Жди меня

Карина не соврала — теперь заявки Кавеха на финансирование одобрялись в первую очередь. В дорожную сумку отправляются переносной планшет, стопка писчей бумаги, точильный нож и циркуль. — Надолго? — Хайтам — островок спокойствия в хаосе сборов. Кавеху кажется, что, запусти он Хайтаму сейчас скомканным шариком бумаги в голову, тот и бровью бы не повёл. — Месяц. Может, два, — Кавех пожимает плечами и добавляет, хоть Хайтам и не спрашивал: — Крупный государственный заказ, полноценная больница для жителей пустыни. Благородное дело. — Сколько платят? — Кавех замирает и оторопело смаргивает, словно Хайтам сказал что-то на одном из тех мёртвых ныне языков, которые изучают в Хараватате. — Платят… — эхом отзывается он, чтобы выиграть немного времени, лихорадочно пытаясь отыскать в своей памяти хоть какую-то информацию о финансовой стороне сделки. Он забыл? Или вовсе не знал, согласившись сразу же, как услышал детали? — Благородное дело, — не дождавшись ответа, едко отпускает Хайтам. Едко и безразлично. Кавех чувствует, как медленно закипает внутри, — да какая ему вообще разница? Не Хайтаму же заниматься проектом и получать на руки расчёт. — Читай свою книгу, — огрызается он безыскусно, не найдя способ сделать это более изящно. Потом, конечно, долго будет прокручивать в памяти этот момент, придумывая возможные варианты ответа — колкие, ехидные, способные поставить Хайтама на место и поднять его на смех. Сейчас Хайтам замечает тем же бесцветным голосом, не отрываясь от книги: — Ты забыл бурдюк для воды. Кавех хмурит брови, лезет в сумку почти яростно, чтобы найти бурдюк и потрясти им в воздухе — вот же он, смотри — но находит только планшет, бумагу, точильный нож и циркуль. — Твоя неспособность к рациональному планированию действий даже в краткосрочной перспективе, — шорох перевёрнутой страницы, — приводит к проблемам серьёзным и долгосрочным. До меня дошли сведения, что во время турнира ты упал в обморок в пустыне, отдав всю еду и воду диким животным. Мне казалось, тебе известно о том, что ты плохо переносишь жару. — А знаешь, что ещё я плохо переношу? — Кавех зло щурит глаза, впиваясь глазами в Хайтама. Будь его воля сейчас — вцепился бы зубами. В этот нос, который задирается слишком высоко, в шею, в не прикрытое одеждой плечо. — Кого. — Знаю, — Хайтам не выказывает и толики удивления и всё так же не отрывается от книги. Кавеха это всегда раздражало до крайности — ну не читаешь же ты, когда разговариваешь, будь добр поднять глаза на собеседника! — Ты будешь писать мне письма, — говорит Хайтам как что-то само собой разумеющееся. Как что-то, логически вытекающее из их разговора, — но Кавех готов поклясться, что единственным вытекающим из него следствием мог бы быть какой-нибудь запущенный в Хайтама предмет. Бурдюк, например. Кавех щипает себя за руку и, когда ничего не происходит, просит: — Повтори. — Ты будешь писать мне письма о том, как у тебя дела. Потеря сознания сказалась на твоём слухе? — Да Бездна тебя подери! — взрывается Кавех. — С какой стати ты разговариваешь со мной так? Приказываешь? Кто тебе это разрешил? Кто ты вообще такой? — Я секретарь Академии, — Хайтам наконец отрывается от книги, и Кавех вкладывает в ответный взгляд всё разрывающее изнутри возмущение. — Который хочет проследить за тем, насколько эффективно тратится финансирование. С жизнедеятельностью главного исполнителя проекта это связано напрямую. — Я никогда не писал никаких писем! — гневно взмахивает руками Кавех. — Никогда! Ни в одном из проектов! — Теперь будешь, — отрезает Хайтам и, прежде чем Кавех успевает прожечь своим взглядом ему сетчатку, утыкается в книгу вновь.

