Леви хочет жить

Проснулся Леви свежим и отдохнувшим. Съел шакшуку, обнял маму. Папа еще спал: устал за неделю. – Мам, я хочу сегодня с Дашей погулять, можно? – спросил Леви у Сары. – Ну-таки что за разговор, ты же взрослый человек! – улыбнулась мать. – Звони ей. Номер знаешь? – Знаю. Парень достал альбом, подошел к телефону и набрал номер Аркадия Игнатьевича. – Да? – Это Леви. Даша, хочешь погулять, в кино сходить? – О, Леви, привет, дорогой. Конечно. Садись на трамвай и приезжай ко мне. Третий этаж, квартира 50. – Хорошо, я у мамы денег на кино попрошу. Хочешь цветов тебе куплю? Мама стояла рядом и улыбалась: наконец-то у сыночка есть девушка! – Нет, мой хороший, мне нужен только ты. «Даша» готова к приему гостей! Одевайся и выходи, а пока едешь – я полежу в ванне. – Хорошо, Даш, пока! Леви положил трубку. Мама понимающе улыбалась. Она дала ему денег на кино и еду. – Надень что-то красивое, рубашку, например, – предложила она. – Галстук в черно-белую полоску, который я тебе на день рождения дарила? У тебя есть отличная рубашка цвета свежей травы, надень ее! И брючки! Леви послушался Сару и оделся так, как она задумала. Перед этим он тщательно помылся и причесался. Выглядеть стал… солидно. Прямо для свидания. Нашел отцовские духи и побрызгался втайне от спящего Иосифа. Надел легкую куртку, носки, легкие ботинки, попрощался с мамой и побежал к лифтам. Как же медленно едет лифт… Двери открылись, Леви сиганул за них и вылетел из дома, открыв входную дверь. Надо, чтобы не было сильного ветра, а то волосы разлохматятся… Но ветер был, и вскоре приличная прическа пропала. Леви посмотрелся в зеркало на остановке – и остался недоволен. Эх, расчески рядом нет! Трамвай не шел долго, второй маршрут ходил нечасто. Парень стоял в растерянности на остановке один. Наконец, трамвай пришел, распахнул двери, и Леви влетел в него, сел на свободное место, заплатил за проезд и поехал. Он примерно знал, где выходить, но запоздало подумал, что не спросил Аркадия Игнатьевича, в какую сторону ему идти после того, как он выйдет. А! К центру. Вот нужное направление. Как же медленно они едут… Пражская, 13… Идти до нее еще нужно, но немного. Угловой сталинский дом, третий этаж… А квартира? Какой номер? Придется стучаться во все двери… Сколько там квартир на этаже? Неизвестно… Или ему уже говорили, но парень забыл? Черт подери, какой ужас! А если он простоит в подъезде один? А! Ему же сказали, что вроде пятидесятая! Оставалось надеяться, что Леви запомнил правильно. Телефонов, которые можно было бы таскать с собой, в Тимьянск массово не завезли, ими владели только бандиты или богачи, что часто означало одно и то же. У отца, кстати, тоже был сотовый, но он сломался и до сих пор в ремонте, а там не знают, что с ним делать: знания еще до Тимьянска не дошли. Иосиф злится – а ему в ответ пожимают плечами: не умеем, только телевизоры да магнитофоны с транзисторами чиним. На улице почти растаял снег, небольшие кучи его были по краям дороги и в темных дворах. Ничего, в середине марта грянет двадцать градусов – все растает! И зацветут верба и камелия, лавр. Аромат будет необыкновенный, коль принюхаешься. Катайся на велике по городу сколько влезет! Леви вздохнул. Сосало под ложечкой, слегка дрожали руки. Он пытался отвлечься какими-то сторонними рассуждениями, но не мог. Сегодня его задницу ждет сюрприз… Страшно… Но неистовая страсть к этому человеку пересиливала страх. Да, его трахнут, черт возьми! И он будет от этого счастлив. Переступит эту лиминальную черту. И будет наконец-то не сосунком, а взрослым мужчиной. Как бы не пропустить остановку… Парень спросил у старой кондукторши, где ему лучше выйти, та порекомендовала одну из остановок. Парень дождался, когда трамвай раскроет двери, и тут же выскочил из него, пошел быстрым шагом по направлению к центру. Он шел как раз по Пражской улице, но был еще тридцать первый дом. Он топал и топал к своей цели; мимо пролетело три велосипедиста. Почему он не взял велик? Нет, он бы заблудился. Второй трамвай надежнее. Наконец, вот он – тринадцатый дом. Леви, задыхаясь от волнения, набрал на домофоне цифру «50» и стал ждать. Он услышал в трубке знакомый до боли голос: – Это Леви? – Я. – Да, проходи. Дверь открылась, и парень просочился внутрь. Дом был старинным, в нем не особенно