Облака на Луне

12 мая, 2030 года Сегодня мне исполнилось 30. Решила в честь этого сделать запись в заброшенном дневнике. Не знаю, что еще сказать. Все, что я писала здесь до этого, кажется каким-то ненастоящим. 26 мая, 2030 года Если бы раньше мне кто-нибудь сказал, что в тридцать лет я буду жить с родителями и работать в магазине Авроры, я посчитала бы это величайшей трагедией своей жизни. А сейчас я просто думаю: «Ну и что?». Да, я снова живу в Провиденсе, в доме моих родителей, и что? По крайней мере, я сама жива, и мои близкие живы и здоровы. На фоне чьей-то смерти любые жизненные неурядицы, вроде рухнувшей личной жизни и карьеры, кажутся просто камушками, попавшими под колеса велосипеда. Мне нравится Провиденс. Только вернувшись сюда, я осознала, как сильно скучала по его влажному воздуху и широким улицам с двухэтажной застройкой, по которым местные подростки гоняют на скейтах. И теперь, когда родители Бьянки уехали, Провиденс нравится мне еще больше. Они уехали, кажется, обратно в Италию, после того, как кто-то написал на двери их дома «УБИЙЦЫ» красной краской. Сейчас дверь уже перекрасили, и дом выставлен на продажу. Иногда, когда я еду на работу в магазин одна, без Авроры, я специально проезжаю мимо того дома, останавливаюсь рядом и наблюдаю. Я смотрю на окна бывшей комнаты Бьянки, где мы с ней ели жевательный мармелад на кровати и смеялись. Когда Аврора только подарила мне машину, я часто вот так подъезжала к ее дому и ждала, когда она выглянет в окно, а затем спустится. Чтобы мы могли поехать тусить в ночной клуб или торчать на заброшке. Но она всегда сначала подходила к окну и смотрела на меня несколько коротких секунд. Сейчас окна ее комнаты были плотно зашторены, и я ничего за ними не видела. 5 июня, 2030 года Когда я думаю о том, что помогло мне не сойти с ума в первые месяцы (кроме Авроры, конечно же), я сразу вспоминаю о Дэмиане. Разумеется, мелкий засранец был просто счастлив, что я вернулась жить в Провиденс, и не отлипал от меня сутками. Сразу после школы он ехал не домой, а к нам. Родители были на работе, а я просто лежала в своей подростковой комнате, где все было таким же, как в мои восемнадцать, и не могла поднять свое тело с кровати. Влетев в дом, Дэмиан сразу орал: «Джесс! Джесс! Я пришел!». А я закрывала лицо руками и молилась о том, чтобы сдохнуть, пока он будет подниматься по лестнице. Дэмиан знал, что у меня депрессия, но не очень понимал, что это такое. Он думал, что, если мы с ним просто поиграем в приставку, сожрем ведро попкорна и погоняем на великах, то все пройдет. И что самое странное, в итоге мой тринадцатилетний племянник оказался прав. Но поначалу мне было очень сложно идти ему навстречу и общаться. Я говорила: «Дэмиан, моя лучшая подруга покончила с собой, и я думаю, что могла бы ее спасти, но я нашла ее уже мертвой. А моя девушка, с которой мы были вместе почти десять лет и собирались пожениться, ушла от меня. Ты правда думаешь, что я хочу кататься на гребаном велосипеде?!». А Дэмиан отвечал: «Да, это просто ужасно! Я понимаю, что ты не хочешь кататься на велике, но, может, тогда просто поедим мороженое?». У него всегда был запасной вариант. И под его натиском я сдавалась и просто делала то, что Дэмиан мне предлагал. А в процессе как-то незаметно забывала о том, что хочу умереть. Я часто вспоминаю, как Аврора говорила, что я всегда возвращала ее к жизни, в самые сложные моменты. Когда родители разводились, Триша забеременела, а новые счета приходили быстрее, чем мы успевали их оплачивать, Авроре некогда было лежать на диване и умирать. Ей нужно было оставаться сильной ради нас. Я продолжала сеансы с доктором Маршаллом, но моим истинным психотерапевтом стал Дэмиан. Он спрашивал, а я отвечала. Как-то мы сидели на постели, ели попкорн, и Дэмиан спросил: «А почему Лилит тебя бросила?». «Потому что я ей изменила. Четыре года назад, и теперь она узнала об этом», — сказала я. «А почему ты ей изменила?», — спросил Дэмиан. «Потому что я тупая идиотка, — ответила я. – И потому, что была слишком пьяная. Никогда не пей алкоголь, когда вырастешь. От него одни проблемы». «Ты не идиотка! – возразил Дэмиан со щеками, набитыми попкорном. – Вот Кэйси Уилсон из моей школы точно тупая идиотка! Она слушает всякую девчачью попсятину и носит блестящий рюкзак! А ты ничего подобного не делаешь! И вообще, какая разница, что было четыре года назад?! Я четыре года назад прилепил к волосам Стеф жвачку, и ей пришлось выбрить полголовы! Но теперь мы все равно лучшие друзья!». Я смеялась и говорила, что он прав. В его мире все было так просто. И так правильно. Куда сложнее было объяснить Дэмиану самоубийство Бьянки. Сама я в тринадцать только начинала подозревать о том, что Аврора отравилась вовсе не устрицами, и мне было сложно осознать концепцию смерти в принципе. Но сейчас дети более продвинутые, чем я была, поэтому я говорила Дэмиану правду. Он спрашивал, а я – отвечала. «Почему Бьянка убила себя? — спросил Дэмиан. – Аврора мне не говорит. Она говорит, что ты сама расскажешь, если захочешь». «Бьянка… это сложно объяснить. У нее давно была депрессия. В детстве она пережила психологическую травму». «Какую травму?». «Ее отец… Делал с ней кое-что, чего отец делать не должен». «Фу! Педофилил, что ли?! — Дэмиан скривился, пытаясь прожевать попкорн. – Нам про таких типов в школе рассказывали! Учительница объяснила, что мы сразу должны рассказать об этом родителям, ну, если нас кто-то щупать не в тех местах начнет! Но я бы не стал родителям рассказывать, я бы сам такому типу КА-А-А-АК ЖМАХНУЛ! Пусть бы только попробовал меня или Стеф потрогать! А вы папаше Бьянки жмахнули?!». «Жмахнули, — ответила я. – Да только это не особо помогло. Во всяком случае, Бьянке. Но его посадили в тюрьму. Он писал оттуда Бьянке письма. Как-то раз я взяла и обоссала это письмо в туалете». Дэмиан прыснул так, что попкорн посыпался на кровать. «Вот это круто! – восхитился он, а немного погодя спросил: — Ты любила Бьянку?». «Очень любила, — ответила я. – Она была моей близкой подругой с двенадцати лет. Я до сих пор… не могу поверить, что ее больше нет». «Мне жаль, — Дэмиан вздохнул. – Даже не знаю, что бы я делал, если бы Стеф вдруг… ну… не знаю, — он не смог произнести слово «умерла» и снова вздохнул. – А, может, мы съездим к