Леви хочет жить

Леви проснулся без пяти десять утра – и его взору представилась уморительная картинка: балетмейстер спал на спине, открыв рот и задрав кверху руки, половина одеяла лежала на полу; изо рта мужчины текла тонкая струйка слюны. Парень едва сдержался, чтобы не заржать и не разбудить своего мастера. Однако тот сам проснулся спустя полчаса, тут же вытер слюни и красиво лег, чтобы не добивать свое положение. – Как спалось? – промурчал Аркадий Игнатьевич. – Да нормально, ничего не мешало. Конечно, не мешало: на окнах стояли добротные москитные сетки. – Удивительно, но я тоже выспался, – добавил балетмейстер. – С тем, кто впервые увидел, как я сплю, мне было тесновато, он еще и крутился, как рыба в сетях. Это был тот самый книгоиздатель, с которым мы были вместе несколько лет. Теперь мою тайну знаешь и ты. Иди ко мне, мое лучистое солнце. Леви пододвинулся поближе – и его вовлекли в поцелуй. Длинные светлые волосы балетмейстера легли парню на лицо, щекотали кожу, но он даже не убирал их: настолько они зачастую вызывали у него восторг. – Я тебе вчера вечером кое-что обещал, – прошептал мадам на ухо Леви. – Ты ходил ночью в туалет? – Да, – признался парень. – Тогда иди подмойся. И попу помой. Я тоже хочу в туалет и тоже подмоюсь. Приучаю тебя следить за гигиеной и уважать партнера. Не в смысле, что ты не уважаешь, а просто превентивные меры, так сказать. Ты у меня интеллигентный мальчик, все понимаешь. – Да, понимаю. Леви встал с кровати и ушел подмываться. Туалет и ванна в этой квартире были раздельными, балетмейстер тут же встал и направился в туалет. Потом сменил Леви в ванной. Они сели на кровать в обнимку. – Давай-ка сегодня что-нибудь новенькое, – загадочным голосом сказал мужчина. – Ложись на живот. Леви послушно лег. Он ощутил, как его ягодицы раздвигают, а потом… язык балетмейстера на своем анусе. Парень вздрогнул, насторожился. – Расслабься, тебе понравится. Мужчина стал работать языком. Леви сначала было странно и непривычно, даже как-то стыдно и срамно, но потом начало нравиться. Рука мужчины прикоснулась к возбужденному члену и начала его ласкать. Такая двойная ласка заставила парня застонать, громко, на всю квартиру. Он даже испугался, что такие звуки способны вылетать из его груди. Он постоянно этого пугался – но будто бы все шло как надо, все было правильно. Еще до поездки в Москву балетмейстер ласкал языком его пятки и стопы, что было безумно возбуждающим, подносил горящую свечу к стопам и другим частям тела, завязав парню глаза, так, чтобы было горячо, но не обжигающе, капал воском свечи на разные части тела, но вот к заднице еще не притрагивался... таким способом. Удовольствие было такой силы, что парня начала бить мелкая дрожь. И даже когда он кончил, язык все еще был в анусе, добивая парня дрожью покрупней. – Кто в-вас так н-научил? – заикаясь, спросил Леви, когда мужчина лег рядом. – Петька, – просто сказал балетмейстер. – Он мне постоянно так делал, а потом я попросил научить. Могу и тебя обучить, если хочешь. Попробуешь на мне. – Давайте! Аркадий Игнатьевич начал объяснять Леви азы римминга. Он показывал пальцем, где особо чувствительные места, где стоит быть осторожнее, а где работать в полную силу. Парень все понял, поскольку легко всему учился, и принялся ласкать языком анус мужчины. Он соблюдал все правила, поэтому добился урчания своего мастера. Потом мужчина начал постанывать, Леви старался изо всех сил, чтобы этого добиться. Язык уже болел, но парень терпел. Наконец, он выдохся и лег рядом со своим учителем. – Неплохо, ты молодец, – эротично растягивая слова, сказал балетмейстер. – Ты мне сделал совсем как Петька тогда, в первый раз. Он тоже тогда только учился. Кто его научил – бог знает. Это знание передается из поколения в поколение у геев, да и у обычных людей. – То есть, обычные люди тоже этим занимаются? – Безусловно, но во времена СССР это считалось извращением, поэтому истые коммунисты, конечно, таким крамольным делом не страдали. Только советские геи были раскрепощенными и умели делать римминг – так это называется. Конечно, в своих квартирах, без огласки, секретно. В коммуналке таким не позанимаешься. Снимали комнаты, приводили партнеров и делали все, что делаем мы. Сейчас хоть свободнее стало, но появились гопники, которые геев недолюбливают. Латентные они, конечно. Сами были бы не прочь, только зарыли это желание глубоко в подсознании. Так в нашей среде всегда говорят о тех, кто ненавидит «педиков». А вообще, любой человек с рождения бисексуален. Как думаешь, почему девочки играют «в доктора» чаще с девочками, а мальчики – с мальчиками? Кстати, у тебя был такой период? – Не, не было, я ж не общался ни с кем. – А тебе хотелось тогда потрогать кого-нибудь хотя бы за задницу? Многие дети и подростки этого не помнят или стесняются. – В детском саду хотелось показать свое хозяйство одной девочке, Тане, но она не обращала на меня внимания. Мальчиков я вообще боялся. – Да, мальчики взрослеют медленнее, чем девочки, отсюда и желание показать свой писюн именно девочке. Но тогда еще, в таком возрасте, дети не делят интерес на гетеросексуальный и гомосексуальный. Вот тебе было пять лет или даже раньше, ты помнишь, кто тебе больше нравился: мама или папа? – Наверное, папа, ведь он такой сильный… Вы же не думаете, что… – Нет, это психоанализ. Девочки влюблены в своих отцов, а мальчики – в матерей. Для тебя твой отец был соперником за внимание матери. Это называется Эдипов комплекс. Но после этой стадии становится любопытно изучить и «своих», а не только женский пол. Мать дает понять, что она против таких отношений и любит твоего отца, поэтому ты остаешься один. Это все происходит непреднамеренно, в подсознании. И у некоторых мальчиков этот период более сложный: они ведут себя как девочки. Ты помнишь себя в эти годы? – Не помню. – Леви почесал репу. – А, хотя нет. Я помню, что хотел такое же платье, как у мамы. И так же, как она, нравиться отцу. – Ну вот, в этом что-то есть. Отец у тебя был строгим? – Ага. Думаю, я все это забил глубоко в душу и стал ненавидеть геев. Отец постоянно придирался ко мне, говорил, что я – сыч, что я дефективный, ведь я ни с кем не разговаривал в детском саду. Да и в школе тоже. Открыто он меня не оскорблял, но я подслушал, как он разговаривает об этом с мамой. – Так вот, Эдипов комплекс возрождается в подростковом возрасте. Тогда парень понимает, кто ему нравится: девочки или мальчики. Так же и девушка определяет свои вкусы. Тебе нравился какой-нибудь мальчик в классе? – Нравился, – признался Леви. – Его звали Ярослав Студилин. Он был блондином с голубыми глазами, такой немного странный и ранимый, девочки обходили его стороной. Он перешел к нам в восьмом классе. Он был отличником, я равнялся на него. Мальчики пускали в его сторону ехидные замечания, но Ярик не обращал внимания. Он был где-то в себе, как я. Мы были очень похожи. В душе я звал его инопланетянином. Но за все время