приятно пахло старческими квартирами. Просторная лестница вела на третий этаж, где уже ждала распахнутая дверь. Хозяин отсутствовал, поэтому Леви зашел сам. Вскоре балетмейстер появился. – Бегал на кухню проверять, как там паста поживает с курицей. О чем договорились – то и приготовил, – весело сказал Аркадий Игнатьевич. – А ты проходи, только у меня малость не убрано, не обращай внимания. И на собаку – тоже. Полезет целоваться – лучше его прогнать: не отвяжется. Пекинес Кори, радостно тявкая, понесся к Леви, тот потрепал его по ушам. Леви прошел в гостиную, пес потрусил за ним. Он облизал парню руки и громко, заливисто залаял. Из кухни выглянул балетмейстер и прикрикнул на собаку: – Кори, а ну прекрати лаять! Это неприлично! Гройсман смеялся от души, глядя на отношения собаки и хозяина. Хозяин, кстати, был в белоснежном халате. Наконец он позвал Леви на кухню, где уже был накрыт стол. Они уселись и стали поедать пасту. Вкусно! Парень ел с аппетитом. – Ну что, как первый день дома? – спросил мадам у гостя. – Это не описать! – восторженно ответил Леви. – Тишина – вот что поражает, она такая, что аж оглохнуть можно! В больнице – вопли, крики, все ходят туда-сюда, в палате полно народу, а здесь… спишь один! Это восхитительно! Мама наготовила мои любимые блюда, я объелся! Кстати, кое-что от передачки осталось, даже много что: буду всю эту неделю доедать. А вы как? – Ой, да что я! – отмахнулся балетмейстер. – Сижу дома один, с собакой. Общаться не с кем, кроме тебя. – Я очень скучал. – И я. Я совсем не могу быть один. Мне объятия нужны, поцелуи, тепло рядом, тактильность… Но я так за всю жизнь и не нашел себе того, кого смог бы объявить парой навеки. – Может, это буду я? – с надеждой спросил Леви. – Вполне, мой хороший. Сегодня проверю свою реакцию на тебя. Если я почувствую себя как дома, как в раю, как это было в моих отношениях с книгоиздателем – все, ты будешь моим навсегда. Ну, или надолго. Никто не знает, что может случиться. Пока не думай об этом. Сегодня – наш с тобой день. Хочешь вина? – Хочу. Аркадий Игнатьевич поднялся со стула, достал початую бутылку и налил Леви рюмочку. Тот опрокинул ее в себя и заел пастой. – Мама не узнает, – подмигнул мужчина. Он налил еще, они чокнулись. Леви улыбнулся. Они доели пасту и переместились в гостиную. Балетмейстер закурил тонкую сигаретку, развалившись на диване, а Леви сел напротив – на кресло. Он разглядывал комнату. Антикварный сервант украшал гостиную, торшер, закрытый красной тканью, большая «стенка» занимала почти всю комнату, а в спальне виднелась ширма с рисунком в виде журавлей. Леви задержал взгляд на «стенке». – «Стенку» рассматриваешь? Да, наследие прошлых жильцов. Выкинул бы – но жалко. Крепкая, хорошо сделана. Куча всего в ней помещается. Я, кстати, ткани и реквизит на свои позирования приношу сам. Вот, взгляни. Мужчина встал с диванчика, потушил сигарету и открыл одну из дверок шкафа «стенки». Он достал очень красивую, как бы матовую черную ткань и хрустальный шар. У Леви открылся рот. – Вау! – выдохнул он. – Да, это японский шелк. А шар соседка отдала. Держу его в руке, когда возлежу на этой ткани. Иногда бывает сложно долго лежать, но ребята старательно меня рисуют и иногда довольно быстро. Было время – я зарабатывал много денег в театре. Тогда и купил на особом рынке этот шелк, устилал им постель. Теперь застилаю стол перед мольбертами. Нравится? – Очень! Балетмейстер убрал ткань и шар в шкаф. Включил какую-то пластинку с приятным женским голосом. Женщина постоянно пела слова «More than twist in my sobriety». – Ну что, ты наелся? Отдохнул? Пойдешь ко мне? Леви вскочил с кресла и налетел на мужчину с объятиями. Тот прижал парня к себе и стал перебирать лохматые волосы. – Я пытался расчесаться, но ветер все разнес… – слегка виновато пробубнил парень в грудь мужчине. – Давай я тебя расчешу. Пойдем в спальню. Они переместились в спальню. Аркадий Игнатьевич достал гребень, которым расчесывался сам, и попытался привести волосы Леви в божеский вид. Потом подвел парня к зеркалу. – Ну как? Красавчик? – шутливо спросил мужчина. Он держал руки на плечах парня и слегка массажировал. – Да, м-мне н-нравится, – заикаясь, пробормотал Леви. Он страшно волновался. Сердце билось, словно сломанный мотор. – Да что ж ты так переживаешь, я