Бьянке вместе? Отвезем на ее могилу что-то, что ей нравилось. Ты можешь даже поболтать с ней, я подслушивать не буду, клянусь! Думаю, Бьянка бы этого хотела. Ну, я бы точно хотел, чтобы ты пришла на мою могилу, если бы я помер! А ты бы пришла, кстати?». В тот день мы сели на велосипеды и поехали на кладбище к Бьянке. Я купила цветы, пакетик жевательного мармелада (один пришлось взять для Дэмиана, потому что он тоже захотел) и диск со своим альбомом, потому что: «Ты знаешь, я ведь часто слушаю твои треки. По дороге на работу или дома, по вечерам. Иногда жалею, что не могу слушать их перед сном и засыпать с ними, слишком они бодрящие. От них так хочется танцевать, даже мне… Хочется жить». Мы оставили велосипеды возле ворот кладбища, а дальше пошли пешком. Было очень холодно, и выпавший два дня назад снег еще не весь растаял. Он собрался на могилах и надгробиях белыми, словно облачка, островами. Я вспомнила свою комнату в арт-коммуне. И стены, которые Марти расписал облаками и глазами. Когда Бьянка заселилась в эту комнату, она попросила оставить рисунки. Она сказала: «Мне очень понравились эти облака. Марти предлагал нарисовать что-то другое, но я отказалась. Подумала, будет здорово, если эти стены станут напоминанием о тебе. Мне они правда нравятся. Такие спокойные, красивые облака. Как будто я попала на небо». На небо. На кладбище Дэмиан сразу стал серьезным и притихшим. Даже он чувствовал, что сейчас нужно обойтись без дурацких шуточек. Мы прошли к могиле Бьянки, и Дэмиан сначала немного постоял рядом со мной, глядя на то, как я кладу цветы и подарки, а затем тактично отошел, делая вид, что глазеет на ближайшие надгробия. Но слишком далеко отходить не стал. Я видела, что ему не по себе находиться на кладбище пасмурным зимним днем. Я не знала, что сказать Бьянке. Для похорон у меня была заготовлена целая речь, но я не смогла ее прочитать, потому что блевала в мусорный бак за церковью, а потом ЖМАХАЛА отца Бьянки. Я стояла в горьком ступоре так долго, что Дэмиан заметил это и снова подошел ко мне. Я всхлипнула и прошептала: «Не знаю, что сказать. Это все равно бесполезно… Она все равно меня не слышит и больше никогда не услышит». «Да это неважно, ты просто представь, что она слышит! – посоветовал Дэмиан. – Вообрази это так, как будто это реально!». Улыбаясь сквозь слезы, я посмотрела на своего племянника. Который пытался напомнить мне о том, о чем я сама забыла. Который был так похож на прежнюю меня. Я обняла Дэмиана за плечи и сказала: «Привет, Бьянка. Как ты помнишь, это мой племянник Дэмиан. Взгляни только, какой он уже стал взрослый! Он немного похож на меня в детстве, и еще немного – на Пэка. Это как если бы у нас с Пэком родился сын. Можешь вообразить себе такой ужас?!». Дэмиан рассмеялся, потому что я ему много историй из детства про себя и Пэка рассказывала. А я продолжила: «Когда ты решила уйти… мне было очень плохо вначале. Потом я злилась. На себя за то, что не пришла к тебе в тот вечер, когда ты еще была жива. На тебя. За то, что ты… заставила меня пройти через это. Это было худшим, что я испытывала в жизни, Бьянка. Мне всегда казалось, что худшим будет, если мы с Лилит расстанемся. А в итоге, когда она ушла, я уже даже ничего не почувствовала. Да, я очень злилась на тебя. Но потом… прошло и это тоже. И осталась только тихая боль, которая не проходит, что бы я ни делала. Я очень скучаю по тебе. Я часто вижу тебя во сне, и в этих снах нам обычно снова двенадцать. А затем я просыпаюсь и вспоминаю, что тебя больше нет. Это самое ужасное – каждый раз вспоминать. Человеческий мозг, ну, во всяком случае, мой – такой несовершенный и глупый. Мне очень жаль… что я не смогла дать тебе чего-то, что заставило бы тебя передумать и все-таки выбрать жизнь. Но я больше не злюсь, потому что понимаю – ты имела право сделать то, что сделала. Я очень люблю тебя. И всегда буду любить. Надеюсь, что ты об этом знала». «Знаешь, — поправил Дэмиан. Его голос слегка дрожал то ли от холода, то ли от избытка чувства. – Нужно говорить в настоящем времени. Она же тебя прямо сейчас слышит». «Да, — согласилась я. – Надеюсь, ты знаешь об этом там, где ты сейчас. Надеюсь, тебе там спокойно и легко». Я закончила говорить, и мы с Дэмианом поехали домой, потому что он совсем продрог. Не могу сказать, что мне стало намного легче после визита на кладбище, но чуть-чуть все же стало, и на следующий день я уже попросилась с Авророй на работу в магазин. 8 июня, 2030 года В своем дневнике я упоминаю лишь о том, что Аврора меня все время поддерживала, но ни разу я не сказала о том, как сложно ей самой было принять смерть Бьянки. Аврора словно переживала эту боль за себя и за меня одновременно. В первое время, когда я еще жила в Нью-Йорке, а Лилит ушла, поставив наши отношения на недолгую паузу перед завершением, Аврора лежала со мной в постели и ждала, пока я засну. А я не могла. Она гладила меня по волосам, и мы обе молчали. Мой мозг бесконечно проигрывал одни и те же кадры – они были статичными и как будто мертвыми сами по себе. Я видела их по отдельности каждый. Все моменты того утра. Длинный коридор в доме Бьянки. Там мигала лампочка, пока я ждала лифт. Коврик под дверью – золотистый с черной надписью «Гриффиндор». Бьянка всегда была фанаткой Вселенной Гарри Поттера. Я долго топталась на этом коврике, потому что Бьянка не отвечала на звонок в дверь, и я уже хотела развернуться и уйти, но потом догадалась повернуть дверную ручку. Дверь была не заперта. Я запомнила странный запах в коридоре, но тогда я еще не поняла, что пахнет кровью. На журнальном столике в маленькой гостиной-столовой-кухне стояла открытая бутылка виски и один стакан с водой, в которую превратились растаявшие кубики льда. Я все еще ничего не понимала. Я заметила, что шторы были задвинуты. Подумала, что Бьянка еще не вставала, и заглянула в спальню. Почему я не сразу заметила, что в ванной горит свет? Почему ходила туда-сюда по этой странной полутемной квартире? Возможно, мой мозг просто отказывался видеть и принимать то, что уже начало понимать подсознание. Кадры. Мой следующий кадр был красным. Красным был пол, ванна, бортики ванны, стиральная машинка, раковина и кафель на стене. Но даже в тот момент я почему-то подумала, что Бьянка еще жива, хотя было видно, что нет. Она