обучения с ним я так и не спросил у него ничего и не заговорил. Вскоре я забыл о Ярике и погрузился в своих собственных тараканов. – Ясно, – вздохнул балетмейстер. – Ты так долго прятал в себе это – что тебя потянуло на старших, чтобы были наставниками. Предполагаю, что сверстники тебя интересовать больше не будут, хотя кто знает… В студенческой группе кто-то нравился? Из парней? – Нет, только девочки: Аля и Даша. – Но скажи, наши отношения совсем не такие, какие у тебя могли бы быть с Дашей или Алей? – Безусловно, – согласился парень. – Они ж ничего не умеют в постели. Они такие же девственницы, как я. Только вот Алю изнасиловали. – И теперь, если она не обратится к психоаналитику, тот ужас, который она пережила, будет много лет – если не всю жизнь – мешать ей получать удовольствие от секса. Жалко ее, конечно. – Согласен. – Ладно, поговорили – и хватит. Иди сюда. Леви подвинулся поближе, его засосали в губы, потом в шею, потом слегка укусили в плечо, принудили лечь на живот, пошуршали презервативами и вошли, медленно и осторожно. Слегка неприятные первые ощущения сменились наполненностью, которую парень очень полюбил теперь. Плавные движения покачивали парня, он приоткрыл рот и стал дышать глубоко, с удовольствием вдыхая тягучие ароматы поздней весны, которые шли из окна. Прямо под окном квартиры цвела яблоня, ее белые цветочки трепыхались на ветру, распространяя аромат. Леви вдыхал его, внимая стонам своего мастера. В этот раз он был особо страстным, вгоняя свой член в задницу Леви на всю длину. Наконец он, задвигавшись в рваном ритме, со вскриком кончил, лег на спину парня и стал целовать его в шею. Он повернул Леви к себе лицом и стал перебирать его волосы, которые пока не причесал, ведь они только недавно проснулись. – А ты молодец, комсомолец, – игриво сказал мужчина. – Тебя уж и разминать, подготавливать не надо – сразу даешься. С моими мальчиками было все гораздо сложнее. – Знаю об одной книге… Кононов, «Голая пионерка». Шедевр, читал распечатку из-под полы, ибо лично знал автора. Там девочка пошла на фронт, и там ее имели советские командующие. Так же поднималась тема каннибализма в блокадном Ленинграде. Да, жуткое зрелище. Вот бы его напечатали в скором времени, хочу застать официальную публикацию. – И что в нем хорошего? Это же ужасно! – Ты что, коммунистом заделался? Так написано великолепно, гротеск, поднимаются важные темы. Ее точно будут запрещать, обсуждать на религиозных и просоветских чтениях, конференциях… Это значит, что книга будет жить, пусть и в руках отребья. Ценители все равно найдутся, будут читать и перечитывать. Могу дать тебе распечатку, она у меня до сих пор в квартире хранится. – Нет, спасибо, – пробубнил Леви. – Солженицын, которого ты любишь – тоже дело хорошее, – кивнул Аркадий Игнатьевич. – Я лично зайду в магазин, где работает Петька, и лично куплю тебе «Чевенгур» и «Котлован» Платонова. Мой товарищ обещал скидку. Ладно, пойдем собираться на метро в Царицыно. Они встали, оделись и вышли, забежали в пекарню и перехватили там пару сосисок в тесте, набрали пирожков с морсом и поехали на метро по темно-зеленой ветке до станции «Царицыно». В метро, как всегда, было полно народу; кто-то читал газету, кто-то звонил по телефону, громко болтали школьники, плакала женщина в платочке и темных очках, говоря что-то по-английски. Ее успокаивали другие женщины. Она, видимо, от шока, который перенесла сейчас, уронила телефон и сумку, ее подобрал подросток и отдал женщине. Леви смотрел на все это и думал, так ли повели бы себя жители Тимьянска, увидев подобную сцену. Одеты москвичи были как-то обычно, без изысков. Леви было удивительно: он наивно думал, что в Москве все как один богатые и красивые. Неужели он так не любит родной город? Они вышли на станции «Царицыно», что на юге Москвы, и направились прямо в заповедник. Народу была прорва. Аркадий Игнатьевич начал вещать: – Смотри, это дворцовый ансамбль Екатерины второй, последней трети восемнадцатого века. Есть сооружения и начала девятнадцатого. Неоготика, есть элементы нарышкинского барокко и классицизма. Леви глядел во все глаза: до безумия красивое, бело-красное с зеленоватыми крышами кирпичное здание было словно из какой-то сказки или вырезано из дерева искусным мастером, собрано, как конструктор, из мелких деталей. – Там оранжерейный комплекс, а там – археологические памятники вятичей начала тринадцатого-четырнадцатого веков. Подойдем поближе. Они подходили к каждой достопримечательности и подолгу ее разглядывали. Потом они отправились к хлебному дому, кавалерским корпусам, поглядели на оперный дом, зашли в храм. В храме пахло ладаном и было много икон – как и в любом храме, но торжественности словно было больше. Этот обход занял час с небольшим. – Пойдем в музей, – предложил мужчина. В музее были мириады экспонатов, у Леви разбегались глаза. – Все – от семнадцатого до двадцатого веков. Вон там наив, кстати. Да, много народного искусства, – продолжал «гид». Они ходили вокруг экспонатов и рассматривали их три с четвертью часа. Ноги у Леви гудели, но он не подавал виду. Они вышли на улицу, прошли под мостом с башенками, который звался фигурным. Поели на ходу пирожков. Потом добрались до метро, сели, доели пирожки и допили морс. – Ну, как тебе Царицыно? – спросил мужчина. – Это великолепно! – восторженно сказал парень. – Такая архитектура… я не разбираюсь, но вы мне все рассказали. Хорошо, что я с вами поехал, а не с Дашей, как лгал родителям. Мы бы просто заблудились в Москве. – Верно, все верно, – кивнул балетмейстер. Он был слегка печален, устал. Они сменили несколько веток – и вот Арбат: Леви попросил еще раз пройтись. Потом они доехали до книжного магазина, где работал Петька, и там Аркадий Игнатьевич купил своему любовнику «Чевенгур» и «Котлован», совсем новенькие, свежего издания. Уже под вечер они зашли в кафе неподалеку от книжного магазина, чтобы основательно поужинать. Они заказали вина и пиццу. Последняя была деликатесом, который оба хотели попробовать, Леви особенно просил. Даже сам мужчина еще не ел пиццы, хотя в Москве был часто, с гастролями. И ведь довольно давно! В Тимьянске пиццу было не достать. Леви глотнул немного вина. – Растолстею я с тобой! – со смешинкой в голосе проворчал мужчина. – То пирожки, то пицца… – Зато вкусно! – с полным ртом заявил Леви. – Я даже спать не хочу – столько впечатлений! – А я жутко устал, – признался балетмейстер. – Приду домой и упаду куда-нибудь, желательно туда, где мягко. Леви улыбнулся. Они поужинали и поехали до Петькиной квартиры. Там оба тут же забежали в душ, мылись вдвоем после ужасно жаркого дня. Парень понял, что уже совершенно не стесняется собственной наготы и наготы своего любовника; они терли друг друга мочалками, изнывая от усталости. Наконец они вышли в халатах и упали на кровать, оба зевнули со страшной силой. Леви переваривал все, что сегодня увидел; мысли медленно летали, как пыль на старом