Леви хочет жить

В мае стало очень жарко. Тимьянцы обливались потом, но все же были привычны к такой погоде, поэтому не унывали. Леви наконец выпросил у родителей путевку в Москву, раньше не получалось. Даша, говорил он, очень хочет в Третьяковку, а еще в столице есть много других мест, которые стоит посетить. Аркадий Игнатьевич ждал долго: ему было невтерпеж поехать, но родители Леви все его не отпускали. Двое молодых людей, как они думали, могут затеряться в огромной Москве. «Дашины родители обещали все оплатить», – вдохновенно врал Леви. Мать удивлялась, но сын сказал ей, что семья девушки тоже довольно обеспеченная. Наконец, утром десятого мая 1994 года Леви сложил чемодан и собрался на вокзал, где должен был увидеться с балетмейстером, помахал родителям рукой. Сара как всегда сунула сыну презервативы, сказав «развлекайся, масечка». Парень вышел из дома и сел на двадцать девятый автобус до вокзала. Открыто обнимать Аркадия Игнатьевича было страшновато: мало ли какие гопники собирались на вокзале в этот день. Поэтому, когда оба высмотрели друг друга в толпе, сдержанно поздоровались и направились в зал ожидания. Леви был как на иголках: Москва, Москва! Театры, музеи, выставки! Красная площадь! ВДНХ! Патриаршие пруды! Царицыно! Ох, сколько всего предстоит увидеть! «Где мы будем жить?» – однажды спросил Леви, когда лежал головой на коленях мужчины, курящего уже вторую сигарету. «Пятизвездочный отель не обещаю, но найдем местечко, – выдохнув дым, ответил тот. – Снимем квартирку у моего знакомого, того самого Пети Коростылева; он сейчас уже не выступает, устроился работать в книжный магазин. Буду рад в том числе увидеть своего бывшего коллегу: столько лет прошло… Да, я ему звонил, сказал, что приеду не один. Он был пьяный, сначала послал меня на хер, но потом перезвонил и согласился “ради дружбы”». Леви было тревожно: Аркадий Игнатьевич еще в клинике рассказывал, что они с этим Коростылевым спали в их «зеленые» годы. Но мужчина заверил парня, что со взрослыми ему не интересно. Тем более с сорокавосьмилетним мужиком, каким являлся и он сам. Петька, говорил мадам, сдает пять больших квартир, живет с шиком, работать устроился от скуки. Но бывшего коллегу и любовника согласился поселить с большой скидкой. «А он спросил, с кем именно вы приедете?» – боязливо пробормотал Гройсман. «Тьфу! Ты о нем переживаешь? Чепуха! Я тебе не изменю, только не с ним, я его никогда не любил. Да, я сказал, что у меня есть любовник, которого я везу на ежедневный променад и ежедневный секс в столицу. Он сказал “угу” и стряс с меня всего тысячу рублей в день. – Балетмейстер снова выдохнул дым и потушил сигарету. – Он дуралей каких поискать. Будет приставать, пригласит напиться – пошлю в жопу. Скажу, что у меня есть молодой жених». Жених. Леви чуть не задохнулся от этого простого слова. Его что, любят… так? Это же не балабольство? Леви с трясущимися коленями спросил о Володе Янчевском, памятуя о совете Кости. «Володя? Ты и к нему ревнуешь? Все с ним кончено и давно. Да, он меня посещал в тюрьме, но я уже остыл к нему. Честно, мой хороший. Не надо, а то будешь как Петька, а он – дуралей, ты помнишь. Он меня к каждому столбу ревновал, сцены устраивал, а я терпел, ведь любовник из него был обалденный. Ладно, не буду тебя травмировать своим прошлым, оно на то и прошлое, что от него остались лишь осколки». Тогда Леви поверил и успокоился окончательно. Он оделся в тонкую голубую рубашку с жемчужными пуговичками и короткими рукавами (чтобы не было так жарко), джинсы и удобные для долгой ходьбы кроссовки. Аркадий Игнатьевич был тоже в кроссовках, джинсах и рубашке – забавное совпадение. Но у мужчины рубашка была кремовая, с кружевом, которое он пришил сам к воротнику. Также на мадам был галстук в полоску, но не торжественный, скорее, слегка праздничный. Они сидели и ждали поезда. Ехать нужно было сутки с небольшим, они купили билеты в плацкартный вагон. Точно должны были быть соседи, поэтому с объятиями и поцелуями нужно потерпеть до самой Москвы. Наконец, поезд приехал, почти весь вокзал загрузился в него: все в столицу едут. Мадам и Леви нашли свое купе. Там пока было пусто, но надеяться на уединение не пришлось: тут же ворвались женщина с мужчиной и грудным ребенком. Леви и мадам спали на верхних полках, чтоб подешевле, а эти – на нижних. Поезд тронулся, вызвав у Леви ощущение восторга. Ребенок, как только мать села на полку, тут же заорал. «О, господи», – вздохнули раздраженно мужчина и парень. Акустическая пытка продолжалась два часа. Мать и так, и эдак пыталась успокоить малыша, но он кричал и не реагировал ни на игрушки, ни на бутылочку с молоком. Наконец, мамаша