось, как от неё пахнет яблоками, свежестью и… одуванчиками. Я не знаю, почему услышала в нотках её парфюма одуванчики, но это успокаивало меня. Я повторяла, как мантру: одуванчики, лёгкие и воздушные одуванчики. И чувствовала себя сумасшедшей, думая о запахе одуванчиков и их носителе, который меня так раздражает».       «Находясь под впечатлением от самой себя, я даже не ощутила, как встала на ноги. Вернее, она подняла меня с этого грязного пола и зачем-то вцепилась в мою челюсть. Внезапно страх сменился непониманием, непонимание сменилось гневом — я ощутила её губы на своих, но не могла сопротивляться. Я очень скоро позабыла о страхе, и вновь обрела власть над своим телом».       Никто не целовал её прежде, Шерил никому этого не позволяла и ей часто приходилось объясняться, почему — она хранила себя, свою честь, своё достоинство, и только для одной, или одного. Поцелуй этот был мягким, как она всегда хотела, но бесчувственным, а его неожиданность мгновенно вывела её из состояния непрекращающейся паники. Почему-то это действо, столь абсурдное и непредсказуемое, проникло сквозь её страх, заставив в моменте забыть обо всём. И очень жаль, что в нехорошем смысле: Блоссом резко отстранилась, осознав, что её ценности опорочили, её лицо исказилось от смеси удивления и ярости. Ладонь стремительно взлетела, разбив тишину комнаты звонкой пощёчиной. Непреодолимая злость вспыхнула в её глазах, загорелась ярким пламенем её рыжих волос и она не посмотрела, что этот поцелуй вернул её в реальность.       — А это… — едва сдерживая боль, Тони посмотрела на неё выражением лица, отражающим, на удивление, абсолютное спокойствие. — Популярный психологический метод, используемый для того, чтобы сбить пациента с толку, сделав что-то, чего он никак не может ожидать, — Топаз ощутила привкус железа кончиком своего языка, и тыльной стороной ладони протёрла разбитую губу, совсем не думая о себе и о том, как немеет часть её лица.       — Ты опорочила меня! — дрожащим голосом взывая её понять, Шерил ощутила, как вот-вот потеряет контроль. Потеряет его снова, но силы выбраться уже не найдёт, не сможет перестать биться в истерике от страха, конечно, она была ужасно напугана, и намного больше, чем остальные. — Убирайся отсюда! — пальцы сжались в кулаки, телом она изогнулась в гневе, что тяжело давил на её плечи, а они опускались, и поднимались с каждым новым вдохом так трудно. Рука инстинктивно потянулась к ближайшему предмету — маленькой стеклянной статуэтке на столе. — Вон! — за считанные секунды миниатюрная вещь, наверняка ручной работы, искусно сделанная кем-то с душой, ударилась о стену с глухим звуком и разлетелась на куски.       Наблюдая за безумием в её глазах, Тони отследила её движения и поняла, что следующая атака неизбежна, и хоть это казалось сумасшествием, она была готова ждать, когда у той иссякнут силы, когда она выместит эмоции на ней и успокоится. Нет, это что-то нездоровое. Блоссом нашла взглядом декоративную подушку, лежащую на кровати, и тут же метнула её в мулатку, направляя к ней впридачу полчищу неутолимого гнева. Психологическая травма? Изливаясь криком, она схватила настольную лампу, но та оказалась слишком уж тяжёлой, руки её задрожали, ноги подкосились, и лампа упала сама по себе, на пол, где разбилась на мелкие осколки и погасла.       «Записать в блокнот: анамнез: агрессия, тревога, страх, отсутствие контроля над собой, импульсивность. Возможные причины: психопатия, нервоз, диссоциативное расстройство, биполярное расстройство, обсессивно-компульсивное нервное расстройство (узнать про последнее у той девчонки)».       — Прекрати, сейчас же! — и даже строгий возглас Топаз, отчеканившей свою просьбу сквозь зубы, её не вменил — она не слышала никого, кроме себя и собственных мыслей, повторяющих одно и то же, подобно сломанной детской куколке с проигрышем единственной фразы из повреждённого плеера. Я тебя люблю. Я тебя ненавижу. А в ушах стоял глухой звук, чем-то походящий на отсутствие сигнала в телевизоре. И она повторяла, тая надежду, что её боль поймут. Боль? Нет, страх.       — Ненавижу тебя! — её звонкий голос прорезался в уши, больно ударяясь в перепонки, и она снова потянулась за чем-то, не в силах перестать ломать.       «Я вновь ощутила, как моё тело перестаёт слушаться, я прекратила думать об этом поцелуе и сосредоточилась на разрушении, невольно. Я ожидала, что встречу замешательство в её глазах, пока она смотрит на это безумие, но я увидела в ней… спокойствие. Невероятно железное спокойствие, с которым она, похоже, анализировала моё состояние и думала, что предпринять, в отличие ото всех, кто бил меня по лицу и обливал водой с ошарашенным видом, как будто у меня приступ эпилепсии или я вовсе умираю. В конце концов, я бы всё равно устала, и это не продлилось бы вечно, но тогда, скорее всего, я бы осталась без сил, чего так не хотелось, когда все вокруг заняты полезным делом, а я… делаю только хуже».       Алебастровые пальцы, такие тонкие и длинные, как принято аристократам, вновь коснулись чего-то, что можно разбить, и на первые её ощущения это было что-то ребристое, похоже снова из стекла — она краем глаза обратила на это внимание. Ваза, искусная, красивая, для сухоцветов. Жалко? Нет. И хрупкое стекло с грохотом разбилось о стену, едва задевая волос, торчащий у виска мулатки, которая вновь, как назло, смогла увернуться, и с трудом удержала равновесие, пока негодование рыжеволосой не вылилось в бесконечные попытки причинить ей сопоставимую боль. Не волновало её и то, сколько времени ей понадобится, чтобы убрать за собой, и смыть позор со своего имени, ведь они — эти узники произошедшего, невесть сколькими неделями или месяцами оставшиеся здесь, с ней, в этом устрашающем каждой своей щепкой, каждым камнем своим, возложенным на фундамент, старинном доме — они будут об этом помнить, и напоминать. Языки людские злы, темны и души их очерствевшие: как совершишь ошибку ты — они изничтожат, а как благое дело — тотчас замолчат. Как бесы. Иногда она вспоминала слова семейного священника, за приходами которого скрывалась её лицемерная семья, и то-ли грехи они с ним так, как грязь отмывали, то-ли помешались на традициях, что будучи самыми настоящими дьяволами, пускали в свою кровавую обитель божьего посланника.       — Ты должна понимать, Шерил, носить фамилию Блоссомов — большая честь и огромная ответственность… а репутация — она так хрупка, так слаба в твоих руках, пока ты ещё в юности, пока ты ещё не в свете людском, не в их разговорах и объективах папарацци… ты должна это удержать — свою похоть, свои ранние влечения… мы не допускаем ошибки, и если вдруг кто-то узнает, или услышит, или даже предположит, что ты запятнала свою честь вне брака — династии конец… это будет наше фиаско, всеми долгожданное падение многовековой империи, позор на нашем роду… твоё тело — храм, повторяй себе это каждый раз, когда надумаешь любовь к очередному её недостойному.       Остриём ножа вырезанные на её сердце слова жестокого, консервативного отца, напомнили ей о пережитой боли, о стольких заглушенных чувствах всем кругом её семьи, о пережитом ужасе тех времён, когда она запиралась в своей комнате и плакала, мечтая о совершеннолетии, чтобы сбежать. Родители запирали её в подвале и держали днями взаперти той страшной темноты сырых стен, закаляя в ней беспрекословное послушание, и у них получилось её запугать, очень хорошо получилось. Настолько, что она боялась наказания даже сейчас, находясь от семьи за тысячи километров, на острове, окружённом бескрайним океаном — именно там, где она должна была быть в безопасности, но нет. Находясь в доме, снаружи которого всё сносило к чертям, она не могла чувствовать себя в порядке.       — Довольно! — повысила голос Тони, почти перекрикивая шум разбивающихся вещей, когда очередной бросок чего-то тяжёлого, вроде торшера, видно, отдался ей болью в запястье, но она продолжила выплёскивать свою ярость наружу с каждой вещью, которую бросала: воспоминания о семье, страхи, исходящие оттуда же и боль, что поселилась в её душе, как на родном месте — слились в одно целое, не давая ей остановиться. На первый взгляд прочное, как сталь, терпение Топаз быстро иссякло — слишком долго она старалась сохранять спокойствие, уклоняясь от нескончаемых предметов, летящих в её сторону.       