же тебя не съем, – заворковал балетмейстер. – Я буду тебя медленно раздевать, подготовлю… Ты боли боишься? Скажи мне… – Наверное, – пробормотал парень. Он был весь красный, как свекла. И ему было еще более стыдно за то, что он стыдился. Замкнутый круг. – Чтобы не было больно – надо расслабиться, а я сделаю все для этого. Я лишал мальчиков девственности не раз и не два. Никто не плакал от боли, в отличие от меня в юношестве с тем старым козлом. Доверься мне. Леви стало спокойнее. Он потянул губы для поцелуя – и получил его. Медленный, осторожный поцелуй с поглаживанием пальцами тонкой юношеской шеи. Большие пальцы касались ушей, потом скул, потом зарывались в волосы. Они сели на кровать, мужчина тихонько снял полосатый галстук и впился губами в шею Леви. Тот ощущал себя на седьмом небе: наконец-то они уединились без страха обнаружения, в безопасности! Его вечная любовь рядом! Никто не в силах им помешать! Ну и что, что страшно в первый раз, его обещали лелеять, как маленького ребенка. Мужчина прижал парня к себе и поглаживал по спине, целуя в губы. Леви обнимал его за шею, совсем позабыв, что боится. Он осмелел и пересел так, чтобы быть лицом к лицу с балетмейстером. Тот потихоньку начал вытаскивать рубашку цвета свежей травы из штанов. Гройсман перебирал длинные светлые волосы, вдыхая аромат шампуня, от которого сходил с ума. Потом он снова ощутил губы мужчины на шее, отчего чуть не застонал. Он дышал ртом, хватал им воздух. А что же дальше? Сейчас так хорошо, так хочется прижаться к взрослому голому телу и ощутить себя взрослым тоже… Стояк уже упирался в брюки, было даже неприятно. Словно читая мысли, балетмейстер расстегнул ширинку на брюках, и Леви стало легче. Брюки словно сами не хотели сидеть на хозяине и упали, как только они встали с кровати. Леви лег, Аркадий Игнатьевич – рядом, он уже расстегивал рубашку, по одной пуговке в минуту, нежно целуя каждый сантиметр показывающейся из-под ткани кожи. Какая тут Даша?! Она сама, небось, девственница. И в итоге у них бы ничего не получилось: Леви не знал бы, куда вставлять, а Даша была бы сухой и боялась повреждения своего гимена. Обидно было бы обоим. Лучше, когда кто-то знающий обучает, кто-то понимающий делает приятно. Наконец, пуговицы кончились, и Леви стащил с себя рубашку. Он был в одних трусах и носках. Балетмейстер стащил с себя халат, под которым был абсолютно голым. Леви стеснялся на него смотреть. Он снял носки. А в темноте палаты с этим всем было легче… Как он сейчас оголится перед мужчиной? При свете дня? Леви лег на бок и обнял себя за плечи. Он уже жалел, что приехал. В доме не было холодно, но его почему-то слегка морозило. От страха, наверное. – Почему ты отвернулся от меня? – ласково спросил мадам. – Иди ко мне, мой маленький котенок. Ты разве не этого хотел? Леви пришлось повернуться – и его крепко прижали к себе. Леви ощутил прикосновение чужой кожи к своей. Это взбудоражило его настолько, что уже стали мешать и трусы. Балетмейстер аккуратно их стащил и сразу положил руку на член. – Я хотел сначала сделать тебе массаж, но ты так возбужден, что тебе уже больно, я прав? – Д-да… – Давай тогда немного тебя поласкаю, а потом уже массаж. Пальцы нежно открыли головку, поплыли вниз, Леви открыл рот и шумно вздохнул. Медленно ходили пальцы вверх-вниз, сладко мучали, прослеживали каждый бугорок. Чтобы смущения было меньше, мужчина стал целовать парня в губы, в шею, в ключицы… Так… бережно, словно с чем-то дорогим… Леви едва сдерживался, чтобы не кончить быстро, за что потом будет стыдно. Но рука стала двигаться быстрее, а потом снова замедлилась. Леви уже стонал, он согрелся, больше не морозило. И как только рука снова стала двигаться быстрее – парень излился, вскрикнув. Все-таки большая разница: или ты себе дрочишь, или дрочат тебе. Последнее во много раз приятнее. – Ох, как я хочу уже тебя трахнуть… – мечтательно протянул Аркадий Игнатьевич. – Но я обещал массаж, поэтому сейчас сбегаю за маслом и вернусь. Леви залез под одеяло, чтобы не сверкать наготой. Балетмейстер ходил по дому в неглиже и ему было пофиг ровно на все. Появился в дверях с бутылочкой массажного масла, подошел к кровати. Леви заметил, что он собрал волосы в хвост. Видимо, чтобы не мешали. – Вылезай, котенок. Что я там не видел? Леви, сгорая