была одета в светлую пижаму, которая тоже стала вся красная от впитавшейся крови. Но всегда такая стыдливая Бьянка позаботилась даже об этом. Она не хотела, чтобы ее нашли голой или в одном нижнем белье. Я шагнула к ней и поскользнулась на смеси из воды и крови на полу, грохнулась вниз, машинально цепляясь за раковину, и, возможно, это спасло меня от проломленного черепа. Бьянка была белой. Совсем как Лилит на третьей или даже четвертой неделе ее «вампирского» цикла, если выпить крови по каким-то причинам не получалось. Я зачем-то начала пытаться вытащить Бьянку из ванны. Я несколько раз падала, поскальзываясь снова и снова, но каким-то образом мне это удалось. Позднее, уже дома, у меня будет болеть все тело, потому что, вытаскивая ее, я потянула поясницу, запястье и набила синяки во всех возможных местах, но тогда я ничего не чувствовала. Только то, какая она холодная. Я знала, что пульса не будет, еще до того, как проверила его. Потом я, видимо, подумала про Аврору и набрала ее. Моя первая мысль была о ней, потому что, очевидно, мозг каким-то образом связал между собой два суицида, и я звонила человеку, который это пережил, в слепой надежде, что Бьянку тоже можно воскресить. И следующий кадр крупным планом – ужас на лице Авроры. Она видела, что мы обе в крови. Наверное, ей в тот момент казалось, что и я умираю. Она просила меня отпустить Бьянку, но я не отпускала. Аврора потрогала ее и сказала, расплакавшись, что уже ничего нельзя сделать: «Она не только что умерла, Джесси. Родная, уже ничего нельзя сделать. Пожалуйста, давай ее просто ровно положим пока, скорая и полиция уже едут». Я отползла в коридор, позволяя Авроре взять Бьянку на руки. Аврора всхлипывала и гладила ее по волосам, словно пытаясь привести мокрые слипшиеся, пропитанные кровью пряди в порядок. Я сидела на полу и тряслась от холода, потому что была вся мокрая. Снова и снова эти сцены оживают у меня перед глазами. И Аврора знала, что я смотрю их прямо сейчас, когда мы лежали ночью в кровати. Именно поэтому она заставляла меня смотреть так много телевизора. Она знала, что я буду видеть те кадры во сне и наяву, и лучший способ их «выключить» – это перебить «вещание» чем-то другим. Но ночью перебить его не получалось. Мы обе не спали, и я спросила: «О чем ты думаешь?». Я знала, что она скажет мне правду, даже если думает о чем-то ужасном. «Я думаю о том, что когда-то была на ее месте, — ответила Аврора. – И если бы в тот день твоя учительница на подготовительных занятиях не попала в больницу, вы с мамой бы не нашли меня. И ничего бы этого не было. Я не сделала бы операцию и никогда не почувствовала себя наконец-то собой, не смогла бы полностью принять себя. Я не увидела бы, как вы с Бобби взрослеете. Я не потеряла бы и не обрела твою маму снова. Не увидела бы Дэмми и Сэмми и не полюбила их больше жизни, не увидела бы малыша Оливера. Не услышала бы твою музыку. Не узнала, какой талантливой и яркой звездочкой ты стала. Всей моей жизни просто не было бы. Тогда, в тридцать четыре года, я думала, что ни в чем больше нет смысла, а оказалось… что еще столько счастья было впереди, господи. Если бы я только знала, что вся боль, которую я испытывала тогда – временная. Если бы я знала, что счастье, которое ждет меня впереди, стоило того, чтобы эту боль вытерпеть. Мне так жаль, Джесси… Что Бьянка этого не знала. Я понимаю ее и не могу судить, но мне так жаль». Аврора всхлипывала, и я обняла ее онемевшими руками. «Если бы я только пришла к ней тем вечером… — сбивчиво бормотала я. – Я ведь могла догадаться… Ведь мне показалось странным, что она позвала меня к себе, и я была уверена – что-то случилось, и Бьянка хочет поговорить. Мне надо было бросить работу и…». «Нет, — прошептала Аврора. – Нет, Несси, милая. Пожалуйста, не вини себя. Ты спасла Бьянку однажды, и ты была с ней рядом все эти годы, помогала ей не один раз. Ты сделала для нее очень многое, но ты не могла заставить ее хотеть жить, понимаешь? Даже если бы этого не случилось в тот вечер… это могло случиться позже». «А могло не случиться! – возразила я. – Ведь с тобой не случилось, и ты передумала! Ты захотела жить! Вдруг Бьянка тоже бы захотела, если бы в тот вечер я оказалась с ней рядом?». «Ох, милая…» — Авроре нечего было на это возразить, потому что я была права. Мы обе знали это. И Бьянка могла бы остаться жива. И в тот вечер. И через год, и через десять лет. Но этого не случилось. Это было невозможно. 16 июля, 2030 года Сегодня Лилит исполняется тридцать один. Но это больше не День Рождения Лилит. Это снова День Рождения близнецов, и только. Дэмиану и Саманте исполняется четырнадцать. Недавно я нашла и перечитала свои старые дневники, которые вела в том же возрасте. Все эти блокноты так и хранились в ящике письменного стола в моей старой комнате. Читать их было странно. Иногда смешно. По большей части – больно. Особенно те моменты, где упоминались Бьянка или Лилит. Сразу две истории завершились. На этот раз навсегда. Но в старом дневнике с кактусом на обложке все эти моменты живы. Многое из описанного я с трудом смогла вспомнить, хотя тогда это казалось таким важным… Сколько смешных проблем у меня было. Растущая грудь и волосы на ногах, прыщи на спине и сомнения в собственной ориентации и гендерной идентичности. У меня сложилось впечатление, что в свои четырнадцать я рыдала буквально каждый день, и каждый мой день был истинной греческой трагедией. Сейчас же я вообще не могу вспомнить, как плакать. Я хочу, чтобы мне было четырнадцать снова. Я хочу вернуться туда, где есть фрау Рихтер и наш кот Феликс, спящий на куче подарков под елкой. Где есть мой старый велосипед, тогда еще – новый, и где мне нужно писать сочинение по книге, которую я не прочитала. Я хочу вернуться туда, где есть Бьянка. 