сунула соску ему в рот, и наступила долгожданная тишина, нарушаемая лишь стуком колес. Еще через два часа мужик достал курицу в фольге, и они с женой принялись ее поедать. Леви тоже достал из рюкзака бутерброды, поделился ими с Аркадием Игнатьевичем (они договорились, что мужчина возьмет морс, а парень – бутерброды). Сара еще напекла пирожков с капустой, парень приберег их до вечера и завтрашнего дня. Еду из вагона-ресторана мужчина парню есть не рекомендовал: мало ли, отравишься. «Что мы будем делать в Москве?» – спрашивал Леви, когда они с мужчиной сидели в гостиной на Пражской и поедали пирожные. «Первый день? Третьяковская галерея для начала, Красная площадь, потом поедем на Патрики – посмотрим на воду, на людей, потом еще на какую-нибудь выставку. Ты же выпросишь у родителей неделю?» «Выпрошу, обязательно!» – с горящими глазами обещал парень. «Ну и хорошо. Еще на балет сходим в Большой театр, но уже на четвертый день. Билеты дорогущие, но Петя для нас дешевые достать обещал, у него там связи есть», – поведал балетмейстер и глотнул вина. Леви, слегка потрясываясь от движения поезда, смотрел в потолок и размышлял о том, что же они увидят. Балетмейстер был в Москве с гастролями не раз, а вот он, Леви, едет впервые. Хорошо, когда есть проводник: метро, говорят, там ужасно запутанное. И люди добрее, чем в Тимьянске. За гопниками приглядывают милиционеры, в отличие от провинциального Тимьянска. Здесь всем на всех плевать, а вот в Москве, наверное, все дружные, богатые и счастливые. И бандитов там, наверное, никто не крышует, они не стреляются посреди бела дня. В Москве должно быть чисто и красиво, много детей, парков и фонтанов. Леви обернулся на балетмейстера – тот читал какую-то книгу. Парень тоже запасся книгой – Сара дала Ефремова. Леви нравилась фантастика, он читал ее с удовольствием. Стругацкие и Ефремов – самое то. Парень обожал «Пикник на обочине», но «Туманность Андромеды» Ефремова – больше. Он залез рукой в рюкзак и достал книгу, лег на живот и погрузился в чтение. Он брался за Ефремова лет в двенадцать в последний раз – совсем уж забыл, что там было в сюжете. А еще у парня в рюкзаке был Даниил Хармс – новый для него автор. Не Островским и Солженицыным едиными. Такая тишина настораживала, казалась затишьем перед бурей. Леви свесился с полки – и увидел, что ребенок спит. Слава богу! Аркадий Игнатьевич начитался и решил вздремнуть. Он распустил волосы, слегка расстегнул рубашку. Волосы были повсюду, но он, видимо, к ним привык. Мужчина вытянул руку, согнул в локте и лег на нее, тяжело вздохнув. На секунду он открыл глаза и увидел, что Леви на него пялится. Тогда он провел пальцем по губе и послал парню воздушный поцелуй, тот улыбнулся и проделал то же самое. Леви проснулся лицом в книгу, когда уже было темно. Он что, заснул пока читал? Соседи были настроены поболтать, балетмейстер сидел с ними внизу и называл себя Олегом Антоновичем Ракитиным. – Вы, значит, писатель, – с расстановкой произнес мужик. – Что пишете? – Реализм, о своем городе, о городских легендах, – врал Аркадий Игнатьевич. – А вы давно в Тимьянске живете? – Года три, недоль, – хрустя солеными огурцами, сказала женщина. – Я Лена. Работала на заводе в Краснодаре, а потом ушла бухгалтером в Тимьянск. – А я Леня, таксую, – поведал мужик. – Почто в Московию собрались? – Гулять, я там ни разу не был, – снова соврал балетмейстер. – Мой сын тоже. Да, Лева? Леви спустился с полки и присел рядом со своим «отцом». – Ну да, – пробормотал парень. – Я Москву только по картинкам видел. – А мы к моему брату, у него дочь замуж выходит, – сказал Леня и тоже захрустел огурцами. – Хотите огурчиков? Лена сама закатывала. – Не откажемся, – улыбнулся Аркадий Игнатьевич. Они с Леви съели по три огурчика. Парень достал пирожки и тоже угостил соседей. Пирожков, кстати, было очень много, поэтому хватило бы всем и на завтра еще оставалось. – А вот вы как к перестройке относитесь? К развалу Союза? – вдруг спросил Леня у соседей. – С радостью. В Союзе меня бы не напечатали, – пожал плечами «писатель». – Почему же? – Сталина высмеиваю в другой своей книге, – сказал балетмейстер. – Нехорошо Сталина высмеивать, он – вождь народов! – прогудел Леня. – А ты хоть, пацан, не как отец? Леви не знал, что сказать, чтобы всем угодить. – Ну-у… – протянул он. – Мне пофиг. Я книжки читать люблю. Леня фыркнул: – Книжки! Вот вам, молодежи, на все пофиг. А в СССР цены снижали! Сейчас что творится… Было-то бесплатное жилье и образование! Уверяю, пройдет лет десять – везде все платным станет! За воздух платить будем! – Ладно, давайте не о насущном, – примирил всех балетмейстер. – Как вы