чердаке, которую потревожили чьи-то шаги, и она начала вздыматься вверх. Его сосед скорее дремал сознанием, исключив из него все впечатления, кроме настоящих, тех, что сейчас, чтобы очиститься от такого множества образов, архитектуры, людей, экспонатов и московской зелени. – Будем спать? – спросил парень. – А ты хочешь? Ну что ж, если хочешь – давай спать. Они сняли халатики и улеглись, как всегда, нагишом. Сон быстро сморил обоих. Леви проснулся, посмотрел на часы: полдвенадцатого утра. Почти полдень! Вот это он проспал! Парень обернулся на своего мастера – тот лежал лицом в подушку, вывернувшись, словно одержимый от действий экзорциста, и храпел. Леви решил пока его не будить. Живот заурчал от голода – а в квартире шаром покати. Парень еще полежал, а потом все же решился растормошить балетмейстера. Тот недовольно замычал, но все же проснулся, вытер рот от слюны, красиво лег. – Я хочу кушать, а дома ничего нет, – печально сказал Леви. – Ну пойдем позавтракаем в кофейню через квартал. Я ее давно приметил. Они быстро умылись, сходили по туалетам и собрались, вышли. Шли минут пятнадцать, но все же добрались до кофейни, заказали завтрак. Пока ждали, когда он приготовится, смотрели в окно на жаркий полдень. Мимо кафе сновали люди, но, конечно, не в таких больших количествах, как в центре. На сегодня были такие планы: сходить на ВДНХ и на авангардную выставку Павла Филонова в Русском музее. Завтра – на балет и в музей Пушкина. Точнее, сначала в музей Пушкина, а потом – на балет, ведь он был вечером, в семь часов. Завтра вечером они должны будут встретиться с Петькой, который должен будет продать им дешевые билеты. Принесли завтрак. Леви набросился на него, съел за пять минут. Аркадий Игнатьевич тоже поел, потом откинулся в кресле и потягивал капучино, позевывая. Кажется, на ВДНХ ему совсем не хотелось, но ради любовника он поедет. Наконец, все допили и съели все, что им принесли, вышли из кофейни и направились к метро. Сегодняшний день был просто катастрофой: они заблудились в метро. Гости столицы час пытались сами найти нужную ветку, потом стали спрашивать местных. Наконец, они нашли нужный переход и сели в вагон. Леви все никак не мог привыкнуть к скорости, хватался за перила так, будто был на стометровой высоте и боялся посмотреть вниз. «По тебе замкадовца видно», – пошутил балетмейстер. Парень немного обиделся, но потом посмеялся над собой. Они вышли с оранжевой ветки и направились на ВДНХ. Аркадий Игнатьевич вновь стал «гидом». Но то, что он увидел, поразило мужчину до глубины души: выставка, переименованная во «Всероссийский выставочный комплекс», пестрила рекламными объявлениями, многие павильоны были обшарпанными и выглядели бедно, к ним были огромные очереди, всюду сновали таджики, готовившие шашлыки. Выставка вся была в дыму от мангалов. Какой-то мужчина с тележкой пер огромный телевизор. – Леви, посмотри на фонтаны, на остальное смотреть… такое себе удовольствие, – вздохнул мужчина. – Можем сходить на колесо обозрения, если хочешь. Могу купить тебе пару сувениров. Они дошли до сувенирной лавки, там балетмейстер купил парню несколько милых вещиц, чтобы тот увез их домой. Потом отправились на колесо обозрения. Очередь была ужасной, но они все же дождались и купили билеты. Парень никогда не катался на таком большом колесе обозрения: в Тимьянске оно было весьма скромным по сравнению с московским. Он пялился вокруг, пока Аркадий Игнатьевич скучал. Кабинка была закрытой, поэтому он притянул к себе парня и поцеловал, пока никто не видит, когда они оказались на вершине. Леви обнял своего мастера крепко-крепко и положил голову ему на грудь. Внезапно он вспомнил сомнения Кости, но не знал, как подойти к этой теме. Он же спрашивал и про Володю, и про Петьку. Невежливо начинать снова… Почему беспокойство все же проскальзывало меж ладонями? – А вы меня правда-правда любите? – как в плохом сериале спросил Леви. Аркадий Игнатьевич нежно водил рукой по его подбородку и шее. – Ну конечно, – улыбнулся мужчина. – Ты – мое маленькое провинциальное солнце. Я тоже не москвич по рождению, но москвич душой. А ты – настоящий житель Тимьянска: скромный, без пафоса, жаркий в постели, молодой и красивый еврейский мальчик. Замкнутый, слегка чудаковатый со своим инопланетным миром. Я в тебя влюбился еще в больнице. Уже тогда хотел показать тебе весь мир, где сам не был... Ладно, в Москве я был, – со смехом продолжил он. – Знаешь, была раньше такая песня: «А я иду, шагаю по Москве, и я еще пройти смогу…» Это про нас. Леви заразился романтичностью этой ситуации и сам поцеловал своего мастера. – Почему нам нельзя ходить за руку? – после поцелуя возмутился парень. – В Москве же нет гопников? – Мой дорогой, не питай иллюзий: они есть везде, – мрачно ответил мужчина. – К тому же геев не так много, а обычные люди могут смотреть косо: они еще не привыкли к новому времени, к свободе. В Москве полно рэкета, как и в провинции, полно злых и невежественных людей. Леви загрустил: в столице, оказывается, тоже есть криминал! Здесь тоже опасно… Но, конечно, опаснее всего в психиатрической больнице. Интересно, каковы они здесь, в Москве? Об этом парень и спросил своего любовника. – Откуда я знаю? Я тут не лежал. Не стоит думать, что Москва – это прямо рай на земле. Да, искусство, да, писатели, поэты и художники, да, театры, да, музеи, но все же люди – они и в Африке люди: все одинаково с душой баранов. Думаю, здесь тоже вяжут и унижают пациентов. Так по всей России. И в СССР, конечно, не лучше было. Про диссидентов, я думаю, ты знаешь. Леви кивнул. Колесо понемногу опускалось вниз. – Хотя бы здесь можно за руки подержаться, мастер? – с надеждой спросил Леви. Мастер без слов взял его руку и стал водить большим пальцем по костяшкам. Леви представил их вдвоем в Германии или Италии, может быть, в Париже. Они там свободно могли бы любить друг дружку, курить одну сигарету, ходить под ручку, целоваться на улице. Там, в Европе, определенно райские места, совсем другие нравы. И в больницах, наверное, хорошо кормят, обращаются и ухаживают. Может, мастер обеспечит поездку в Европу? Леви так бы хотел побывать там! Но спрашивать – стеснялся. – А в Европе все это делать можно? – внезапно решившись, спросил парень. – Ну конечно можно, – улыбнулся мадам. – Хочешь, чтобы я тебя в Европу свозил? Денег нет, к сожалению. Дорогая квартира: за коммуналку дерут так, что можно треснуть по швам, работа хоть и стабильная, но все равно не особенно денежная. Разве что можно в Питер, но нескоро. Эх, жизнь моя жестянка… Леви хихикнул, за что получил легкий подзатыльник. Кабина опустилась вниз, они вышли из нее и отправились к фонтанам. Леви второй раз пожалел, что нет фотоаппарата: вода красиво струилась, переливалась на солнце. Он решил, что попросит у родителей «Зенит». Ну, или что-то похожее. В Тимьянске тоже есть что сфотографировать. А потом – в Питере. Они поехали в музей на выставку Филонова. «Тебе понравятся его