Всецело ослеплённая гневом, Блоссом не слышала, её ярость перешла границы и подкреплялась чувством незавершённости — боль за боль — ей важно было ответить тем же и закрыть этот выдуманный ею гештальт. Предметы в зоне её досягаемости закончились, но её взгляд успел зацепиться за толстенную книгу внутри открытой тумбочки, в самый раз увесистую для того, чтобы удар уж точно оказался болезненным. Подхватив роман Артура Хэйли «Аэропорт» 1986 года с той быстротой, которую сама от себя не ожидала, рыжеволосая метнула его в том же направлении, что и прежде. И на этот раз ей удалось — книга острым краем прилетела в плечо Топаз, но вместо ответной реакции в виде, может быть, какой-то обиды, она лишь усилила решимость мулатки положить конец беспределу, происходящему в этой небольшой, скромной комнатушке.       Полное безразличие её не устраивало, Шерил разрешила себе передохнуть, не отрывая своего злостного взгляда от объекта её вырастающей ненависти, и несмотря на то, каким тяжёлым было её дыхание, как заболели её помутнённые слезами глаза — её рука потянулась к следующему предмету, но в этот момент Тони, сделав резкий шаг вперёд, крепко схватила её за запястье, остановив на полпути. Предприняв несколько неудачных попыток вырваться, она поняла, что ей не удастся пересилить мулатку — та держала её слишком крепко, вынуждая смотреть ей в глаза.       — Довольно, — твёрдо и безапелляционно отчеканила Топаз, и её голос, наполненный строгостью, всё-таки заставил её поджать губы в смирении. Ища во взгляде напротив толику понимания, она чуть ослабила хватку, вспоминая, как девушка повредила запястье ранее, и в завершение своей просьбы, как подтверждение тому, что её истерика, наконец, закончилась, мулатка попросила чуть тише: — Хватит, — и Блоссом сдалась.       На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием и тиканьем старинных часов. Шерил вглядывалась в смуглое лицо, такое безмятежное, но напряжённое, как будто она была наготове столкнуться с её паникой вновь и также просто одолеть, делать это снова и снова с той лёгкостью, как никто никогда не мог — все пытались её остановить, но она была единственной, кто позволил ей выплеснуть эти эмоции. Вскоре взгляд её наполнился отчаяньем, и осознание происходящего начало до неё доходить, руки задрожали, а поток слёз, до болей на веках удерживаемый ею всё это время, разлился по её щекам.       — Как ты могла… — прошептала Блоссом, теперь её голос был слабым и надломленным.       Испытывая необъяснимое желание проявить нежность, Тони загладила ложбинки её белёсых ладоней и понадеялась, что это успокоит, однако глубина туманного взора карих глаз, покрасневших от бесконтрольно текущих солоноватых капель её внутреннего горя, не показала ей ничего, кроме печали — ни гнева, ни злобы, одна только печаль — долгая и многолетняя обида, с которой она столкнулась.       — Я сделала это, чтобы помочь тебе, Шерил, — тихо, словно боясь её напугать своим тоном, произнесла мулатка, начиная плавно переходить от её рук на плечи массирующими движениями, чувствуя в них остаточное напряжение. — Мы слишком мало друг друга знаем, но я подметила сегодня вечером, как для тебя важна твоя неприкосновенность, поэтому решила, что это… отвлечёт тебя. Извини, но ты была на грани, и я нашла это единственным способом вернуть тебя. Я знаю, что ты злишься, и имеешь полное право, но ты нужна мне здесь, в реальности.       В конце концов, эти слова разрушили невидимую стену между ними, возложенную Блоссом, и она ощутила, как волна усталости накрывает её с головой. Мысли развеялись и ушли в туман сегодняшнего дня, уже подходящего к концу, а её тело ослабло, задрожало от изнеможения, вынуждая опуститься на сильные плечи мулатки с тяжестью всех событий. В какой-то момент Топаз почувствовала, как её сопротивление ослабевает, и ощутила необходимость в объятиях, в правильности которых уверена не была, но руки опередили её собственные размышления о правильном и наоборот, осторожно касаясь тонкой ткани светлой блузки на содрогающейся спине. Наверное, это помогает. Словно теряя последние силы, она, запутавшись в своих же рыжих волосах, уткнулась в бронзовую шею и вздохнула. Но ощутив на выдохе, как нечто сдавливает её изнутри — она вновь разревелась, и теперь каждая слеза казалась ей обжигающей, как воск этих бесчисленных свечей по всему дому.