относитесь к религии? – Атеисты мы, – прогудел Леня. – Да, Лена? Лена покраснела. Она скрывала от мужа, что ходит в церковь. – Ну да, – выдавила из себя она. – Мы, наверное, не определившиеся, – пробормотал Леви. – Нос у тебя еврейский, а у твоего папки – нет. Как так? – спросила Лена у Гройсмана. – Так я по маме, – нашелся Леви. – А что маму с собой не взяли? – Она в больнице, отпустила нас с богом, – сказал парень. – Чем хоть болеет, если не секрет? – Воспалением легких, – тоже нашелся Аркадий Игнатьевич. – Бедная Леечка… Она у меня красавица. И болезнь выдержит. Сказала нам с сыном, чтобы развлекались, а не тратили все свое время на нее и жалость к ней. Врачи говорят – все будет хорошо. Соседи покачали головами, еще поговорили немного, доели ужин и легли спать. Леви и Аркадий Игнатьевич тоже разбрелись по своим полкам. Парню не спалось, ведь он уже выспался. Книгу не почитаешь: темно. Поезд шуршал колесами, похрапывала Лена под Леви. Пахло фольгой от курицы, огурцами, колбасой. И – очень тонко – духами Аркадия Игнатьевича. Парень ловил носом этот запах, представляя себя в объятиях своего мастера. «А ты, значит, Маргарита?» – смеясь, спрашивал балетмейстер. «Вроде того», – тоже смеялся Леви. «Давай я тебя порисую обнаженным, я когда-то хотел». Леви застеснялся. «Может, не надо?» «Твои родители уж точно не увидят этих работ, чего ты боишься?» «Просто не хочу», – упрямо продолжил Гройсман. «Ну хорошо, как хочешь», – мягко сказал балетмейстер. Он посадил Леви на колени, повернул к себе лицом и поцеловал, зарываясь пальцами в лохматые волосы. Точнее, уже причесанные: мужчина всегда расчесывал парня, когда тот был у него в гостях. Большой палец ходил по шее, остальные – по затылку.  Сейчас Леви представлял, как они наконец-то приедут, погуляют, вернутся в съемную квартиру и останутся наедине. В Третьяковку, конечно, хотелось, но быть рядом с любимым мастером – больше. Да, они вдвоем будут гулять по Москве, а потом займутся любовью, все как полагается. И так каждый день целых семь дней! И не надо ждать субботы: мастер будет рядом круглые сутки. Встречаться раз в неделю, а иногда два – очень мало. Внутри себя Леви говорил спасибо Аркадию Игнатьевичу за эту поездку, за возможность уехать прочь из Тимьянска, прочь от воспоминаний. Парень проворочался какое-то время, а потом заснул. Разбудил его какой-то сильный толчок: поезд остановился где-то на полустанке, но до Москвы, как он узнал от соседей, была еще пара-тройка часов. Леви чуть не свалился с полки, схватившись за нее всеми руками и ногами. Он посмотрел на полку балетмейстера – тот развалился как ребенок и спал с открытым ртом, волосы свешивались вниз. Леви прыснул, но тихо, чтобы никто не слышал. Пушкой не разбудишь! Он проголодался, растормошил своего мастера и попросил дать ему морсу. Тот нехотя проснулся, но морсу дал. Леви сел на нижнюю полку, где агукал ребенок и вовсю завтракали Леня и Лена. Он открутил крышечку бутылки, глотнул, стал уплетать пирожки с капустой. Солнце настойчиво светило в окно вагона, становилось жарковато. Леви поскорей управился с пирожками и снова залез к себе: общаться он не хотел, а солнце било по глазам. Он повалялся немного, а потом открыл книгу. Прошел примерно час с момента начала чтения. Балетмейстер, похоже, снова заснул, что-то забормотал во сне, всхрапнул и повернулся спиной к Леви. Парень хихикнул, намуслил палец и перелистнул страницу. Он впервые видел, как мужчина спит, это было уморительно. Может, поэтому он и не хочет, чтобы любовники спали с ним в одной кровати?.. Наконец, они приехали. Леня и Лена горячо попрощались с соседями и покинули купе в спешке. – Мастер! Мастер! – стал тормошить Леви вновь. – Чего? Леви, дай поспать… – Приехали! Все вон уже вышли, один вы спите! – Ой, и правда… Оба засмеялись. Аркадий Игнатьевич наскоро проверил вещи, чтобы ничего не забыть, подхватил Леви, и они оба выбрались из поезда. Вокзал был таким красивым и большим, что парень невольно засмотрелся, словно это и есть основная достопримечательность столицы. Но мужчина повертел головой, а затем потащил его за собой к какому-то странно одетому человеку, который стоял в толпе и вертел головой. – Петька! – Аркаша? Ты, что ли?! Они обнялись. Петька был кудряв, с сигаретой в зубах, в рваных джинсах и майке-алкоголичке, на которую была наброшена женская блузка. Волосы у него были короткими, в отличие от старого друга, но стать и фигуру было не отнять: такой же красавчик. – Я думал, вы на час раньше приедете – вот и ошиваюсь здесь. Ты неплохо сохранился! – Ты тоже, старая колода! Оба мужчины расхохотались. Леви стеснительно жался к Аркадию Игнатьевичу. – А