со стыда, вылез из-под одеяла и лег на живот. – Ах, какой же ты все-таки хрупкий, надо быть осторожнее, чтобы не сделать больно. Я кстати мог бы быть профессиональным массажистом, но как-то не хочется мять жирных теток. Леви промычал что-то в подушку – и тут же почувствовал, как на спину капает что-то теплое. Мужчина размазал масло по всей спине легким движением и стал проминать каждый участок спины. Леви расслабился так, что чуть не заснул. Потом влажные от масла руки переместились на ягодицы, на ляжки, на икры, и наконец на стопы. Так долго и так восхитительно… Мадам размял и руки, до каждого пальца. Он незаметно надел презерватив, обильно смазал его и приготовился к хитрости. – Привстань, мне надо поправить одеяло под тобой: ты елозишь, а оно мнется. Леви встал раком, но поправлять никто ничего не собирался: его схватили и плавно вошли, парень почти не почувствовал боли. Ощущение было… необычным, словно какаешь, но наоборот. Приятно? Нет. Но балетмейстер уже двигался в Леви, тяжело дыша и временами впиваясь тому в шею. Не так уж больно, кстати. И проникновение не сильно болезненно, и плакать не хочется, как и обещал мужчина. Секрет в расслаблении, наверное… Леви привыкал к ощущению чужого члена в своей заднице. Сюрприз удался, конечно. Балетмейстер слегка поменял ракурс – и парень ощутил укол удовольствия где-то внутри. Рука мужчины прикоснулась к его члену и снова стала ласкать. Как он только держится на одной руке? Ну, он должен быть сильным, все же вертел эту балерину Любу Подгайную в почти акробатических номерах. Сила, видимо, никуда не делась. Уколы удовольствия внутри стали все чаще, и в совокупности с движениями изящной руки на члене дарили незабываемые ощущения. По щекам Леви потекли слезы, он стонал, как распутная девка. Иногда из груди парня вырывалось «Господи» или какое-нибудь ругательство. А Аркадий Игнатьевич ощущал, что скоро кончит, но намеренно продлевал половой акт, чтобы подарить Леви больше удовольствия. Леви кончил с воплем, которого испугался сам. Его укусили в плечо и кончили следом. Стало спокойно, как в лесу у озера. Член покинул тело парня, тот перевернулся на спину, переводя дух. Рядом с ним лежал тот самый мужчина, которого Леви любил, и он тоже пытался отдышаться, но быстро привел дыхание в норму, снял презерватив и положил на тумбочку. – О, моя звездочка, иди ко мне поближе, ляг на плечо… Леви подчинился, и его стиснули в объятиях, начали целовать в макушку и водить губами по волосам, а рукой – гладить ягодицы. Мир сузился до двух человек, которые любили друг друга, они оба видели только армаду звезд на небе, которая уносила к неведомым землям, и нагие тела друг друга, лежащие на песке. – Ну что, вы ощущаете себя так, как хотели? – дрожащим голосом спросил Гройсман с надеждой. – Думаю, что да. Все, теперь ты – мой. Мои чувства стали однозначными. Леви был вне себя от радости и тоже стал в благодарность поглаживать партнера, но по спине, дыша тому в ключицы. Его голову подняли и поцеловали в губы, долго, маняще, как целуют влюбленные. Внезапно Леви пришла в голову мысль: – А какие фильмы сейчас идут в кино? Мне нужно хорошо наврать матери, – сказал он. – Скажи, что ходили на «Побег из Шоушенка». Его крутят в модном у молодежи кинотеатре «Лидер мнений». Ну, или на «Криминальное чтиво», которое тоже там крутят уже давно. Я все разузнал, чтобы ты был убедителен перед матерью. Сара ее зовут? Ну вот, Сара ничего не узнает. Там вход 18+, но вам с Дашей и так по восемнадцать. Еду там продают, скажешь, что купил Даше чипсов, шоколадку или что там еще. Да, в этом кинотеатре показывают и эротику, но поздно ночью. – Хорошо, спасибо вам. – Может, поспишь пару часов? Или хочешь еще? – Хочу… Пожалуйста, сделайте это еще раз! – взмолился парень. – Тогда тебе придется немного подождать, пока я приду в себя. Ты тоже будешь сейчас не готов. Так работает мужской организм. Пока просто полежим в тишине. – Понял. Они лежали, обнявшись, балетмейстер взял парня за руку и водил большим пальцем по костяшкам. Леви заплакал, уткнувшись в шею мужчины. – Ну, ты чего, мой хороший? – Просто во мне так сильно… Я так скучал… Со мной никогда еще такого не было… – Эх, первая любовь – она всегда такая. Я вспомнил, как влюблялся в некоторых своих наставников, кое-какие из них меня