7 августа, 2030 года Иногда я вспоминаю наш с Лилит последний разговор. Не так часто, как вспоминаю наполненную кровью ванну, но все же. Лилит не появлялась дома и не отвечала на мои сообщения восемь дней. На девятый день вечером она вернулась. Аврора сразу ушла, сказав, что ей как раз надо в магазин. Мы с Лилит сидели на диване в гостиной и смотрели, как за окнами зажигаются огни Нью-Йорка, медленно погружающегося в ранние осенние сумерки. Лилит сказала: «Прости, что не отвечала на звонки и сообщения. Как ты?». Я сочла, что Лилит и так прекрасно видит «как я», поэтому просто неопределенно кивнула, принимая ее извинения. «Аврора может поехать домой, если она уже устала, — предложила Лилит. – Я вернусь и побуду с тобой. Если ты этого хочешь, конечно». Голос Лилит был предельно спокойный, сдержанный, суховато-вежливый и совершенно пустой, словно кто-то выпил из него всю жизнь, всю кровь. Когда мы с Авророй ходили в поход к речке и ночевали в палатке, я наткнулась на устье иссохшего ручья. Воды в нем не было уже давно, но след остался, и я встала в это каменистое углубление, представляя, как утопают в ледяном горном ручье носки моих кедов. Таким же был и голос Лилит. Просто след от ее прежней любви ко мне, которой больше не было. «А что дальше? – спросила я. – Сейчас ты побудешь со мной, а дальше что? Простишь мне измену? Сможешь жить так, как будто ничего не случилось? Лилит, я же знаю тебя. Давай уж разберемся с этим прямо сейчас, и не нужно жалеть меня только потому, что Бьянка умерла». Лилит вздохнула: «Джессика, несмотря на случившееся, ты все еще дорога мне. Я не могу просто взять и бросить тебя сейчас». «И что, из жалости ты бросишь меня попозже, да? Просто подождешь, пока я немножко оклемаюсь, что ли? – я тоже говорила спокойно, потому что все мои эмоции как будто остались на кладбище в Провиденсе, на расквашенном лице отца Бьянки, который не стал заявлять на меня в полицию, потому что так завещал Иисус. – Не нужно мне этого. Я же вижу, что тебе рядом со мной даже на одном диване сидеть сложно. И разве со временем что-то изменится, Лилит? Ты сможешь доверять мне, как раньше?». Лилит молчала долго. За это время я успела выпить почти полный стакан воды – во рту все время пересыхало из-за таблеток, которые мне выписал доктор Маршалл. «Тебе нужно было сказать мне, — выдавила Лилит, наконец. – Я верю, что это было всего один раз. Верю, что по пьяни, верю, что ты сожалела. Но ты должна была сказать об этом тогда, четыре года назад. Потому что теперь… я все время думаю о той… о той себе из прошлого, которая ничего не подозревала. Пытаюсь вспомнить, что делала в тот день, когда ты вернулась со свадьбы брата. Как мы общались в тот день? Занимались ли сексом? Как ты себя вела? Замечала ли я что-нибудь странное? Я без конца, без конца вспоминаю то время, и это сводит меня с ума. Вспоминаю наши совместные тусовки с ребятами той осенью, зимой. Как ты общалась с Бьянкой на этих встречах, вела ли она себя странно, и замечала ли я что-нибудь. Да, я знаю, что на фоне ее смерти и твоего горя все это выглядит незначительным бредом. Я знаю, Джессика. Но это часть моей жизни, значительная часть. Мое отношение к тебе, мой образ тебя, который сейчас просто разрушился. Словно все эти четыре года я жила с кем-то другим». «Вот как ты себе это представляешь… — я хмыкнула. – Лилит. На самом деле все было далеко не так драматично. И это была все та же я. Мучимая похмельем и чувством вины я вернулась тогда из Провиденса. Я даже ничего не помнила толком о том, что там у нас с Бьянкой было. Я просто очень боялась, что ты узнаешь, и это причинит тебе боль. Я много раз порывалась рассказать тебе, мне сложно было справиться с этой виной в одиночку, мне хотелось получить и заслужить твое прощение. Но это казалось мне эгоистичным желанием. Ведь, рассказав все и, возможно, даже получив прощение, я все равно причинила бы тебе боль. Поэтому я молчала. Понимаешь, в таких случаях никогда до конца не уверен, что поступаешь правильно. Я просто надеялась, что ты… никогда не узнаешь». Лилит кивнула. «И в этом тоже проблема, — она вздохнула. – И сейчас… меня начинает тошнить от одной мысли о том, что я бы так ничего и не узнала. Продолжала жить, ничего не подозревая, годы, десятилетия… Все это противоречит моему представлению о любви, Джессика. О доверии, о верности и об отношениях вообще. Ты понимаешь?». «Да, — ответила я, уже давно понимая все, к чему идет этот разговор. – Понимаю. Поэтому я предложила разобраться со всем этим сразу и не тянуть, как в прошлый раз. Мне нужна определенность теперь. Мне хватило прошлых пяти лет, когда я понятия не имела, то ли ты меня бросила, то ли умерла». «Да, я понимаю… И мне жаль», — ответила Лилит. Наверное, мне тоже было жаль, но я ничего не чувствовала в тот момент, поэтому не уверена. «Можешь остаться в этой квартире. Я сама съеду», — сказала я, потому что единственное, чего мне хотелось – это разобраться с практическими вопросами. «Ты уедешь в Провиденс?», — спросила Лилит. Я ответила, что да. «А Моти? Что с ним будем делать?», — в голосе Лилит прозвучала тревога, внезапно искренняя, впервые искренняя с того момента, как она вошла в квартиру. «Моти пусть остается здесь, — ответила я. – В конце концов, ты его нашла. Он, можно сказать, твой кот. И уже привык к этой квартире». Лилит снова кивнула, и в тот момент я подумала, что, возможно, больше никогда не увижу своего любимого кота, который обожает азиатские сладости. И снова ничего не почувствовала. Я больше никогда не увижу Бьянку, я теряю Лилит прямо сейчас, уже потеряла. От меня просто как будто оторвали еще один маленький кусочек, только и всего – моя рана стала больше, но незначительно. А Лилит вскоре ушла, забрав кое-что из вещей. Мы сухо договорились, что, когда я буду съезжать, напишу ей об этом, и тогда она вернется. И все. Все было так обычно и буднично. Лилит проверила, не засохли ли растения на ее письменном столе, убедилась, что Аврора их поливает. Открыла дверь своим ключом и закрыла, сказав «Ну все, я пошла», а я сказала «Ага». И все. Так и закончились пятнадцать лет моей жизни. 