это – твой? – указал Коростылев пальцем на парня. – Мой, – с гордостью продемонстрировал мадам. – Ты и волосы сохранил! – с восторгом продолжал Петька, не обращая внимания на Леви. – А я налысо вообще побрился, вот – отросло. – С кем-то из наших общаешься? – спросил Аркадий Игнатьевич. – Нет и не хочу. – Почему? – Да я с человечками поинтереснее общаюсь: с писателями, актерами, режиссерами… Меня вон в сериале сняли, правда роль маленькая, но все равно уже что-то. Балет осточертел уже давно, пошло оно все на хер. Даже в Большой хожу крайне редко. Зато на встречи с писателями и актерами – постоянно. Я там фотограф и просто узнаваемое лицо. У меня фотик – закачаешься, «Горизонт!» – Деньги с квартир такие поднял? – улыбнулся мадам. – Ну, можно и так сказать. – Коростылев выдохнул дым. – Иногда приторговываю чем-нибудь. В книжном работаю. Недавно издали «Мы» Замятина, «Чевенгур» и «Котлован» Платонова. Хорошие книги, сам читал. Продам по скидке 50%. – Деловая колбаса, – с доброй усмешкой сказал Аркадий Игнатьевич. – Поехали в кафе, я вас накормлю с дороги, – предложил Коростылев. – Поехали! Они направились в «ПирОГИ» на Большой Дмитровке. Коростылев поздоровался с публикой, которая его в целом хорошо знала, представил своего бывшего коллегу, назвав только имя, а потом сразу заказал борща, пирогов и водки. Мадам сначала отнекивался, но потом все же согласился выпить. – Водку пьешь? – спросил Петька у Леви. – М-мне н-нельзя, – промямлил парень. – Ну твое дело. Давай бахнем, Аркаша, за встречу! – Петька поднял рюмку. – А давай! Они чокнулись и выпили. Раздобревший от водки Коростылев не закрывал рта: столько всего нужно было рассказать! Он болтал два часа.  –…а потом этот мудила сдох, и мы с ребятами собрались и закатили вечеринку в нашу честь. Он же не только тебя… Ну, ты помнишь. Многих из нас. Вспомнили наши оргии (без козла стало так свободно, словно он своим существованием нам жить мешал, даже если жил далеко), вспомнили тренировки, как болели ноги, а потом – задницы! Особенно твоя! Аркадий Игнатьевич заржал, Петька ему вторил. – А нас не подслушивают? – дернув за рукав любовника, спросил Леви. – Ой, здесь таких, как мы, добрая половина, – осклабился Петька. – Не боись, пацан. И что же тебя так привлекло в моем приятеле? Он тебе в отцы годится! – Ну… – Леви было дискомфортно находиться рядом с болтливым до неприличия Коростылевым, он не мог сказать ничего внятного. – Просто он очень добрый. – Аркаша, слышал? Ты добрый, – хохотнул Петька, отправив в рот ложку борща со сметаной. – Мы с ним в психиатрической больнице познакомились, – рассказал за Леви Аркадий Игнатьевич. – Я с психозом, он с психозом. Я – шизик, и он – тоже. Родственные души, так сказать. – А, понял, – кивнул Петька. – И что же вы делали в больнице? – Терпели ужасное обращение, Леви вообще связывали, – посетовал мадам. – Пациенты дали мне погоняло – «мадам». Тьфу, быдло. Туда лучше не попадать. – А, так тебя Леви зовут? Чего ж не представился? – подмигнул Коростылев. – Он стесняется, – пояснил за Леви его любовник. – Понятно. А фамилия? – Нафига тебе его фамилия? – Просто так. Еврей? – Да, я еврей, – не без гордости сказал Гройсман. – И по маме, и по отцу. – Лет-то сколько? Шестнадцать? Аркашка любит таких… – Восемнадцать, – с обидой в голосе произнес Леви. – А, ну тогда уже можно все, правда? Кроме водки! Совсем-совсем не даешь ему? – Тебе-то что? Ну, пили немного вина, – эротично сказал балетмейстер. – Понял. Вы если что простите меня за наглость: когда выпью – становлюсь полным кретином. Ты студент? – обратился он к Леви. – На математико-механическом учусь, – пояснил парень. – И еще заканчивал художественную школу. – Крутой перец, – хохотнул Петька. – Аркашку рисовал голым? – Тьфу на тебя, придурок! – фыркнул со смешком в голосе балетмейстер. – Нет, он рисовал меня одетым. – Фу, как скучно! – проворчал со смешком Коростылев. Они принялись за остывшие пироги. Пироги оказались безумно вкусными: были и с рыбой, и с капустой, и с ягодами. – За чей счет такой банкет? – спросил балетмейстер. – За мой, конечно! – ответил Петька. Они с Аркадием Игнатьевичем снова чокнулись. – После обеда располагайтесь на квартире, я вызову такси: ехать далеко. В метро я вас не пущу сегодня: заблудитесь. – Привыкать же как-то надо! – резонно заметил Леви. – Да, парень, надо. Но сегодня праздничный день для меня, так что я готов раскошелиться. Мы с Аркашей не виделись… сколько лет мы не виделись? – Получается, с момента, когда труппа распалась, а это был… – Семидесятый. Двадцать четыре года! – Пиздец! – воскликнул Петька. – Тебе сорок восемь? – Ага. – И мне! Помнишь, как мелкими