трахали. Но такого взрыва чувств, как у тебя, у меня не было, я был всегда сдержан и защищал свои границы. Ну, кроме того козла… Ради роли… Ладно, не будем об этом. После него были наставники, о которых я уже сказал, они заботились обо мне. Я познал, что такое страсть, запретная и глубокая страсть между мужчинами. Ну, и с коллегами развлекались на квартире у Пети Коростылева. Помнишь, я рассказывал? – Помню. – Ну вот. А козел получил свое: его потом уволили. Не за секс, нет. За взятки. Некоторые приезжие богатые балерины давали ему денег, чтобы получить главную роль. Да, так ценилось это. И наш второй Тимьянский театр когда-то был очень модным, в него приезжали из Москвы да из Петербурга. Наши постановки отличались оригинальностью и одновременно простотой. Был один режиссер, Николай Николаевич Важнецкий, он ставил очень странные пьесы. Мы с коллегами ходили на них постоянно, если не было тренировок, ну или после них. Бывало, что актеры играли полуголыми или произносили бранные слова со сцены. Многие зрители плевались и уходили, но ценители оставались. Андеграунд – вот какое слово было в ходу. Сейчас Важнецкий в Москве, ставит там спектакли. Бросил нас… Без него театр как-то скурвился. Поэтому я даже туда не заглядываю, тем более, что мне нельзя. Меня же во всех театрах Тимьянска знают. И не с хорошей стороны… Тяжело жить без искусства, но я не смог бы вытерпеть их взгляды… На выставки я хожу иногда, если приезжают из столицы. Скандал, конечно, разошелся и по Москве с Питером, но уже утих: много лет прошло, про меня все забыли, кроме тимьянских. Эти как шакала прогонят. – Ну и хорошо, что вас все забыли – улыбнулся Леви, утыкаясь носом в шею балетмейстера. Тот поглаживал парня по спине и целовал в лоб и макушку. – Поедем в мае в Москву на спектакли? – внезапно предложил Аркадий Игнатьевич. – На выходные, пару дней. Скажи, что заночуешь у Даши. Деньги у меня на билеты есть. – О, давайте! – с энтузиазмом кивнул Леви. – Но поверит ли мама? – Маме скажем, что вы забурились у Даши всем коллективом. Вас сколько друзей? Компания? – Сейчас посчитаю… Мирослава, Даша, Никита, Аля (но она не пойдет)… И вроде все. Ну или мы ее вытащим. – Это та самая изнасилованная студентка? – Да, скандал на всю область. Она стала в бога верить, по церквям мотаться, только о церкви и говорит. Мама говорит, что она прожила тяжелый опыт, поэтому имела право чокнуться. Ну, про «чокнуться» – это я добавил. – Ха-ха, хорошо. Ну, значит вас четверо будет. Скажи маме, что будете играть в игры и ночевать в спальных мешках, а днем – загорать во дворе: будет жара под тридцать, а то и больше. Или вот еще что: у Даши или у кого еще есть дача? – У Никиты точно есть. – Скажи, что вы едете на дачу к Никите. – А если мои предки попросят номер домашнего телефона? – М-да, это трудность… Тогда встреться с ним и поговори. Скажи, что тебе нужно в Москву с одним человеком, но родители не должны знать. Скажи ему полуправду. Пусть он придет к вам в гости и заберет тебя. Потом вы отойдете на какое-то расстояние от твоего дома – и расстанетесь, а ты поедешь ко мне. – Понял. Я очень хочу посмотреть Москву! – На Красной Площади побываем, по выставкам походим, а вечером – на спектакли. Как раз поймаем спектакль Важнецкого. Ты увидишь и узнаешь, что такое андеграунд. Его вкус безупречен. Мои наставники не поняли бы, но я стараюсь быть поближе к молодежи, которая теперь только и ходит на его спектакли. Мои наставники не называли его спектакли искусством. Но искусство многогранно, у него есть внутренние правила, а если ты их красиво нарушаешь – тебе могут и рукоплескать. Главное – знать меру. Умело шокировать – это фишка Николая Николаевича. А твои родители должны понимать, что ты совершеннолетний и имеешь право путешествовать где хочешь. – А если они попросят адрес дачи? – Тьфу! Тогда скажи, что вы с однокурсниками едете в Москву на экскурсию. Накопили денег на поезд – и поедете все вместе. Проще пареной репы, как говорится. Сотовых у них нет, отследить вас невозможно. У мамы придется просить деньги на поезд. Так что ты заплатишь за себя, у тебя обеспеченная семья. Я бы мог заплатить за тебя, но тогда куда девать твои деньги, что даст мама Сара? Так что попросишь у нее на поезд. – Хорошо. Длинный пушистый хвост разметался по