25 августа, 2030 года В этом году Аврора не хотела отмечать свой день рождения, но я ее уговорила. «Ты уверена, Джесси? — спросила она. — Ни у тебя, ни у нас с мамой нет настроения. Уверена, что праздник в доме не войдёт в диссонанс с твоими чувствами?». «Все будет в порядке, — пообещала я. — Мы всегда праздновали твои дни рождения. И я хочу, чтобы так все и оставалось. Просто что-то привычное и нормальное в этом мире». Аврора чмокнула меня в щеку, и мы вернулись к работе. Потому что работа в магазине тоже помогала мне ощущать под ногами привычную устойчиво твёрдую почву. А на день рождения Авроры к нам в гости пришли все, кроме отца Лилит. Даже Триша пришла, хоть и ненадолго, но она встретилась и мило поболтала с Ханной и Бобби. А что касается Вольфганга... Аврора почти ничего не говорит о нем, но я знаю, что они общаются. Да, как ни странно, даже наше с Лилит расставание их не рассорило. Вольфганг так и живет в том старом доме фрау Рихтер, и иногда они с Авророй ходят вместе в пабы. «Это довольно забавно, потому что мы с ним смотримся уже как мамка и сын, — шутит Аврора. — Скоро будем смотреться, как бабка и внук!». На День рождения Вольфганг просто прислал Авроре огромный букет, из которого мама ревниво выковыряла все веточки эвкалипта, заявив, что они не вписываются в общую гамму и «слишком заостряют» настроение композиции. Ревниво — не потому, что ревновала Аврору к Вольфу, а потому, что этот букет сделала не она. Пэк тоже приходил, один, без Ланы. Мы с ним и Тришей поднялись в мою комнату и проторчали там большую часть вечера. Мы лежали на моей кровати втроем, с трудом поместившись, и по очереди, передавая друг другу, парили одноразку Пэка. Я была уверена, что моя спальня теперь будет вонять виноградом и мятой всю оставшуюся жизнь, и в какой-то момент мы незаметно начали ржать над этим. В какой-то момент, я не знаю, как это произошло, но мы, все трое, вдруг стали подростками снова. «А помните, как мы втроем смотрели порнушку на этой кровати?» — спросила Триша, затягиваясь. «Нет, это было не здесь, — возразила я. — А в нашем старом доме, где сейчас Бобби живет». «А здесь разве не смотрели? — удивился Пэк. — По-моему, мы ее везде смотрели!». «Ну, уж ты точно везде смотрел!» — воскликнула Триша, и мы все заржали. «А вы так и не засосались, хотя я тыщу раз вас просил!» — заметил Пэк. «Хочешь, сейчас засосемся?» — ухмыльнулась Триша, а у меня аж одноразка изо рта выпала. Пэк присвистнул, а Триша обратилась к охреневшей мне: «Ты не откажешься, Джесс? Давай наконец-то порадуем этого придурка, а?». Ну, я и не отказалась! Мы с Тришей поцеловались, причём, довольно основательно и серьезно, и нам понравилось! А Пэк все это время сидел рядом на кровати с открытым ртом и пялился на нас. Триша не выдержала и прыснула: «Ты только глянь, как он внимательно на нас смотрит! Как будто взглядом на камеру записывает!». Мы начали хохотать снова, а Пэк расстроился: «Ну, блин, реально, надо было на камеру же снять, вот я дебил! Такой момент упустил! Может, вы еще раз, а?». Он полез за телефоном, но Триша возразила: «Ну уж нет, такое представление бывает раз в жизни, понял? Будешь хранить его на сетчатке своих глаз и вспоминать в сложные моменты жизни». И она с улыбкой поцеловала меня в щеку, уже по-дружески, и шепнула: «Ты классно целуешься, Джесс». Я сказала, что она тоже, а Пэк, кажется, готов был зарыдать! Потом мы снова лежали и смотрели на потолок в облаках пара. Триша держала меня за руку, а я положила голову Пэку на плечо. Мы думали о том, что нас осталось теперь только трое. «Мы с Ланой собираемся пожениться. Следующей весной», — прошептал Пэк. Мы его поздравили, а Триша заметила: «Но что-то я радости в твоём голосе не слышу, мой хороший. Не хочешь жениться?». «Хочу вроде, — ответил Пэк тихо. — Ну, в смысле, я ведь люблю Лану. Мы уже столько лет вместе. Было бы круто наконец-то пожениться. Купить свой дом и все такое». «”Было бы круто” и “Я этого хочу” — разные вещи», — возразила Триша. — В чем дело, Пэк? Нам-то можешь все рассказать. Особенно теперь, когда ты видел, как мы сосались». Мы еще немного поржали, и Пэк объяснил со вздохом: «Я не знаю, но просто... наверное, это все тупые стереотипы, но мне кажется, что после свадьбы... ну, жизнь закончится как будто. Работа, кредит, и Лана хочет ребёнка. А я чувствую, что к тридцати годам так и не добился ничего, что хотел. И если мы сейчас поженимся, осядем на одном месте, заведём детей, то я просто... уже ничего не смогу изменить». «Ты все-таки хотел бы поехать в Нью-Йорк и попробовать себя в стендапе или рекламе?» — спросила я. «Хотел бы, — признался Пэк. — И мне интересно, что вы обе думаете? Ведь вы добились того, чего хотели. Триша покорила полицию, а Джесс — все ночные клубы Нью-Йорка. Вы обе... такие крутые!». «Ты слишком романтизируешь, — улыбнулась Триша. — Да, я не жалею, что выбрала карьеру, и работа в полиции — смысл моей жизни. Зато мои собственные дети меня ненавидят. Та ли это цена, которую стоило заплатить? Я не знаю». Только после ее слов я вдруг осознала, что Дэмиан ни разу за вечер не пришёл в мою комнату, хотя при обычных обстоятельствах сделал бы это уже раз двадцать. Но он слышал, что мы здесь. И не хотел лишний раз пересекаться со своей мамой. «А я чего добилась? — спросила я. — В итоге работаю опять в магазине Авроры, потому что в Нью-Йорке заработала себе только профессиональное выгорание и ненависть к этому городу. Да, мои треки все еще можно послушать на Спотифай, но какая разница, если музыку я все равно бросила?». «Ты должен сам выбрать, что для тебя важнее, — сказала Триша. — Потому что заполучить все в этой жизни редко кому удаётся. О чем ты будешь больше жалеть? Если потеряешь мифические возможности в Нью-Йорке? Или если потеряешь Лану?». «А вариант “ни о чем не жалеть” вообще возможен?», — спросил Пэк со вздохом. «Кто знает, — Триша вздохнула. — Для кого-то возможен, наверное. Но у нас вот не получилось». «В детстве я думал, что, когда мы вырастем, станет легче, — сказал Пэк. — Думал, что я наконец-то все буду решать сам, и все будет понятно». «Все мы так думали, — мягко отозвалась Триша. — Но если бы мы все в двенадцать лет знали, что жизнь окажется полным дерьмом, мы бы вообще не выросли. Но знаете, что самое главное? Что мы все еще есть друг у друга. Эта жизнь была сложной, и она ударила каждого из нас очень больно. Особенно Бьянку. Но мы все еще здесь. И мы должны пообещать друг другу, что так будет всегда. Потому что именно это самое важное, самое простое и понятное». Я сказала, что она права, а Пэк сказал: «Я люблю вас, если бы вы только знали, как сильно я вас люблю! И не только потому, что вы сосались друг с другом!». Мы снова громко заржали, а потом обнялись. Очень крепко. 