познакомились? У тебя с пуантами что-то было, я дал тебе свои запасные. Ты мне их все не возвращал, а потом мое терпение лопнуло, и на тренировке я толкнул тебя, ты упал на колени и заплакал. Мне стало стыдно, и я подарил тебе эти чертовы пуанты. Помнишь? – Помню, – хихикнул Аркадий Игнатьевич. – А труппа-то из-за чего распалась? Я первым ушел, словно чувствовал… а потом уже и вы потянулись… – Ты уже понял причину. Ребята не захотели работать под началом нового балетмейстера Брюсова. И ты его тоже ненавидел, помнишь? Один лучше другого, мать их… Он нас оскорблял постоянно… – А-а-а, косолапые бляди! Вспомнил! – И тупые животные. И ублюдки конченные. И пидорасы. И тормоза. Все помню. Убил бы гада! – Я тогда тоже хотел его придушить. – А прикинь, он тоже сдох! – хлопнул в ладоши уже весьма пьяный Петька. – Да ладно?! – удивился мадам. – Ну и скатертью дорожка. От чего сдох-то? – От рака простаты. – Ну и поделом, говна кусок. Выпили, закусили пирогом с рыбой. Леви жевал ягодный пирог и чувствовал себя максимально неловко. Он чувствовал себя лишним. Когда уже этот дурацкий Петька вызовет такси и отпустит их? Наконец, час настал, бывшие коллеги распрощались, обняли друг друга (Леви стало не по себе), Коростылев усадил гостей в такси, завернул им оставшихся пирогов, отдал ключи и пошел обратно в кафе – еще выпить. Парень был грустным, даже новые виды его не радовали. Аркадий Игнатьевич обещал не пить со старым другом – но все же выпил! Обманул! Хотелось плакать. Они обнялись… Между ними что-то осталось… От этой мысли сводило живот. Они зашли в дом, сели в лифт. Аркадий Игнатьевич обеспокоенно и ласково положил руку на щеку и подбородок любовника.  – Ты что, моя радость, что с тобой? Опять ревнуешь? – Вы с ним обнялись! Между вами что-то осталось! – некрасиво громко выпалил Леви. – Мы обнялись как старые приятели, виды объятий бывают разные. Может, он меня до сих пор любит, но мне все равно на него, ведь у меня есть ты. Давай так: я тебе докажу, что люблю тебя, сразу же как только мы доедем до квартиры, примем душ и отдохнем с дороги. А потом уже Третьяковка и Красная площадь. Добро? – Ладно, – сказал парень. Они вошли в квартиру, заперлись, сняли обувь. Леви сразу же отправился умыться, а потом разглядывать жилье. На стенах висели неизвестные ему картины, такие он видел впервые. – Что это за художники? Где-то видел, но не помню… – чтоб уж не быть совсем бескультурным, спросил он у балетмейстера, когда тот зашел в комнату. – О, это наив. Пиросмани, Леонов. Петька любит наивную живопись, у него в каждой квартире такие картины висят. Еще вижу Гончарову, авангардистку. Владимира Яковлева еще вижу вон там, ближе к зеркалу. Хорошие картины, да? – Да, любопытно, – признался Гройсман. Рука нежно легла на плечо. – Иди в душ, а потом я. В Москве было ужасно жарко, как в Тимьянске, поэтому Леви, достав из чемодана принадлежности для мытья, с удовольствием помылся и остудил пылающее тело. «Аномальная погода», – услышал он с соседнего столика, когда они с мадам сидели в кафе. Может, на этой неделе все же будет похолоднее?.. Леви вытерся, обмотал полотенце вокруг талии и уступил ванную балетмейстеру. Тот тоже с удовольствием встал под душ, помыл даже волосы. Он собрал их в шишку; с волос капало, но это ничего: высохнут. Он оделся в любимый белый халатик, который взял с собой, и, взяв за руку Леви, повел его в спальню. Опустил парня на кровать, лег сам, притянул его к себе и поцеловал. Изящная рука ласкала слегка еще влажную спину парня, который уже был на седьмом небе от счастья, забыв о ревности. Он поглаживал мужчину в ответ, обожал это делать, обожал чувствовать его тело рядом, тонул в его светлой коже и – когда распустит – в светлых волосах. Да он весь светится, он же такой теплый, он – единственный… зачем эта ревность… Губы спускались все ниже, сначала немного поласкав соски, потом – живот, потом – долго – внутреннюю сторону бедра, заставляя парня дрожать, и наконец вобрали в себя член. Леви вскрикивал, хватался за одеяло – и кончил за три минуты. Это не было проблемой: просто ласкали столь активно и умело, что нельзя было продержаться дольше. Отдышавшись, выученным движением Леви встал на карачки, но балетмейстер остановил его. – Давай в другой позе сегодня. Мы уже так делали. Повернись ко мне лицом. Леви повернулся, лег на спину, от смущения закрыл глаза, но руки раскинул свободно, не ожидая ничего плохого. А как же он в первый раз боялся! И страшно не было, и больно почти не было. У страха глаза велики, – правильно говорят. А Аркадий Игнатьевич надел презерватив и смазал его, навис над Леви. С его волос капнула вода прямо в глаз парню, он