подушке, балетмейстер позевывал, но старался сдерживаться: еще же «второй акт». Они общались больше часа. – Можем еще раз, я готов. Только хитростью теперь тебя не взять, – покачал головой мадам. – Придется потерпеть меня немного. Обещаю минимизировать твои страдания. – Ничего, я могу, – улыбнулся Леви. – Тогда иди ко мне. Леви залез на балетмейстера и сам поцеловал его, тот продолжил поцелуй, прижимая парня к себе. Изящная рука оглаживала ягодицы, пересчитывала позвонки. Аркадий Игнатьевич перевернул любовника, смазал пальцы и направил их ему в анус, чтобы размять, иначе – никак. Теперь такого расслабления, как в первый раз, нет, а значит нужно еще лучше подготовить, чтобы колечко мышц впустило член. Леви было неприятно, но он терпел. Он интуитивно понимал, для чего это делается. Мужчина плавно двигал пальцами, целуя парня в копчик. Он надел новый презерватив и смазал его хорошенько, чтобы скользило. Член входил тяжеловато, но все же уместился в Леви. Парень сморщился и закусил губу. Начались фрикции, это было очень неприятно, но в один момент Леви снова ощутил укол удовольствия где-то внутри, и стало приятнее. Балетмейстер старался кончить быстрее, чтобы не продлевать неприятные ощущения, но тогда ему нужно было и двигаться интенсивнее, что принесло бы его партнеру боль. Может, доставать до простаты чаще? Он приноровился и стал двигаться только в ту сторону, Леви стал стонать: смесь боли и удовольствия будоражила сознание, превращала его в кашу или лаву. Да, в горячую, сияющую лаву, что змеилась меж камней. Тонуть в ней, захлебываясь, протягивая руки к антрацитовому небу, прося дождя… Анус стал горячим, остудить бы как-нибудь… – М-мне б-больно, горячо, – заныл Гройсман. – Тогда ты дашь мне в рот, потерпишь? – Ага... Член покинул зад Леви, тот с благодарностью вздохнул, но теперь его вынудили сесть на колени и засунули половой орган в рот. Рвотный рефлекс был ужасен, но Леви терпел. Наконец, балетмейстер кончил, вытащил член изо рта парня, снял презерватив, ушел, чтобы выкинуть оба (этот и с прошлого раза), а парень лег на кровать, уже не укрываясь: все смущение как рукой сняло. Из соседней комнаты послышалось заливистое тявканье Кори и замечание с укоризной в сторону пса. Мужчина вернулся, упал рядом с Гройсманом и затискал его, как кота. Поцеловал в ухо, в шею, в ключицы, в живот… – Мое, никому не отдам, мой рахат-лукум, – насмешливо повторял Аркадий Игнатьевич. – Ой, – внезапно добавил он, – я же за весь день тебе не отсосал! Исправляюсь. Он спустился к члену парня и начал целовать и облизывать бедро с внутренней стороны. Это неожиданно оказалось так приятно, что парень и без минета уже застонал. Потом мужчина вобрал член в рот и задвигал головой, иногда спускаясь к яичкам. Он делал это так круто, что парень опять прослезился и вскрикивал, хотел взять своего инопланетного взрослого любовника за волосы, но помнил, как получил за это замечание в третьей палате Тимьянской областной психиатрической больницы. Он сминал одеяло пальцами, вертел головой, и наконец кончил с воплем, которого, опять же, сам испугался. Он на такое способен? Ну и ну… Вечерело. В окно спальни слегка била ветка лавра. Сталинка стояла и не представляла, что в ней могло случиться такое. Вперед, по широкой лестнице, наверх, в объятия взрослого мужчины… и остаться там навсегда, просто переехать… – Может быть, рассказать все родителям и переехать к вам? – с надеждой спросил Леви, когда они уже оделись и сидели в гостиной. – Сложно тебе что-то вразумительное на это ответить, – задумчиво произнес мадам. – Я привык жить один. – Но вам же скучно, вы же сами говорили! – горячо возразил парень. – Только вы и собака! – А вещи твои я куда дену? У меня своих полно. А спать ты где будешь? Со мной нельзя, я сплю один. Диваны у меня не раскладываются, тебе будет неудобно. Будешь просто приезжать ко мне на целый день. Кстати, ты проголодался? Можем доесть пасту, там еще немного осталось. – Давайте! Они переместились на кухню и стали ужинать. Хотелось жить с ним, быть с ним каждый день рядом, ощущать запах волос, носом – трепет жилки на шее… Леви думал, что он сошел с ума еще сильнее, чем раньше, только теперь роль инопланетянина со стеклянными мышцами и сине-зелеными ребрами играл балетмейстер. Только рук у него не шесть было, а