14 сентября, 2030 года Когда я снова начала работать в музыкальном магазине, Аврора смогла больше времени посвящать своему блогу. Начинавшийся как блог о косметике, волосах и ногтях, он со временем вырос в нечто большее. Вернувшись в Провиденс, я узнала, что Аврора теперь состоит в сообществе, посвящённом борьбе с трансфобией и гомофобией, помогает им в организации мероприятий и иногда посещает собрания с лекциями, потому что в Провиденсе она самая известная транс-персона. И так вышло, что я тоже стала незаметно во все это вовлекаться, потому что мы с Авророй снова проводили много времени вместе и часто об этом говорили. «Мы живем в Провиденсе, и, как ты знаешь, в этом городе ЛГБТК+ движение развито на очень высоком уровне, — рассказывала Аврора. — Мы живем в цивилизованном и относительно терпимом обществе, и поэтому нам может казаться, что дела везде обстоят неплохо, ведь на дворе уже 2030-й год! Но, к сожалению, это не так. Далеко не так. Во многих штатах и маленьких городках подростка могут жестоко избить, если он открыто заявит о своей ориентации или гендерной идентичности. Были также случаи убийств и насилия. Многим подросткам отказывают в гормональной терапии до восемнадцати лет, что значительно увеличивает количество суицидов. Все это только в США, и я молчу про другие страны, законы в которых еще более консервативны по сей день. Как человек, который однажды наелся “устриц” в надежде избавиться от всей этой боли, я хочу иметь возможность помогать другим, помогать всем, кто проходит через те же страдания и не хочет больше жить в мире, где никто не принимает его таким, какой он есть». Не хочет больше жить. Эти слова звучали у меня в голове весь день, и я понимала, как много они значат для самой Авроры, особенно после смерти Бьянки. И я решила попробовать. Я понимала, что вряд ли это избавит меня от глобального чувства вины, но почему бы не попытаться сделать хоть что-то хорошее, если ты можешь? Я сходила с Авророй на одно собрание и послушала ее лекцию, потом еще на одно и еще. Оказалось, что многие там меня уже знают, потому что Аврора выкладывала фотки со мной в Инсте и что-нибудь обо мне писала. Все относились ко мне хорошо, хотя мы даже не были знакомы, и это было приятно. На одном из собраний я познакомилась с Ритой Пэрриш. Ей сорок девять, и она трансгендерная женщина. Мы сидели рядом во время лекции Авроры, и Рита заговорила со мной полушепотом: «Ты ведь дочка Авроры, да? Те же глаза. Вживую вы еще больше похожи». Рита чуть наклонилась ко мне, и я почувствовала, что от нее пахнет табаком. Этот запах сразу напомнил мне о Лилит, в последние годы тоже увлекшейся сигаретами. Я замерла. Мне было как-то странно и больно, и почему-то хотелось, чтобы женщина продолжала говорить, а я могла вдыхать ароматы дыма и табака. «Аврора много о тебе рассказывала, — улыбнулась Рита. — Ей так повезло с детьми. У меня ведь тоже сын и дочка. Оба со мной уже десять лет не общаются». Я спросила шепотом: «Из-за...», и Рита сказала: «Да. Из-за. Я поздно начала гормональную терапию. Ну, по мне и видно. Мои дети не смогли этого принять». Рита начала переход уже ближе к сорока. И как бы грустно ни было это признавать, но по ней действительно было видно. Ни гормоны, ни операция уже не смогли сотворить чудо, хотя Рита была красивой. Да, пускай она была далека от стандартов красоты, к которым когда-то стремилась и сама Аврора, и красота Риты была несколько грубоватой, острой и четко очерченной, но в то же время, если бы я не знала, что Рита родилась мужчиной, я ни за что бы до этого не догадалась. Она была из тех худощавых высоких женщин с сигаретой, которые шутят грубые шуточки и не лезут за словом в карман, из тех женщин, которые много в жизни повидали, которые излучают внутреннюю силу. Аврора тоже эту силу излучала, но у Авроры она была мягкой, тёплой. А у Риты — жесткой, решительной, бескомпромиссной. Я не знаю, как и почему, но мы вдруг сразу подружились, хотя она была на двадцать лет меня старше. Я спрашивала про ее детей, и Рита рассказывала. Я чувствовала, что ей хочется с кем-то поговорить об этом. Она спрашивала про Бьянку, и я рассказывала. Потому что она чувствовала, что мне хочется поговорить об этом. Она курила свои сигареты, а я парила эти чертовы одноразки, к которым успела привязаться. Мы сидели на ступеньках здания, где проходили собрания, и болтали обо всем на свете под порывами влажного ветра с Атлантики. У Риты все время затухали сигареты, и мы все время ржали над этим, как дуры. Я как-то сразу и легко перешла с ней на «ты». Авроре это не очень нравилось. То, что мы вместе курим, потому что Аврора была за ЗОЖ и убеждала меня бросить одноразки (если бы это было так легко, ага). Но против нашего общения Аврора ничего не имела. Она сама частенько болтала с Ритой и понимала, хорошо понимала, что та нашла во мне. А что я сама нашла в ней? Сложно сказать однозначно. Возможно, это случилось в тот момент, когда я выложила Рите историю Бьянки, и она сказала, что с удовольствием нассала бы ее отцу на голову. Я сказала, что почти то же самое и сделала, и мы улыбнулись друг другу в клубах сигаретного дыма и фруктового пара, смешавшихся друг с другом, и поняли, что мы родственные души. 3 октября, 2030 года За все время, прошедшее после смерти Бьянки, я была в Нью-Йорке лишь один раз. Хотя Арни и остальные звали меня едва ли не каждую неделю. Мне не хотелось никого видеть. Да, друзья сочувствовали мне и пытались поддержать, но никто из них не знал Бьянку так близко, как я. Никто, кроме Митч. Именно с Митч я провела большую часть времени в свой последний визит в Нью-Йорк. Мы сидели в их комнате в арт-коммуне и смотрели фотографии с Бьянкой на айфоне Митч. «Она не любила фотографироваться, поэтому мне всегда приходилось делать это тайком, — поделились Митч. — У нас не было всех этих совместных селфи, которые делают парочки. А мне всегда так хотелось, чтобы были...». У нас с Лилит были. Лилит любила все фотографировать, а я никогда не возражала, поэтому нашими селфи на фоне каждого здания, каждой кафешки и каждого куста в Нью-Йорке был забит весь мой телефон. Был, потому что все те снимки я уже удалила. На фотографиях Митч Бьянка всегда была чем-то занята и выглядела задумчиво серьезной. Она готовила, заваривала кофе, читала книгу или сидела в телефоне. Лишь на двух или трёх снимках Бьянка улыбалась — когда возилась со своими четвероногими пациентами в ветеринарной клинике. В тот день Митч спросили у меня: «Джесс, скажи мне кое-что... У вас с Бьянкой что-то