машинально протер глаз рукой. Потом почувствовал пальцы в своей заднице, а губы – на шее. Потом балетмейстер засосал Леви, обеими руками держа за голову. Мужчина закинул ноги парня себе на плечи и стал протискиваться внутрь, потом начал медленно, с чувством двигаться. У Леви жгло, но он старался привыкать: давно у них не было. В этот раз – впервые – он открыл глаза и смотрел своему мастеру в лицо, которое было так соблазнительно, что хотелось нарисовать его, запечатлеть навсегда. Быть Маргаритой в таком случае – не так странно. В паре же всегда кто-то сильнее, мужественней. Но красивое и женственное лицо Аркадия Игнатьевича, дающее ему сходство с ангелом, какими их изображают в древних фолиантах, говорило о том, что мужество совершенно не во внешности, оно глубоко внутри и принимает подчас самые необычные формы. Оно в движениях, в жестах. Изящество скрывает в себе внутреннюю силу. С каждым уколом удовольствия внутри становилось все более отчаянно горячо. Не было заметно ни тиканья часов, ни пенья птиц за окном, ни приглушенного шума улицы. Было только одно обостренное чувство, ощущение ввинчивания цветов в тело, капель с волос, какого-то пения в ушах (или это были стоны обоих), танца таких далеких людей, которые стали близкими благодаря безумному стечению обстоятельств. Леви никогда бы не познакомился с мадам вне больницы, он даже не обратил бы на него особого внимания. Ну, красивый мужчина, бывает. Награда за конфеты – вот что привязало его подспудно, незаметно. Те минеты в третьей палате украдкой, чтобы никто не проснулся, не выдал, не наказал. Он слегка самовлюблен, он знает, что красив, что люди ведутся на его прелесть, пусть даже ему почти пятьдесят. Он с гордостью несет ее, эту свою красоту, пряча под ней образованность и любовь к искусству. И так отчаянно хорошо с ним, так безрассудно и прекрасно, что сознание сжимается до точки, плывет вне мира, тает, как часы на картине Дали. Мадам закусывает губу и двигается быстрее, Леви понимает, что он скоро кончит. Лицо балетмейстера в этот момент похоже на лик, на что-то наполовину видимое, на что-то, скрытое и прячущееся за дверью, ключа к которой не существует. Этот лик живет только секундами, он – не маска, а вывернутая наизнанку природа. Парень вцепляется в плечи мужчины, тот порывисто целует его, продолжает толчки, а потом кончает, резко запрокинув голову и обдав себя же брызгами воды, оставшейся на волосах, его стон долгий, эротичный, такой же вид искусства, как и он сам. Даже стонет он красиво… Только спит как дурачок. Леви улыбнулся, вспомнив поезд. Балетмейстер лег рядом, парень залез на него и обнял всеми конечностями. Он получал тепло, чувство безопасности. Мужчина расплел свою шишку, и мокрые волосы расположились на подушке. Он подумал, что их надо посушить феном, благо он заметил его в ванной. Еще и расчесывать минут десять. Будет ли время посетить все, что они оставили на этот день? Будет, конечно. Но нужно торопиться. «Ладно, – подумал мадам, – пусть немного полежит, а потом придется спихнуть». Он гладил свою Маргариту по спине, по ягодицам, рисовал пальцами абстрактные картины, извивающиеся линиями. Леви хотел спать, но помнил, что сегодня еще прогулка, поэтому сдерживал зевок. Но все же он, проклятый, вышел, Леви перекатился на подушку. – Спать хочешь? Придем с прогулки – ляжешь. Кровать одна, придется как-то ужиться со мной. – Да я с радостью! – вспыхнул парень. – Вы… так спите смешно… Леви прыснул, не сдержался. – Увидел все-таки! – будто журя, сказал балетмейстер. – Да, я сплю как идиот. Да, именно поэтому никто в мою постель на ночь не ляжет. Но ты, видимо, исключение. Ты – первый, с кем я буду спать вместе после того, кто мне сказал обо мне. Представляешь? Я буду бороться с комплексом. Леви был на седьмом небе от счастья. Неужели, среди всех его многочисленных юных любовников, он – особенный? Слово «жених» больше не казалось бредом, парень бы вышел замуж за Аркадия Игнатьевича, если бы в их стране это было возможно. Он замечтался и не заметил, как задремал, пока его мастер одевался, сушил волосы и расчесывался. Потом мужчина растормошил парня, сказав: «Пора двигаться». Леви очнулся от дремоты с тем неприятным ощущением, какое возникает если только-только засыпал – а тебя разбудили, но послушно встал, оделся. Они вышли из квартиры, оставив в ней и ласку, и использованный презерватив, и шутки про сон, и спокойствие, которое вернется, как только они приедут обратно. Они направились в метро, минуя стихийные рынки, балетмейстер долго искал нужную ветку и взял Леви за руку, чтоб тот не потерялся. Народу было – страсть. Все куда-то спешили, смеялись студентки, дети