картины, они просто восхитительны», – описывал мужчина. «Лучше, чем у Лентулова?» – хихикал парень. «Нет, но по-своему хороши», – отвечали ему. Леви вглядывался в лица прохожих и пытался понять, кто есть такой москвич. Богатый? Необязательно. Культурный? Тоже необязательно. Зато, наверное, высокомерный: столица все-таки. По Петьке было видно, да и по всем его знакомым. В Москве было чуть чище, чем в Тимьянске, но все равно довольно грязно. Разве что проехать в метро… необычные ощущения. И заблудиться – тоже. Они снова блуждали по подземке, потом нашли нужную ветку и сели. Опять же, реально сесть было некуда, стояли в потной толпе и покачивались в такт движению поезда. Вышли, Аркадий Игнатьевич закурил, поделился с Леви, увидев его просящий взгляд. Продавцы стихийных рынков теснили друг друга: огурцы, помидоры, садовые цветы, огромная тыква, серебряные ложки, укроп и петрушка, статуэтки и вязаные носки. У парня разбежались глаза, но просить он ничего не стал. Они добрались до Русского музея, потушили сигареты и выкинули, зашли, купили билеты. «Гид» вновь принялся за работу:       – Павел Николаевич Филонов – художник-авангардист конца девятнадцатого-начала двадцатого веков. Родители – крестьяне. Учился в приходской школе в Москве, потом переехал в Петербург. Много путешествовал. Свои работы называл «формулами». Это его первая картина – «Головы», – указал мужчина. – Это – «Пир королей», это – «Святое семейство», а это – «Крестьянская семья». Был близок к немецкому экспрессионизму, а не кубизму или фовизму. Еще он общался с Хлебниковым, Крученых и другими авангардными авторами. Участвовал и писал сам декларации о своем «аналитическом искусстве», создал что-то вроде клуба или секты, где были его ученики. Это – «Цветы мирового расцвета», восхитительная картина, хотя и почти беспредметная. Это – «Формула космоса», там – «Формула вселенной», это – «Белая картина», уникальные работы. Самый важный документ, что он создал – это «Декларация “Мирового расцвета”». Там он говорит о том, что искусство там, где беспредметное, где интуитивно постигаемое, а не где видимое глазом. Это «Формула весны», это – «Лики», это – «Ударники». «Лики» обожаю. Обожаю, как он прорисовывает самые мелкие детали и задние планы. Павел Николаевич умер во время блокады вместе с женой Риной Соломоновной, она ненадолго пережила его. Короче говоря, Филонов занимает особое место в авангардизме, он отличался от и без того необычных художников той эпохи, он был настоящим визионером, что видно, если хорошо знать его творчество. Он изображал не поверхность явлений, а внутренние процессы, которые за ними стоят. Еще, кстати, был связанный с ним момент: он считал себя коммунистом и не хотел продавать картины за рубеж, хотя ему предлагали баснословные деньги, когда он загибался под сталинским гнетом, как и все авангардисты в начале тридцатых. Такой вот человек. Леви смотрел во все глаза: картины были чудесными, причудливыми. Он пытался ухватить какие-то образы – и иногда это выходило, а иногда – нет. Это было Невидимое на холсте. Это было что-то даже слегка болезненное. Потом Леви вспомнил слово «пантеизм», которое услышал в университете на философии, и сказал своему мастеру о том, что работы художника очень напоминают пантеизм как концепт – «все во всем». Мастер ответил, что так и есть. «Зришь в корень», – заметил мужчина и подмигнул своему любовнику.   Они ходили по галерее два часа. Леви порядком устал, попросился домой. Дело шло к вечеру. – Давай сначала зайдем в какой-нибудь ресторан: я бы хотел поесть что-то вкусненькое, – предложил мужчина. Они поехали в ресторан «Сирена». По пути Аркадий Игнатьевич спрашивал прохожих, как до него добраться. Балетмейстер знал о существовании «Сирены» от Петьки, который очень рекомендовал тамошнее рыбное меню. Они зашли, прибыв на место. Огромные аквариумы с плавающими в них рыбками очень умиротворяли Леви. Стеклянный пол был таким необычным, что парень сначала боялся на него ступить, но потом, видя своего мастера, смело входившего в ресторан, потопал за ним. Пара заказала себе кучу рыбных блюд, дождалась их, стала есть. Леви после последнего кусочка откинулся в кресле и сыто вздохнул. После ресторана они еще поплутали в метро, нашли нужную ветку, доехали с пересадкой до дома. Там от души поплескались в ванной, не стали вытираться, упали на кровать мокрыми и счастливыми. Леви тут же полез целоваться, его сжали в объятиях и целовали в шею. Рука мужчины оглаживала мокрую задницу парня, собирала капли со спины, с живота, с яичек. Он прижимался животом к уже вставшему пенису мужчины, предвкушал наполненность своей плоти, когда его мастер в него входил. Леви стонал от минета, умелых губ, которые всасывали член, языка, который облизывал орган, короче, рта, до этого рассказывавшего о художниках-авангардистах и архитектуре столицы. Леви кончил со звоном в ушах, почувствовал слабость. Он присутствовал в этой комнате лишь отчасти, отчасти же пребывая в каких-то райских рощах, где Лентулов и Филонов мешались с манной небесной. Привычные пальцы всего минуту, защита, закинутые на плечи худые ноги парня – и балетмейстер вошел в него, начал плавные изящные движения. Иногда мужчина прерывался и выходил из Леви, чтобы засосать его, укусить в плечо и шею. Тогда парень ощущал себя на седьмом небе от счастья, стискивал любовника в объятиях, скреб его спину пальцами. Ногти были короткими, поэтому было совсем не больно, скорее раззадоривало. Леви зажмурился и открыл рот, повинуясь движениям мастера, он хотел целовать ему руки и ноги, поклоняться, как языческому идолу. Он никогда еще по-настоящему не говорил слова поперек, только слушался и взамен получал наслаждение. Они могли перешучиваться, но Леви старался не переборщить: он понимал, кто главный, и подчинялся. От этого подчинения он испытывал почти мазохистское удовольствие. Никогда, думал он, я не буду с ним на равных, и это прекрасно, ведь так хорошо, когда тебя защищают, считают «своим мальчиком», да хоть привяжи его мужчина к батарее в наказание у себя дома – парень поймет, за что наказан, вытерпит все, чтобы снова быть рядом, вымолит прощение, чтобы вновь получить расположение. На математику парень пошел просто потому, что она была его основным увлечением (после рисования, конечно). Да и вообще, эта наука пригодится для того, чтобы считать деньги. А денег Гройсман-младший планировал зарабатывать много, после института поняв, что хочет бороться со своей замкнутостью. Теперь же он не знал, чего хотел, кроме Аркадия Игнатьевича. Да, он выйдет из отпуска и снова станет учиться, но в мыслях всегда будет рядом с балетмейстером. Они проведут годы и годы вместе, – Леви был уверен. Теперь доверие было стопроцентным: он никогда не будет с другим, только с тем, с кем познакомился в таком ужасном месте, как психиатрическая клиника. Такой опыт объединяет навеки. Никакой Володя, никакой Петька – не преграды для любви к мужчине. Они