две, как у обычного человека. Но он все равно – небожитель. Чувства Леви лились через край, он с ужасом представлял, что скоро настанет пора уходить. И смотреть в глаза матери после всего этого… После вранья… После того, как его трахал взрослый мужчина… – Леви, ты как-то погрустнел, или мне кажется? – обеспокоенно спросил балетмейстер. – Я не хочу домой, смотреть в глаза маме… Леви расплакался. Тогда Аркадий Игнатьевич встал из-за стола, подхватил парня на руки и понес в гостиную, уложил там на диванчик и сел рядом. – Давай вот что: расскажи мне самую ужасную версию того, что произойдет дома, если мама все узнает. Леви задумался. – Она расскажет папе. – А папа – что? – Он убьет меня! Он бывает очень жестоким, в детстве он бил меня ремнем. Одного его тихого голоса хватало, чтобы я дрожал от страха. Другим людям он не кажется таким, сейчас он не такой, но мало ли что может с ним случиться, узнав он, что… что… – Что? Леви всхлипнул. – Что я связался со взрослым мужчиной! – А если бы это был сверстник, тебе бы только щелбан дали? – со смехом спросил мадам. – Мне от этого не лучше! – капризно сказал парень. – Ладно, извини. Ты не уверен, что можешь хранить свою сексуальную жизнь в тайне? Ты так привязан к матери? – Не хочу говорить… Мне стыдно! – взвыл Леви. – Мама любит тебя, я уверен. Но тебе уже восемнадцать, ты совершеннолетний. Ты можешь делать все, что не запрещено законом. Да, если твой отец консервативен, ему лучше не знать. Мама проговорится? – Она всегда хранила мои секреты, насколько я помню… – Ну так и расскажи ей. Пусть для твоего папы я буду Дашей – для мамы я – это я. – Но я же наврал ей сегодня! – Ну так извинись. Скажи, что боялся ее реакции. Уверен, она обнимет тебя и скажет не переживать. – Как у вас все просто! – проворчал парень. – У нас довольно консервативная семья. Мама и отец ходят в церковь, я с ними тоже ходил, но сейчас уже не буду. И с раввином знакомиться не хочу. Мне нужны только вы! М-мне даже д-друзья не нужны! Нет, я ей не расскажу. – Твое дело. Будешь мучиться – всегда можешь позвонить мне. Спроси: «Даша, как дела?» и я все пойму. Я буду говорить тебе что-то успокаивающее. Звони, когда родителей нет дома – тогда можно вообще говорить свободно. Сейчас успокойся и не плачь. Если хорошо хранить секрет – он останется секретом. – Куда мне девать эти деньги? Парень показал кошелек. – Оставь у меня, я куплю на них что-нибудь вкусненькое на следующий раз. Или оставь часть, а на другую купи себе что-нибудь сладенькое и ешь по дороге. Недалеко от моего дома, ближе к центру, есть огромный киоск мороженого, купи себе здоровенное эскимо. Только на рубашку не накапай – больно красивый цвет. Леви вздохнул и положил голову на колени мадам. Тот перебирал русые волосы, заводил их за ухо, оглаживал от лба и до затылка. – Эх, Леви Иосифович, натворили мы делов… – шутливо посетовал мужчина. – Это лучшее, что со мной было за восемнадцать лет, – признался парень. – А поездка в Израиль? Ты же был в Израиле? Ну не мог не быть! – Да, вы угадали, я там был в десятилетнем возрасте, но все помню так, будто это было вчера, а не восемь лет назад. Там очень жарко, еле передвигал ногами на улице, пот заливал глаза и уши. Но да, там красиво. Чувствуешь, что это страна, где должен жить еврейский народ. – А я хочу в Вену, может быть в Париж, все на балеты. Посмотреть, как танцуют артисты высочайшего класса. Тимьянск – грязное беличье дупло по сравнению с этими странами. – Скажете тоже! Беличье дупло! Оба рассмеялись. На часах было шесть вечера с четвертью. Аркадий Игнатьевич напомнил Леви о времени. – Думаете мне пора уходить? – заметно погрустнев, спросил парень. – Мне тоже нужно время на раздумья до того, как я лягу в постель, иначе мысли не дадут уснуть. Давай я тебя провожу. – Поцелуйте меня в последний раз! Пожалуйста! – Да пожалуйста. Иди ко мне. Леви обнял балетмейстера, тот засосал его так, как это делают перед прощанием. Он точно дал мужчине напиться – в этом Леви не сомневался. И сам был переполнен счастьем первой любви. Надо ж так, по уши! Леви не думал, что он на такое способен. И ладно б если это была девчонка… а его взасос целует почти пятидесятилетний безумно красивый мужик с длинной гривой. Вот какими путями, бывает, идет человек, вот что иногда дает бог в качестве