катались на самокатах, кто-то ругался по телефону. Мобильники, как понял Леви, здесь были у большего количества людей, чем в Тимьянске. Некоторые люди доставали их прямо в вагоне и звонили. Парень впервые ехал в метро. В Тимьянске не было даже одной захудалой веточки, только автобусы да трамваи. Как быстро они неслись! На автобусе надо час ехать, а тут – минут за пятнадцать-двадцать! Они пересели на другую ветку – и вышли неподалеку от Красной площади. – Давай сначала покажу тебе площадь, а потом пойдем в Третьяковку, – предложил Аркадий Игнатьевич. – Дойдем пешком минут за двадцать, она недалеко. Они дошли до Красной площади. Какое все большое и красивое! Леви засмотрелся, открыв рот. Многие фотографировались на фоне Кремля, и парень впервые пожалел, что рядом нет Петьки с его «Горизонтом». Он бы запечатлел его и Аркадия Игнатьевича здесь, а потом они бы потребовали отдать фотографию. Кремль был таким… величественным! Именно здесь заседали все политики и сейчас располагается резиденция Бориса Ельцина. Леви словно видел там, в окнах башен, президента, как он общается с представителями партий и обедает. Куранты, которые по телевизору показывали на Новый год, отбили половину третьего. Этот прекрасный, царственный звук! Рот парня не закрывался совсем, Аркадий Игнатьевич смотрел на него со смешинкой в уголках губ. Они дошли до храма Василия Блаженного. Какие удивительные цвета! Купола были яркими и изящными. – Здесь, на площади, в 1990 году был палаточный городок, где жили всякого рода чудаки, потом его снесли... Знаешь, что? Пройдемся еще по Арбату, если хочешь, – предложил балетмейстер. – Конечно, хочу! – был ответ. Они направились в Третьяковскую галерею. Здание ее было тоже ярким, пусть и довольно низким, камушки переливались на рельефной полосе, «тройной» вход блестел золотом. Он словно светился изнутри. Около входа толпились туристы с гидом. – Жаль, мы без гида! – вздохнул Леви. – А на хрен нам он, если есть я? – деловито и со смешком в глазах сказал мадам. – Я бывал в Третьяковке не раз. Они зашли внутрь, заплатили за билеты и стали разглядывать картины. – Вот, это Врубель, – показывал мужчина. – Это Фальк, это Васнецов, это Жилинский. Классика. А это – «опять двойка», думаю ты тоже ее видел. А это Петров-Водкин «Купание красного коня». Еще Гончарову вижу, замечательная. В здании Новой Третьяковки «экскурсовод» продолжал: – Ну, «Черный квадрат» Малевича ты не можешь не знать. Вот еще Малевич, Кандинский, Лентулов (обожаю его, у меня на кухне висит), Экстер… Прекрасные художники. Хрущев – полный идиот. Ну и умер бескультурным. – А что Хрущев сделал? – Ты не знаешь? Явился на выставку и облил дерьмом художников, назвал их работы безобразием и мазней. Янкилевский, Жутовский и другие. Скульптор Эрнст Неизвестный. Всех их он пытался громить. Ну, раз в голове один соцреализм... – Он узколобый, да? – подражая тону мастера, спросил Леви. – Еще какой. Ладно, пойдем еще в этот зал, надо все посмотреть… Они ходили по галерее три часа. Ноги гудели, а ведь еще Арбат… Гости столицы вышли на воздух, отправились в сторону Арбата. По пути Леви разглядывал здания, спрашивал своего мастера об архитектуре, в которой тот тоже разбирался. Они добрались до Арбата, прогулялись среди толпы бедно одетых людей (Леви удивился, что в Москве не все богатые и красивые), увидели, как милиционеры куда-то ведут двух мужчин, стихийные рынки. Возле большого скопления молодежи играла какая-то танцевальная, быстрая музыка, и гости столицы подошли к скоплению. Там парень танцевал брейк-данс, девчонки в коротких юбках и джинсовках с клепками сосали «Чупа-чупсы» и аплодировали. – Еще десять лет назад его бы забрали в милицию, – прокомментировал Аркадий Игнатьевич. Леви был удивлен: парнишка же просто танцует! Он и сказал об этом своему мастеру. – Да звери они были, звери… – вздохнул тот. – Чуть что – репрессии. Сам знаешь. До девяностых годов репрессии были нормальным явлением. Чем-то не нравишься милиционеру – тут же попадаешь под подозрение. Жить было страшно, Леви. Он закурил свою тонкую сигаретку, наблюдая за танцором. Парень отлично справлялся, все движения были отточены. Леви тоже залюбовался. – Уже вечереет, давай зайдем в какое-нибудь кафе и поужинаем, – предложил мадам. Леви тут же согласился. Они нашли какой-то небольшой ресторанчик и заказали супу и котлеты по-киевски с овощами. Парень был очень голоден, он умял все, что ему принесли. Аркадий Игнатьевич заказал еще пирожные, оба измазались кремом, но вытерли губы салфетками. Пора было возвращаться в Петькину квартиру, но так еще хотелось побродить по Москве! Они доехали до Патриарших прудов и