оба, эти конкуренты – не более, чем мусорные кучи. И балетмейстер доказывал это множество раз. Аркадий Игнатьевич кончил со вскриком, вышел из Леви, снял презерватив и улегся поудобнее, сгребши любовника в объятия. Оба зевнули со страшной силой. Леви грелся о бок своего мастера, а тот гладил его по голове, перебирал волосы. Они завернулись в одеяло и продолжали обниматься. Парень от избытка чувств схватил мужчину за руку и стал целовать ее до локтя. В ответ он получил долгий, страстный поцелуй в губы. – Я забыл: мы завтра в театр идем или куда? – сонно пробормотал Гройсман. – Да, в Большой театр на балет «Лебединое озеро». В этом сезоне его показывают в последний раз, мы еле успели. Петька встретит нас возле входа и вручит два билета в партер. Даже бинокль покупать не придется: мы будем относительно близко к сцене. Если я буду ворчать на танцовщиц – не обращай внимания, это профессиональное. Думаю, что в Москве хорошие балерины, думаю, что… впрочем, не знаю. В Тимьянске балеты не так хороши, я вечно сидел в напряжении, видя каждую помарку. Но мы в столице! Должны хорошо станцевать. Будем надеяться. – Да мне в любом случае понравится: я не разбираюсь, – снова пробормотал парень. – За тебя я не переживаю. Лишь бы мне понравилось… А то знаешь, как неприятно сидеть и ругаться про себя за каждую недотянутую ногу? Вспоминаю свою труппу, как у меня девочки плохо старались, а мальчики иногда вытягивали на четверку. Но я их муштровал, и в итоге выпускные экзамены сдали на четыре-пять. О, я был суровым наставником. В балете иначе нельзя. Весь смысл танца пропадет, если танцоры плохо справляются. Уже некрасиво, уже невкусно. И так в любом виде искусства. – Лентулов и Филонов хорошо старались? – О да, они – очень. Эх, купить бы какую-нибудь картину новую домой… Но денег только на обратный билет, немного развлечений и еду. Жаль, что твои родители не поделились с нами. Они предлагали? – Предлагали, но я сказал, что семья Даши обеспечит нам всю поездку, – сказал Леви. – Н-да, – проворчал Аркадий Игнатьевич. – Впрочем ладно, я должен обеспечивать тебя, пока ты со мной. На этом оба замолчали и вскоре заснули. Утром Леви опять пытался не заржать на весь дом: мадам спал, словно ребенок, засунув пальцы в рот; одеяло было взборождено так, словно в нем катались дерущиеся кошки. Парень не сдержался и негромко хихикнул, отправился в туалет и умыться. Сидя на унитазе, он думал, что все расскажет только Косте при встрече, а родителям – совсем немного. Он начал осознавать, что почти не доверяет им. Инопланетянина они не восприняли всерьез, «летающие вещи» – до сих пор принять не могут, что уж говорить о его романтическом выборе. Отец точно прибьет, выгонит из дома, ну или будет относиться с презрением. Просто и ясно, в двух чертах: были там-то и там-то, ели то-то и то-то, правда, Даша фотоаппарат забыла. Ну и поэтому нет снимков. Мама, конечно, начнет расспрашивать про любовную сторону… или не начнет? Она делает все, что касается отношений сына, вполне корректно, не лезет не в свое дело. Значит, не надо будет врать и краснеть. Парень вышел из туалета – и увидел, как его любовник расчесывает свои шикарные волосы, а потом оборачивается на звук шагов. – Опять встал раньше меня? Ну, и как я спал? – иронично спросил мужчина. – Ужасно, – признался Леви. – Как идиот? – Вроде того. Оба засмеялись. Леви обалдел от своей прямоты. Значит, наказаний не будет. Да и вообще, он почти не вызывал у балетмейстера недовольства. Идеальный мальчик, безупречная репутация. В который раз парня атаковала мысль из разряда: «знали бы они…» Но правда и прелесть заключались в том, что они не знали. Большая тайна была за душой Леви, и он ее берег. Балет был в семь вечера, пока можно было просто погулять по центру Москвы и зайти в музей Пушкина. Пара снова пришла в кофейню, там насладилась кофе и завтраком: сырниками с вареньем и кашей с маслом. Леви смотрел в окно кофейни на прохожих, разглядывал бариста, который ловко наливал людям напитки, думал о том, что будет всегда так счастлив. – У меня осенью день рождения, – между прочим, сказал балетмейстер. – Шестого октября. Звать-то некого, кроме тебя. Придешь? – Конечно, приду! А что вам подарить? – Ничего, просто приходи. Будет тортик, наряжу Кори в бантики, ты с ним поиграешь, а потом я поиграю с тобой. Ты, наверное, не знаешь, что такое БДСМ? – Нет, а что это? – Потом скажу. Это будет эксперимент. Не знаю, понравится тебе или нет, но я очень хочу это с тобой попробовать. А хотя знаешь… подари мне какие-нибудь цветы, например, розы или ирисы. Скажи, что идешь на свидание с Дашей куда-нибудь по особому поводу: скажи, что у нее день ангела или что-то такое, наври короче. Леви согласился: уж врать он привык. Пара вышла из кофейни, отправилась погулять по Москве, а потом в музей. Метро достало обоих, но пришлось в очередной раз сесть и поехать. Шумно, жарко, все толпятся, какая-то тетка чихает, пахнет потом, духами и рассадой. Сидят три старушки, у одной в руке веник, а возле них – какой-то странно одетый мужик в ковбойской шляпе. Леви стал прикидывать, больной он или нет, лежал ли в психиатрической больнице, да и вообще какие же в столице клиники, так ли здесь обращаются с пациентами, как в Тимьянске. После легкого разочарования казалось, что все точно так же, как в родном городе. Но Леви свечку, как говорится, не держал: кто знает, может в Москве уход лучше. Они вышли из метро и стали гулять по Тверской, потом дошли до Бульварного кольца. Там прошлись и сели на скамейку. Небо заволокло плотной пеленой темно-серых облаков: наверное, будет гроза. Телевизора, по которому сообщали погоду, в квартире Петьки не было, зато Аркадий Игнатьевич был предусмотрителен: он взял зонт на всякий случай. И вот, этот случай, похоже, приближался. Грянул гром. Пошел крупный дождь, но пара не спешила вставать со скамейки – просто открыла зонт и осталась сидеть. Мужчина тихонько обнял парня за талию: под зонтом все равно не видно. Тот живо отреагировал и положил голову балетмейстеру на плечо. Потом они гуляли еще, ступая по мокрому асфальту, снова дошли до Кремля, потом зашли в кафе – пообедать. Дождь кончился. Потом пара поехала в музей Пушкина. Они гуляли по музею до вечера, а потом поехали до Большого театра. У входа стоял Петька в женской тунике. Он помахал гостям. – Аркаша, принимай билеты! Я купил их загодя, – пропел Коростылев. Аркадий Игнатьевич взял билеты. Дождь снова начался, все втроем стали под крышу театра. – Ну, что, – добавил Петька, – как вам гуляется в Москве? Где были? Мадам перечислил все места, что посетили они с Леви. – Ну вы вообще молодцы! Сколько дней вам осталось? – Еще три, – ответил Аркадий Игнатьевич. – Хотите завтра побывать на поэтическом вечере? – предложил Коростылев. – Места организую. Только лучшие авангардные поэты и лучшая публика. Клубом владеет Нина Искренко, я шапочно знаком. Она совсем уж пожилая дама. – А давай! – согласился