было? Я случайно подслушали болтовню Арни и Марти на кухне, эти два сплетника обсуждали ваше с Лилит расставание и... Я тоже не очень понимаю, почему это произошло, но если это связано с Бьянкой... Ладно, прости, я лезу не в своё дело». Я ответила: «Когда вы с Бьянкой были вместе, она тебе не изменяла. Да и после вашего расставания у нас ничего не было». «Значит, до? — напряжённо уточнили Митч. — Джесс, все в порядке, правда, это личное дело Бьянки и твоё». «До, — подтвердила я. — Это случилось около пяти лет назад. И это было... ошибкой». Я все рассказала. Митч кивали без особого удивления: «Да, Бьянка не скрывала, что с детства была влюблена в тебя, а ты... с детства любила только Лилит. Что ж, я понимаю. Такое случается. В какой-то момент каждый из нас может запутаться и натворить дел. Значит... теперь Лилит все узнала?». Я рассказала и об этом. А Митч спросили: «Лилит ведь никогда не переживала утрату, да? Ну, настоящую. У нее ведь никто никогда не умирал?». Я задумалась о непростых отношениях Лилит со смертью и ответила: «Нет, никогда. А что?». «А то, — Митч вздохнули. — Что если бы Лилит переживала это, она бы знала. И она бы от тебя не ушла. Ни сейчас, ни потом». Я сначала хотела возразить, даже как-то оправдать Лилит. Тогда у меня еще возникало желание оправдать ее и обвинить во всем себя. Но потом во мне поднялась такая горечь, такая злость, что я ничего не смогла возразить. И с каждым днем этой горечи, этой злости на Лилит становилось все больше. А фотографий в моем телефоне — все меньше. «Я скучаю по Бьянке», — прошептали Митч, когда наше молчание в комнате превратилось в вечность. Мы сидели на полу и смотрели на облака на стенах, нарисованные Марти. Так спокойно, как будто я попала на небо. «Я чувствую эту вину. Каждый день, — прошептали Митч. — Как будто все могло быть иначе, как будто в моих силах было не допустить этого. Если бы, если бы, если бы... Бесконечно. Ты ведь тоже это чувствуешь, да?». Да. Я тоже это чувствовала. Каждое утро, когда просыпалась, а часть моего сознания еще оставалась во снах, где Бьянка была жива. Каждый день, когда торчала на складе и делала учёт товара. Каждый вечер, когда ложилась спать, чтобы погрузиться в новые сны о Бьянке и забыть о том, что ее больше нет. Совсем скоро годовщина ее смерти. Ребята зовут меня приехать в Нью-Йорк и погостить у них в коммуне. Но мы с Митч уже договорились провести годовщину в Провиденсе и вместе сходить на кладбище. Я снова куплю жевательный мармелад и любимую шоколадку Бьянки. Я также принесу с собой то огромное чувство вины и снова попытаюсь оставить его на могиле, но понимаю, что вряд ли у меня это получится. И я, и Митч обречены всегда носить его с собой. 15 октября, 2030 года Сегодня мы с Ритой ездили в торговый центр за ЛГБТ-флагами и флажками для предстоящего мероприятия. Я предлагала все заказать в интернет-магазине, но Рита сказала: «Да в гробу я видала эти интернет-магазины! Заказала я как-то футболку своего размера! Большого размера! А она мне в итоге только на голову налезла! Ну их нахрен, эти интернет-магазины, лучше все своими глазами увидеть и своими руками потрогать. А то закажешь огромный флаг, а в итоге он будет размером с письку моего Локи, и что тогда?!». Локи был стареньким и весьма пухлым корги Риты, и иногда она брала его с собой на наши собрания. Услышав своё имя, Локи вопросительно вильнул хвостом, а Рита подтвердила: «Да-да, я про твою письку говорю!». Спорить с Ритой было бесполезно, поэтому мы поехали в магазин, и Локи поехал с нами, устроившись на заднем сиденье. Рита открыла все окна, чтобы в салоне не воняло псиной. Она обожала своего корги, хоть и частенько отпускала чёрные шуточки на его счёт. «Его подарил мне мой бывший, Дэн, — рассказывала Рита по дороге. — Мы встречались совсем недолго, но кровушку он мне успел попортить знатно. Локи — это, пожалуй, единственное хорошее, что для меня этот мудозвон сделал». Рита была бисексуалкой. Дети у нее появились в браке с женщиной, и женщины ей нравились чуть больше, чем мужчины. Я крайне редко слышала, чтобы она рассказывала о мужчинах что-нибудь хорошее. «В основном это были одни извращуги, Джесси. Им просто было интересно, а как это происходит с такими, как я? Член и сиськи в одном флаконе! Даже тех, кто притворялся нормальными, в итоге интересовали именно член и сиськи! Ненавижу мужиков!». Рита не сделала нижнюю операцию, потому что не чувствовала такой необходимости. «Я всегда была и буду женщиной, и болтающаяся между ног сосиска на это ощущение никак не влияет. Ради чего мне делать операцию и терпеть немыслимые мучения? Чтоб какой-нибудь очередной извращуга мог мне присунуть “по-настоящему”? Ну уж нет, спасибо!». Мне нравилась ее прямолинейность. Нравилось, что она всегда говорила то, что думала, умудряясь при этом оставаться достаточно дипломатичной и не оскорблять окружающих. Рита была смелой в своих высказываниях, но она всегда знала, чего говорить явно не стоит. Особенно когда тебя останавливает за превышение скорости коп, вся твоя машина набита радужными флагами, а в один из этих флагов завёрнут ты сам, потому что это как раз тот размер, который нужен. Копу Рита, конечно же, соврала, сказав, что мы опаздываем на мероприятие по защите прав секс-меньшинств. Молодой коп смутился и не стал выписывать штраф, очевидно, боясь показаться нетолерантным. «Но, пожалуйста, снимите с себя этот флаг. Если он попадёт вам на лицо и заслонит дорогу, вы можете попасть в аварию». Рита убрала розово-голубой транс-флаг, кинув его Локи, и мы, хихикая, поехали дальше. «Это он из-за тебя нас отпустил, — усмехнулась Рита. — Ты такая милашка, что он решил проявить великодушие. Потому что когда я езжу одна, меня всегда штрафуют!». Я спросила, и часто ли она превышает скорость, а Рита ответила: «Гм». «Зелёный совсем, — она все еще думала про парнишку-копа и улыбалась. — Вчера, небось, из академии выпустился. На моего сына похож». У Риты было двое детей – старшая дочь и сын. Дочь уже училась в колледже, а сын заканчивал школу. Дора и Норман. Оба не разговаривали с Ритой и категорически не принимали ее переход. «У нас были хорошие отношения раньше, — рассказывала Рита. — Пока они были маленькие, все было хорошо, а потом... Филлис настроила их против меня. Это так тяжело, Джесси, когда