там сели на кое-как найденную свободную скамейку, созерцая воду и старинные особняки. Людей были тучи, все ходили и ходили, кто-то вел собак на поводке. Модные девчонки бродили группками от пяти до семи человек, зачесы на их головах, окрашенных хной, блестели в свете заходящего солнца. – Ну что, мой хороший, как тебе первый день в Москве? – снова закурив, спросил Аркадий Игнатьевич. – Я охренел! – искренне выдал парень. – В Тимьянске так тухло! Здесь – движуха! Столько всего! А картины! Они такие огромные! А Кремль! – «Движуха?» Что за слово новое? Впрочем, ладно, вы молодые, у вас свой язык… Завтра в Царицыно поедем, еще навидаешься всего, – улыбнулся глазами мужчина. Он незаметно взял парня за руку и поглаживал костяшки его пальцев. – Мастер, ну дайте покурить! – взмолился Леви. – Ладно, на. Только вдыхай медленно, не закашляйся. Леви принял сигарету, мужчина поджег ее. Конечно, парень закашлялся, но докурил потом спокойно. Становилось прохладнее, дневная жара спадала. Леви помнил, что взял с собой более теплые вещи на случай, если в Москве вдруг станет холодно. На столицу опустились сумерки. Гости добрались до метро, а потом приехали в Петькину квартиру. Балетмейстер зазвенел ключами, открыл большую, толстую дверь, обитую войлоком. Сняли обувь, Леви поскорее упал на кровать, чтобы дать отдых ногам. Аркадий Игнатьевич пошел в душ: обмыться от жары. На этот раз он собрал волосы в большой пучок, и вода не затронула их. Он вышел в своем белом халатике, сел в глубокое кресло и пригласил Леви к себе на колени. Они сидели так около десяти минут. – Иди тоже в душ: больно жарко сегодня. – Угу. Леви соскочил с колен мастера и ушел мыться. Вода приятно охладила тело, смыла дневную пыль. Ни ветерка в Москве сегодня: двадцать девять градусов. Он вернулся и снова сел на колени к Аркадию Игнатьевичу, тот прижал парня к себе и стал целовать в шею. У Леви задрожали ноги, он закрыл глаза и часто-часто задышал, обернулся и впился мастеру в губы. Потом мужчина прервал поцелуй, положил руку на голову парня и прижал голову к груди. – Я устал за сегодня, Леви. Давай завтра утром. Я бы сейчас полежал в ванне, погрел уставшие ноги. Но не хочу здесь, в Петькиной квартире, этим заниматься. Мало ли кто лежал в этой ванне. Пойдем на кровать, я еще тебя поглажу. Он подхватил Леви на руки и отнес в спальню, положил на кровать и лег рядом. – Вы ему не доверяете? – Он немного простофиля, хорошо, что прошлые жильцы хоть не разгромили ему квартиру. Он, в силу простофильства, не смог бы правильно взыскать с них деньги и платил бы за все ремонты сам. – Вы бы не помогли ему? – Я же живу в Тимьянске. Приезжать ради Петьки в Москву, чтобы делать ремонт? Я что, идиот? Мне заняться нечем больше? – Простите… Леви стало стыдно за «тупые вопросы». Мастер почувствовал это и стал гладить парня по волосам. – Ладно, я погорячился, любовь моя, – проворковал мужчина. – Знаешь, а на минет у меня сил хватит. Он стал неспешно спускаться вниз от шеи к животу, в каждый поцелуй вкладывая максимум нежности. Мадам вобрал пенис парня в рот и стал двигать головой. Так горячо, прослеживая каждую выпуклость, то медленно, то быстро, чтобы потянуть удовольствие. Леви стонал, как шлюха, не понимая, откуда берутся эти звуки. Он – интеллигентный парень из интеллигентной семьи… Ну да ладно, плевать. Его здесь никто не видит, родители ничего не знают, однокурсники и преподаватели – тем более. Леви наедине с человеком, который любит его, хочет дать ему все, что узнал за свои годы, приучает его к высокому искусству, влюбляет в русский авангард, влюбляет в себя все больше, до одержимости. Леви кончает со звоном в ушах и воплем на всю квартиру. Мадам довольно облизывается и ложится рядом, сняв халатик, расплетя волосы и потихоньку заворачиваясь в одеяло. Леви стал проделывать то же самое, почувствовав дикую сонливость. – Спокойной ночи, Леви. Не вертись особенно, а то не дашь мне спать. – Я не верчусь. – Вот и славно. До завтра. – До завтра, мастер. Леви поудобнее устроился на подушке и вздохнул. Чужая кровать и чужая комната долго не давали ему заснуть, но сон все же пришел. Парень видел, как идет по лестнице, в которой между ступенями дыры, поэтому ступать надо осторожно. Небо кроваво-красного цвета, лестница ведет куда-то за облака. Он видит Костю, который тоже идет, но далеко впереди. Он знает, что это Костя, хочет что-то крикнуть – но голос будто отключен. Наконец друг срывается и падает, Леви орет что есть мочи, но из горла так и не выходит ни единого звука. Он просыпается посреди ночи, идет в туалет и попить воды, а потом возвращается, чтобы заснуть уже спокойно, без жутких сновидений.