мадам. На том и порешили. Коростылев позвал пару в клуб «Поэзия», обещал завтра приехать к клубу, быстро добыть билеты и впустить новых провинциальных слушателей. Разумеется, сообщил адрес. Петька и Аркадий Игнатьевич обнялись, и мадам пригласил своего любовника в Большой театр. Леви глазел по сторонам на убранство: красные ковры, белые перила, хрустальные люстры, золото… роскошь во всем. А зал… зал был просто огромен. Им достались два крайних места в предпоследнем ряду партера – но тоже неплохо. Не было особенно видно оркестровую яму, но сцену – вполне. На сцене уже были: красивый замок-декорация, яркие цвета, много огней. Прозвучал третий звонок, потух свет, дирижер взмахнул палочкой – и в зал полилась чудесная музыка Чайковского. Леви сидел, разинув рот, глядя на артистов. Такого балета он еще не видел: безумно плавные движения, отточенность в каждом жесте… Парень обернулся на соседа – тот сидел, прищурившись и скептически разглядывая танцовщиков. Потом он поймал взгляд парня и шепнул ему на ухо, указывая на сцену пальцем: – Вон та крайняя справа очень недотягивает, видимо, плохо размялась. Тьфу… Не ожидал от Большого-то театра. Леви понятия не имел, что именно не нравилось Аркадию Игнатьевичу, его все балерины устраивали, более того – восхищали. Через час балетмейстер снова шепнул парню на ухо: – Постановка старомодная, я бы изменил и декорации, и костюмы. Казалось бы, Москва – а за оригинальностью не гонятся. Хотя… я бы осуждал даже если бы все было новомодным и именно за это ругал постановку. Такой уж я вредина. Леви улыбнулся. Пара продолжила смотреть балет. Потом объявили антракт, и они спустились в буфет. Леви был этому рад: у него затекла задница. Аркадий Игнатьевич купил им обоим по пирожному с чаем. Съев десерты, пара побродила по театру, а потом, когда закончился антракт, вновь вернулась в зал. Леви приготовился еще к часу мучений: красиво, но надоедает. Балет – не мое, – решил парень. И классическая музыка ему не очень нравилась. То есть, он мог бы ее слушать, но лишь иногда, в театре – не каждый день точно. Леви незаметно положил голову на плечо своему спутнику, тот взял парня за руку. Объявили второй антракт. Пара вышла из зала. Леви порядком устал. – Сколько уже прошло времени? – спросил он у любовника. – Два часа, еще час с небольшим – и домой. Леви охренел: еще час! Он проворчал что-то себе под нос. – Большую часть мы уже отсидели, родной, – тепло улыбнулся Аркадий Игнатьевич. – Не все могут наслаждаться так долго этим зрелищем. Я понял, что уже устал от балета и больше никогда на него не пойду, куда бы ни приехал. Где же наслаждение, если ты видишь каждый малейший изъян? А они есть, немного, но есть, Леви. По правде говоря, большая благодарность артистам: мои ребята тоже ведь ошибались на выступлениях, однажды тринадцатилетняя Сонечка Фролова вообще из поддержки упала, как мешок, но им все равно аплодировали. Я ее не ругал, я ругал себя. Как я мог допустить?.. Она заработала серьезные ушибы. Лечилась потом, тренировки пропускала… – Но ведь всего предсказать нельзя, мы же не Оракулы, – резонно заметил парень. – Да и вообще какой-то я стал… провинциальный критикан, – фыркнул на себя мужчина. – Где я – и где артисты Большого театра. Хотя могу сказать, что мы и на этой сцене выступали, когда я был молод. На конкурсе. Получили третье место. Это дорогого стоит. Первое заняли, конечно, москвичи, второе – свердловчане. Как раз Петька был виноват: очень налажал во втором акте. Из-за него и еще одной девушки баллы снизили. Так бы мы второе место заработали. Но и третьим стоит гордиться, правда? – Конечно! Наступило время идти в зал. Леви потер спину, размялся и сел на кресло. Дирижер вновь взмахнул палочкой – и оркестр грянул. Декорации стали мрачными, танцовщик-принц падал на колени перед балериной в костюме белого лебедя. Заклятие Злого гения снято – и девушка вновь символически обретает человеческий облик, остается с принцем, все кончается. Выйдя из зала, Леви расспрашивает спутника о сюжете, ведь понял далеко не все. Балетмейстер поясняет каждый акт – и Леви начинает понимать больше. – Почему же ты мне в процессе не задавал вопросы? Стеснялся? – тепло спросил мужчина. – Вроде того. Балет – это же для вас так важно, нельзя вас отвлекать… – Ой да ладно, что я, балета не видел?! Он подмигнул парню. Они вышли. На улице уже почти стемнело, они немного постояли на крыльце театра. – Может, ночная прогулка? – игриво предложил балетмейстер. Парень очень устал сидеть, поэтому согласился размять ноги. Они вновь отправились гулять по Москве. Зашли в слегка злачный бар, выпили по коктейлю. Сели в самый дальний угол и стали целоваться. Примерно пятнадцать минут их выходку не замечали, а потом какой-то мужик огрызнулся, мол, тут пидорасов не любят. Пара быстро покинула бар и вышла на ночную улицу, дышащую летом. Сели на метро, добрались до дома. У парня гудело все, он хотел лечь спать и поскорее. Но сначала оба приняли душ, смывая с себя остатки дня. Разумеется, оба устали, но не переспать было трудно. После секса заснули как убитые. Утром оба нежились в постели до двух часов дня. Конечно, после пробуждения было занятие любовью, а потом – ленивое лежание. Поэтический вечер должен был состояться в шесть в клубе Нины Искренко с незамысловатым названием «Поэзия». – Ты любишь стихи? – спросил Аркадий Игнатьевич, сидя ногу на ногу на подоконнике в своем белом халате. – Не знаю… если хорошие – то да, – протянул Леви. – Правда, я мало в школе стихов читал. Учить приходилось, такие терпеть не мог. Пушкин и Лермонтов просто достали. – Здесь не Пушкин, здесь подполье, дружок: Дмитрий Пригов, Юрий Арабов, Евгений Бунимович, Алексей Парщиков, Виктор Коркия, Игорь Иртеньев, Владимир Салимон и другие, – пропел балетмейстер. – Лично ни с кем не знаком, но доверяю вкусу Петьки. Он – прожжённый москвич, знает, где можно потусоваться приличным людям. Не то, что бар вчерашний. Леви хихикнул. День они провели дома: стало так невыносимо жарко, что выходить было тяжело. Единственный выход до посещения поэтического вечера был за продуктами: Аркадий Игнатьевич решил готовить дома, а не тратить деньги на кафе, ибо денег уже оставалось мало. Пара купила продуктов на три дня. Солнце стояло высоко и жгло головы горожан. Аркадий Игнатьевич приготовил завтрак, потом принялся за обед. Леви ему помогал. Они запекли в духовке курицу с картошкой, а потом съели часть блюда. Леви освежался холодным брусничным морсом, а балетмейстер – холодным же кагором. Настало время собираться в клуб «Поэзия». Они оделись, вышли, сели на метро, поплутали, нашли нужную ветку не без труда. Прямо у выхода в метро стоял Петька в бусах, в руках у него была килька в томате, которую он только что купил на стихийном рынке, в авоське – наливные яблоки. – Привет, честной народ! – улыбнулся Коростылев. – Я со всеми договорился, тебя представил, Леви представил, как твоего сына, вас ждут. Вот пригласительные. Он