* * *

Кавех признаёт — скрепя сердце и разумеется, не вслух — но Хайтам прав в том, что жару он переносит неважно. Большую часть дня он проводит в своём шатре за чертежами, а на месте работ старается держаться исключительно в тени. Бурдюк с водой всегда оттягивает пояс, и Кавех, делая глоток, вспоминает каждый раз о бездна-его-подери-Хайтаме. Посыльные регулярно курсируют между их лагерем и городом, и Кавех игнорирует первый их заход, второй, третий, но ближе к пятому груз обещания, которое он никогда даже не давал, становится слишком тяжёлым. Кто знает, может, от Хайтама в самом деле требуют такое в Академии и, если Кавех так и не отпишется, у него будут неприятности. Кавех готов лично укусить этот слишком высоко задравшийся нос, но доставлять Хайтаму проблемы на работе — не готов. Поздним вечером, когда все уже спят, он устраивается перед деревяным ящиком, что служит ему столом. Долго смотрит в пустой лист бумаги, кусая кончик пера и не зная, как начать. «Дорогой Хайтам!» — Кавех кривится от того, насколько это плохо. «Хайтам!» — уже лучше, но всё ещё как-то… Свеча — запас которых не бесконечен — истекает воском, и в итоге Кавех оставляет первую строку пустой, чтобы вернуться к ней позже. Надо написать что-то язвительное и остроумное, думает Кавех. Такое, чтобы у Хайтама раз и навсегда отпало желание требовать какие-то там письма от светоча Кшахревара. «У меня всё хорошо», — выводит Кавех. — «Комары, правда, заели. Совсем как твоя любовь к бюрократии и сотне ненужных бумажек». Губы Кавеха трогает победная улыбка. «Место строительства выбрано удачное», — продолжает царапать металлический кончик пера. — «Ни песчаных бурь, ни ядовитых насекомых. Пустынники делают отличное вино из красноплодников, я принесу домой бутылку или две». Покрутив перо в руках ещё немного, Кавех решает, что рассказ о его жизнедеятельности, как выразился этот невыносимый сухарь, получился достаточно исчерпывающим. «Пока!» — дописывает он в конце и с такой силой ставит точку в восклицательном знаке, что на бумаге расплывается небольшая клякса. Кавех ахает, но свечи осталось слишком мало, чтобы переписывать набело. Утром его с головой захлёстывает работа, и письмо отправляется к Хайтаму таким, каким получилось, — без приветствия и с украшенным кляксой прощанием. Никакого ответа не приходит. Кавех и не удивлён — этого ведь никогда и не подразумевалось — и немного разочарован. Так не вполне понятно, получил ли его письмо Хайтам и, если да, — прочёл ли. Как бы то ни было, неделю спустя Кавех пишет ещё одно. И через неделю — снова. О том, как местные жители научили их жечь кожуру орехов аджиленах, чтобы отпугивать комаров. О том, что недалеко от лагеря и будущей больницы разведали родник — будет постоянный источник питьевой воды. О том, что, производя замеры на местности, Кавех нашёл в песке старую, выбеленную солнцем монету. «Оставил себе на удачу», — рассказывает он вникуда. Первое письмо, куцее и неловкое, состояло из нескольких предложений. Последнее — расползлось уже на пару абзацев. «И две бутылки вина припас до отъезда. Отъезд, кстати, через три дня — мы закончили с подготовительными работами, и пока я здесь больше не нужен». Кавех фыркает себе под нос. Пустыня надоела до чёртиков, а от мыслей о горячей ванне и отсутствии песка в одежде и волосах он готов прямо сейчас замурлыкать как довольный кот. «Так что жди меня!» — пишет в конце Кавех вместо обычного «пока!»: настроение у него самое что ни на есть замечательное. Он понемногу собирает вещи, отправляя в сумку то, от чего пользы в ближайшие дни не будет, — циркуль и вино из красноплодников. Три дня вязко тянутся, словно патока, — Кавех изнывает от безделья, прячется в тени, рассматривает смуглость своей загоревшей кожи на фоне белой рубахи. Тем больше его удивление, когда вернувшийся из города посыльный разыскивает Кавеха и суёт ему в руки письмо. Кавех недоверчиво приподнимает бровь. Написать его мог бы только один человек, но сейчас? С чего бы? Он вскрывает конверт с гербом Академии и разворачивает аккуратно сложенный лист бумаги. Долго смотрит на него, будто вновь споткнулся о мёртвый язык Хараватата, а потом качает головой. Кавеху, наверное, никогда не понять, что происходит в голове у Хайтама, но на душе вдруг становится спокойно, тепло и легко, и отчитывать Хайтама за эту эпистолярную бюрократию по возвращении — Кавех уже заготовил речь, насмешливую и саркастичную, — больше не хочется. В середине листа аккуратным почерком единственное слово: «Жду».