награды за страдания и лишения. Пути Господни неисповедимы. Поцелуй прекратился, но они все еще касались друг друга губами. Мадам провел большим пальцем по нижней губе парня, быстро поцеловал его снова и отпустил одеваться. Леви кое-как оделся и вышел из квартиры балетмейстера в полной тишине, обволакивающей уютным одеялом. Он услышал, как мужчина закрывает дверь на ключ. Все, свидание закончено. Но какое! Даше и не снилась такая феерия ощущений и чувств, когда ты – весь как оголенный нерв, чувствуешь любое прикосновение, дуновение ветра из окна, постукивание лавровой веточки по твоей спине, она будто целует тебя, но потом ты выходишь из состояния грезы и видишь любовника, который, как лавр, статен и полон жизни. И дарит любовь такому замухрышке, как Леви. Неужели это и правда его выбор – любить Леви? Он не притворяется влюбленным? И могут ли люди за сорок влюбляться? Несмотря на все эти мысли, парень гордился тем, что лишился девственности. Некоторые и в тридцать девственники, если не умеют знакомиться. Здесь же знакомство произошло само собой. Да, не в том месте, где может быть романтика, но все же произошло. Парень чувствовал азарт, когда ходил в третью палату, это подстегивало и возбуждало еще больше. Но они никак не смогли бы достичь пика удовольствия, не встретившись в безопасном месте. Они в безопасности, никто не знает… и мама знать не будет. Пусть думает, что у сыночка есть девушка. Да! Леви не скажет, несмотря на советы Аркадия Игнатьевича. Парень шел на трамвай в приподнятом настроении, несмотря на то, что свидание закончилось. Да и трамвай приехал неожиданно быстро, парень заскочил в него, заплатил за проезд и тронулся в дорогу до дома. Считай с одиннадцати до шести с четвертью… семь часов с четвертью они были вместе. Это не так уж и мало, правда? Окно рядом с парнем было открыто, оттуда было слышно шум уличной драки. Но Леви не при чем, Леви просто любит… Он не делает ничего зазорного, он – не преступник! А кто преступник – так это Никита. Леви помнил, как Даша жаловалась на него, мол, от него все страдают. Теперь они вдруг вместе! Какого черта?! Неужели он вернул деньги Мирославе, помирился с Сашей Савиным?.. Леви приехал домой. Его встречали мама и папа. – Мася был на свидании! – вспыхнула мать. Леви даже застеснялся такого отчасти неуместного восторга Сары. Она обняла сына, чуть не сдавила в объятиях. – Поздравляю, сынок, – сказал Иосиф и пожал сыну руку. Иосиф тоже радовался тому, что его сын уже взрослый и водит девочек на свидания. Они сели ужинать. На ужин Сара приготовила медовый цимес и иерусалимскую смесь – на выбор. Они с отцом вдвоем умяли цимес, Леви осталась иерусалимская смесь, которую он тоже очень любил. – Ну что, как прошло свидание? Фильм понравился? На какой ходили? – забросала вопросами Сара. – На «Побег из Шоушенка», – ответил Леви. – Я угостил ее едой, мы съели еще по мороженому. Мы ходили в кинотеатр «Лидер мнений». – Побег из тюрьмы, я полагаю? Да, там обычно такое и показывают, – фыркнул отец. – Но нам с Дашей по восемнадцать, имеем право, – проворчал в ответ парень. – Фильм классный, я бы еще раз сходил. – Хорошо, что вам понравилось! – попыталась наладить обстановку мать. – Теперь когда увидитесь? «Так… в воскресенье позирование, в среду – тоже… а надоедать не хочется…» – Не знаю, – пожал плечами Леви. – У них занятия. Попробую позвонить в четверг. – Ну что ж, четверг так четверг, – улыбнулась Сара. И внезапно: – Пойдем, сынок, поговорим. В твою комнату. По спине Леви пробежала холодная дрожь. Отец отправился к себе читать книгу, а Леви с матерью зашли в комнату парня. Последний заметил, что его альбомы лежат не там, где он их оставил. – Сыночек, это кто? – обеспокоенно спросила мама, показывая на десятки портретов Аркадия Игнатьевича. У парня бешено забилось сердце. – Ну… это наш препод, Антон Геннадьевич, – попытался соврать Леви. – А почему он… полуголый? Леви захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю. На заднем фоне слегка поднялась настольная лампа, чуть выше – тетради. – Потому, что я представил, как бы рисовал его с натуры. Это полезно для художника. – Почему именно он? – У него необычная прическа, – заставил себя улыбнуться Леви. – Любой художник любит интересные типажи. Мать была задумчива, но, похоже, поверила.