раздал билеты. – Ты что, кильку жрешь? Вкусно? – усмехнулся мадам. – А то! Вчера три банки съел. На этой станции прямо хорошая килька, добрая. А яблоки у старушки купил, божий одуванчик. Из сада привозит, «Мичуринец». Я уж одно схрумкал – сладкое! Дать вам? Леви протянул руку – и Коростылев сунул ему яблоко. Они направились к малозаметному строению, где находился клуб «Поэзия». Шли минут двадцать, Леви успел съесть яблоко – и правда сладкое! – и даже попросить еще одно. Он перестал стесняться бывшего коллеги своего мастера. Между ними и правда не было ничего, кроме воспоминаний и старой дружбы. Они добрались до клуба. Коростылев хотел было попрощаться… – А ты что? Не пойдешь? – спросил его мадам. – Нет, я тут познакомился с мужчиной одним… У нас первое свидание сегодня. – Дурак! Ты же с килькой! – А он тоже ее любит, Аркаша. Вместе жрать будем. Оба засмеялись. Леви Гройсман улыбнулся. Они попрощались с Петькой и зашли в дверь здания клуба. Было полно народу, женщины все надушенные и красивые. Пара дала проверить пригласительные парню возле залы, он пропустил их. Пара села на свободные места. На сцену вышел мужчина в круглых очках и с бородой. Начал декламировать: Когда б немыслимый Овидий Зверь древнеримского стиха Ко мне зашел бы и увидел Как ем я птичьи потроха Или прекрасный сладкий торт Он воскричал б из жизни давней: За то ли я в глуши Молдавьи Гиб и страдал! – За то, за то Милейший*. Зал потонул в аплодисментах. Леви не понял, в чем смысл этого стихотворения, но все же ему понравилось. Вторым на сцену вышел скромного вида дядечка в водолазке и пиджаке. Он прокашлялся и начал читать: Не бывает хороших журналов, не бывает хорошим кино, а бывает хорошим журавель и бывает хорошим вино. Не бывает плохой земляники даже если кругом тёмный лес. А в Москве только Ваня Великий знает точно, что Плотник воскрес. Мы свою умертвили свободу и отправили лес в сухостой, мы, вино превращавшие в воду, чтоб веселье кипело рекой. Что ж ты харкаешь кровью, как Чехов? Что ты воешь, как зверь, человек? Не бывает хорошего века, А бывает коротким лишь век**. Зал зааплодировал. Выходили и другие поэты, читали свои стихи. Леви вроде бы и нравилось, он хлопал, как и все. В эти моменты он завидовал поэтам, ведь сам писать стихи не умел. Пробовал, но выходила какая-то чушь. Бросил, вновь взялся за рисование – вот что-что, а рисовать он умел отменно. Подумаешь, в чем-то другом нет таланта. Но все равно… слегка обидно. После поэтического клуба, который закончился ночью, в полпервого, все поэты поспешили домой, и наша пара тоже бегом бежала до метро. Леви спросил, во сколько перестают ходить поезда, его спутник ответил, что в час ночи. «Еще успеем». И они успели. Доехали домой, дома приняли совместный душ и легли спать. Утром Леви, как только проснулся, понял, что осталось два дня. Этот и следующий. На следующий вечер уже поезд в Тимьянск. Он погрустнел: очень не хотелось домой. Балетмейстер свернулся калачиком, изо рта опять текла струйка слюны. Он что-то мычал во сне. Леви хихикнул как-то очень громко – и мужчина проснулся. – М-да… – протянул балетмейстер, вытирая слюни. – Но ты, я думаю, привык за эти дни. Леви не сдержался и засмеялся. – Хватит ржать! – обидчиво протянул мужчина. – Иди приготовь мне завтрак в постель. А то что я один вечно за тобой ухаживаю! – Ладно, – согласился парень. Он ушел на кухню жарить яичницу с гренками. Достал из холодильника бутылку вина, почему-то решив, что балетмейстер захочет с утра накатить. В яичницу добавил мелко нарезанную докторскую колбасу и посыпал сыром. Принес на подносе. Мужчина принялся есть. – Спасибо, мой хороший, – отблагодарил он, потягивая вино. – А я тебе тоже сейчас что-нибудь сварганю. Куда деваться? Люблю же тебя, мелкого говнюка. Леви улыбнулся и сел за стол: уж ложиться обратно ему точно расхотелось. Сон как рукой сняло. Мадам достал из холодильника слабосоленую рыбу, положил на хлеб, а на рыбу – яйцо пашот. Достал творогу. Леви съел с удовольствием. – Куда сегодня пойдем? – спросил он. – А ты не устал ходить? – иронично спросил мужчина. – Сегодня побудем дома: слышишь какая гроза за окном? И правда: дождь долбил в окно, солнце скрылось за черными тучами, блеснула молния вдалеке. – А когда гроза закончится – может быть, пойдем? – настаивал парень. – Куда ты хочешь? Обошли уже все, что я хотел тебе показать. Оба задумались. – А в Москве есть гей-бары? Или что-то подобное? – оживившись идеей, спросил Гройсман. – Да, можем пойти в клуб вечером. Пойдем в «Шанс» на Волочаевской. Посмотрим травести-шоу. Я там не был, но Петька мне много рассказывал. После этой фразы Аркадию Игнатьевичу пришлось объяснять парню, что такое травести-шоу. Глаза у Леви загорелись, он очень захотел посмотреть что-то такое. В Тимьянске таких программ сроду не было и не будет! Он решил одеться соответствующе, в самую красивую рубашку, ту, в которой был на «Лебедином озере». И расстегнуть пару верхних пуговиц. Гроза все не оставляла Москву. Мужчина и парень за то время, пока она шла, успели переспать два раза. Леви выпросил полный бокал вина, выпил. Потом еще один. – Тебе нельзя, ты таблетки пьешь, – пожурил его Аркадий Игнатьевич, но через секунду добавил: – Да и я пью, что уж тут скажешь… не мне, конечно, тебе замечания делать. – А вам было плохо после алкоголя? – спросил Леви. – Однажды психоз дома случился, я расколотил три тарелки. Но в целом, если немного выпить – то ничего не будет. Ты выпил много, мой хороший. Лучше бы мы пива купили… Хотя я пиво не особенно жалую. Врачи… да насрать мне на их мнение! Хочу и бухаю, от хорошего вина никто еще не умирал. Парень кивнул в знак согласия. – А что насчет шоу… Так только в прошлом году все стало можно. И клуб открыли именно тогда. Но он уже себя зарекомендовал как клевое место. Туда и много обычных людей ходит, чтобы оторваться как следует. – Я безумно рад, что попал в Москву! – искренне сказал парень. – У нас в городе нас бы с вами просто побили за гаражами, если бы мы захотели открыть такой клуб. Ну, это если бы гопники узнали. А так нам бы просто запретили и сморщили нос. Прогресс до Тимьянска еще не дошел. – Да, не дошел, – проворчал мадам. – У меня был только памятник Гагарину да наши оргии с ребятами в балетной труппе. Тебе, конечно, повезло больше. – А вы даже в детстве смотрели на свой пол? – Ой, не помню, когда это началось… Пожалуй, с детства. Мне в балетной школе мальчик нравился один, я уж не помню, как его звали… я боялся с ним заговорить. Саша, Вася, Толя… Коля! Н! Николай! Точно! Он был моего возраста, слегка косенький, но такой красивый… Я с ним так и не поговорил. Обменивались рукопожатиями перед и после тренировки – и все. Как стали старше – он тут же сбежал куда-то, переехал из Тимьянска. Петька еще ржал, что Коля дефективный, и что «ему (Петьке) больше достанется». Ну, в смысле наших оргий. Меня кстати он выбрал как лучшего танцора в группе, обещал сказку, был влюблен до ужаса. Ну, ты знаешь. Мы друг на друге учились, сначала неумехами были, а потом… Некоторые вспоминали, как их насиловал тот козел, и стеснялись, но другие просили не забивать себе голову мрачными мыслями. Так мы вместе выросли, возмужали. Про оргии, разумеется, никто не рассказывал. Леви крепко задумался. Потом стал вспоминать: – В детском саду я ни с кем не общался, воспитатели, наверное, жаловались моим родителям, что я какой-то неправильный. Мне вроде бы девочка нравилась, Таня Клюшина, я про нее вроде говорил. Но Тане нравился самый задиристый мальчик в группе, и она не обращала на меня внимания. Они с ним друг другу на сон-часе письки показывали, я все видел. Рассказал воспитательнице – так меня еще больше дети ненавидеть стали, а Таня плюнула мне в ботинки, я встал в плевок. Зимой это было. А потом школа и Ярослав, о котором я рассказывал. – Вот так всегда, – покачал головой мужчина. – А что еще было в детском саду? – Ну и гнобили меня, конечно. Везде, где бы я ни был. – Моя прелесть, они просто не понимали твоего мира, – проворковал балетмейстер и обнял Леви крепче. – Ты тонкий, понимаешь в науке и искусстве, а они – простое быдло. Да и вообще, дети очень злые, им лишь бы поиздеваться над слабыми. – Я не слабый! Я просто… – Что? – Ну… не такой, как они. Я стал больше это понимать, когда научился передвигать предметы силой мысли, когда попытался обуздать свои способности и сделать их управляемыми. Но у меня так и не получилось до конца управлять собой… Аркадий Игнатьевич поцеловал парня в макушку. – Ничего, зато веселил всех в больнице фокусами, – утешил он. – Ты круче Кулагиной! Я понимаю, почему ты не хочешь стать известным, все понимаю… Но было бы здорово. Леви не ответил, он положил голову на плечо своему мастеру, а тот перебирал лохматые русые волосы. Вечером они отправились в клуб «Шанс». Травести-артисты впечатлили Леви, он засмотрелся на их костюмы и макияж. Звучала классная музыка, и как только шоу кончилось – все тут же побежали танцевать. Аркадий Игнатьевич сначала отказывался, говорил, что танцевать на дискотеках не умеет, но Леви вытащил его в середину танцпола и сказал, что сам не умеет танцевать, но ему пофиг: он выпил стопку водки. «Просто отпустите себя», – орал он в ухо своему мастеру, не веря своим словам. И они понемногу начали веселиться. Леви понимал, что очень изменился благодаря Аркадию Игнатьевичу, стал более открытым, не стеснялся своих чувств и эмоций. Леви Гройсман из застенчивого и боязливого еврейского мальчика превратился в настоящего столичного тусовщика. Ну, тут и Петьке спасибо на добром слове. Парень стал больше знать об искусстве, видел Третьяковскую галерею, разные выставки, музеи, клубы, огромные красивые парки и поэтические чтения подпольщиков. Он чувствовал себя… современным. Аркадию Игнатьевичу было сорок восемь, но он был молод душой, поэтому они так сошлись в больнице. Теперь парень не боялся своего мастера, он считал его своей судьбою. Здесь, в клубе «Шанс», можно было не прятать чувства. Заиграла медленная музыка. Леви положил руки на плечи балетмейстера, тот обнял парня за талию. Леви оглянулся пару раз – и увидел пары медленно движущихся в такт музыке мужчин. Это… нормально! Быть геем – нормально!!! Леви распирало от счастья. Почему он так ненавидел это в себе? Эти мужчины тоже вместе – и им хорошо, они танцуют, целуются. Он положил голову на грудь своему мастеру, тот притянул его еще ближе. Медляк кончился – снова начался рейв. Вино лилось рекой, хохотали за столиками, прыгали на танцполе. Леви и Аркадий Игнатьевич нашли свободный столик (кое-как!) и присели, ошалев от танцев. Леви решил попробовать пиво и попросил у своего спутника, тот согласился заказать. Официант принял заказ, и уже спустя пять минут им двоим принесли пенящийся напиток. Парень отхлебнул, почувствовал вкус солода. – Здесь даже пиво добротное, – заметил балетмейстер, отпив из своего стакана. – Правда прекрасное место. Я натанцевался… Раньше ведь я не признавал никакого танца, кроме балета, стеснялся импровизировать – а здесь… Спасибо тебе за идею, мой хороший. Отличный клуб! И Петька – ценитель. Настоящий москвич. – Ага, – отозвался Леви. Они пробыли в клубе до глубокой ночи, пришлось вызывать такси. У обоих гудели ноги от танцев, оба обливались потом. Дома обоим захотелось спать как можно скорее, но перед этим, разумеется, надо было принять душ: быть потным не нравилось ни тому, ни другому. Да и кому вообще это нравится?.. Заснули мгновенно. Последней мыслью Леви перед засыпанием было то, что завтра – домой. К маме, к рыбе и к фалафелю. И к Косте. Будет что рассказать! Утром Леви проснулся в пустой постели. Аркадий Игнатьевич колдовал на кухне. Парень продрал глаза, оделся и шмыгнул на кухню. Он тихонько подкрался к балетмейстеру и со всей дури крикнул: «бу!»   – Ах ты зараза! – шутливо заругался мужчина. – А вот я тебя… Леви прыснул и понесся в комнату. Они гонялись друг за другом, пока варился кофе. – Поймал! – победным тоном сказал мужчина, когда заключил парня в объятия. Они поцеловались и отправились завтракать. – Сегодня домой… – тоскливо протянул парень, когда допивал кофе. – Зато как мы оторвались! – резонно заметил мадам. – Твоей Даше и не снилось. – Она не моя, она Никитина… – Ну и пусть себе встречаются. – Мне Костя в больнице сказал… блин, не знаю, как сказать… – засмущался парень. – Скажи прямо, я тебя выслушаю, – дружелюбно предложил мужчина. – Ну… что я однажды маме скажу про нас с вами, проболтаюсь… что я ее люблю и не могу долго ей врать… я не знаю, что с этим делать! Леви вдруг всхлипнул, слеза выкатилась из правого глаза. Аркадий Игнатьевич взял его за руку и стал перебирать пальцы. – Ну скажешь ты – и что? Ты – совершеннолетний. Ты имеешь право любить кого угодно. – Я не знаю, как отреагирует мама… – вздохнул Леви. – Вы мне в отцы годитесь, к тому же вы – мужчина. Папа если узнает… – Я могу вступиться за тебя перед твоим папашей, – урезонил мадам. – Мы оба взрослые, поговорим как взрослые. Познакомишь меня с семьей… – Нет, только не это! – воскликнул парень. – Попрошу маму никому не говорить. Но доверяю ли я ей… – Она тебя в детстве не обижала? – Нет, отец вот бил ремнем, а она заступалась. – Ну вот, она сто процентов никому не расскажет, Леви. Не бойся. Это твоя любимая мама… как ее зовут? – Сара. – Ну вот, Сарочка хорошо отреагирует… Не беспокойся, просто попроси не говорить отцу. Думаю, что такая хорошая мама, как она, не будет относиться предвзято к собственному сыну. Леви кивнул и перестал плакать. Они поехали погулять по Арбату в последний раз, походили в парке, послушали уличных музыкантов возле метро. Аркадий Игнатьевич закупился в кофейне пирожками в поезд. И вот, вечером, в семь тридцать, они сели в поезд и отправились домой. Парень был счастлив, что эта неделя была в его жизни. Он был самым счастливым человеком на свете потому, что любил.              *Д. А. Пригов. **Ю. Н. Арабов.