твои собственные дети начинают тебя стыдиться. Как-то Аврора рассказала мне, что ты из-за нее дралась в школе с мальчишками. За то, что те оскорбляли Аврору и называли “мужиком”. Мне было так приятно и одновременно так горько это слышать. Потому что мои дети просили меня не забирать их из школы или парковаться через улицу, чтобы никто не увидел нас вместе». Я невольно смутилась, потому что всегда скрывала от Авроры причины своих драк, если это было связано с ней. А оказалось, что она все равно каким-то образом знала. «Неужели я такой ужасный родитель? — спрашивала Рита то ли у меня, то ли у Локи, то ли просто желая оставить этот мучительный вопрос в тишине салона, пропахшего псиной, свежей краской от флагов и почему-то резиной. — Я часто думаю о том, что сделала не так. Где ошиблась в воспитании своих детей? И как это удалось Авроре? Как она сделала так, что оба ее ребёнка, тоже сын и дочка, всегда ее поддерживали? Почему мои дети от меня отвернулись? Неужели я их недостаточно любила?». Я понятия не имела, что на это можно ответить. Мне искренне нравилась Рита. И да, мы были родственными душами. Но я никогда не была ее ребёнком и понятия не имела, каково это. Я была только ребёнком Авроры и могла сказать, что это было офигенно и ради этого стоило надрать задницу хоть всей школе. «Тебе было страшно, когда Аврора начала переход? Ты злилась на нее? Что ты чувствовала? Мне правда важно знать», — спросила Рита, когда мы уже подъехали к зданию и стояли на парковке. С заднего сиденья раздавались какие-то странные звуки, и мне казалось, что Локи уже начал жевать флаг. «Я плохо помню. Я была маленькой, — ответила я. — Я помню лишь... что мне было страшно. Вначале я очень боялась, что мой отец исчезнет. Превратится в кого-то другого, незнакомого. Исчезнет человек, которого я люблю. Я этого не хотела и была довольно упряма. Продолжала мисгендерить Аврору, чем причиняла ей боль, естественно. Я... не сразу поняла, что ничего не изменится от того, что она будет выглядеть иначе. Не сразу поняла, что она будет любить меня, несмотря ни на что». Рита улыбнулась, но очень-очень грустно. И сказала: «Ох, Джесси, ты такое солнышко. Такая милая, добрая девочка. Как мало в этом мире таких, как ты». Мне нравилось, что она называет меня Джесси. И «девочка», хотя мне было уже тридцать. Вечером, вернувшись домой, я спросила у Авроры, вяжущей новый свитер для мамы: «Рита такая крутая! Почему дети перестали с ней общаться? Почему так поступали с ней? Бьянка перестала общаться со своим отцом, потому что он ее домогался. Лилит перестала общаться со своей матерью, потому что та ее бросила, когда узнала, что Лилит такая же, как Вольф. Но Рита ничего подобного не делала! Она не домогалась своих детей, как и чужих, впрочем, и никого не бросала, она хотела с ними общаться! Почему ее дети были так жестоки?!». Аврора положила вязание на колени и посмотрела на меня, взглядом призывая сесть на диван рядом. Я села. Аврора вздохнула и сказала: «Несси, я вижу, что ты очарована Ритой. И да, она умеет очаровывать, видит бог, умеет. И мне Рита тоже очень нравится, правда. Но она не все тебе рассказывает. Ее переход — не единственная причина разногласий с детьми. Просто Рита не говорит тебе об этом, потому что боится — ты тоже в ней разочаруешься». «А какая есть еще причина?!» — вытаращилась я, снедаемая дурным предчувствием. «Я не имею права говорить тебе, — Аврора слегка качнула головой. — Это ее личное дело. Рита должна сама тебе рассказать. Когда будет готова, разумеется. Если хочешь ускорить этот процесс, рекомендую тебе как следует ее напоить». И я вот теперь думаю, как мне вообще спать ложиться с этой информацией?! 6 ноября, 2030 года Мне сложно поверить, что я не видела ее целый год. Не слышала ее тихого голоса и робкого смеха. Бьянка всегда существовала как будто в разных плоскостях. Рядом с тобой и глубоко внутри себя. И так как это невозможно — находиться в двух местах одновременно, Бьянка разделялась на части. Она никогда не была целой. А может, была, но очень давно. Потому что, когда мы познакомились в двенадцать лет, Бьянка уже была такой. Разделённой. Сломанной, как говорил Марти. На годовщину ее смерти к нам в Провиденс приехали Митч и Арни. Арни сказал, что очень хочет меня увидеть, и ему надоело ждать, когда я сама приеду. Он обнял меня так крепко, что я сразу осознала, как сильно он соскучился, и мне стало стыдно. Я бежала и пряталась от своих друзей из Нью-Йорка, словно они были в чем-то виноваты. В доме моих родителей было много места, поэтому ребята остановились у нас. Мы впятером, взяв с собой также Тришу и Пэка, съездили на кладбище, очень боясь, что встретим там родителей Бьянки. Но их не было, и свежих цветов не было, а значит, ее родители уехали далеко и возвращаться не планировали. После кладбища мы жутко замёрзли и зашли поесть бургеров в придорожной кафешке. Пэк болтал больше всех, интересуясь у Митч и Арни их жизнью в Нью-Йорке. Он даже не делал кислое лицо от того, что Арни сел рядом со мной и все время меня обнимал. Я больше молчала и смотрела в окно, откуда открывался вид на серое небо, автозаправку и чёрную линию лесополосы. Я даже не смогла доесть свой бургер, зато, кажется, выпила слишком много пива, потому что по дороге обратно у меня кружилась голова. Мы с Арни и Митч спустились в подвал нашего дома, включили гирлянду с большими желтыми лампочками и взялись за уничтожение спиртных запасов моих родителей. Митч рано встали, поэтому отключились почти сразу, а мы с Арни сидели и обнимались под пледом, потому что в подвале было холодно. Арни сказал: «Когда Алекс умерла, я умер вместе с ней, ты ведь знаешь. Я много лет не чувствовал себя живым, и только встретив тебя, вспомнил, каково это — смеяться так, что болит живот и скулы сводит. И сейчас... я словно вижу себя в тебе. Точно так же и я когда-то отгородился от мира, от друзей. Ты была сегодня с нами, но ты была не здесь. Джесс, ты можешь мне рассказать. Где ты была, пока мы сидели в кафешке? В каком дне ты была?». «В дне ее смерти, — ответила я, радуясь, что Митч уже спит и не услышит то, что я никогда не рассказывала, щадя их чувства. — В ванной комнате. На полу». «Расскажи о том, как это было, Джесс. Что ты помнишь, что ты видела. Какой была Бьянка. Какой была ванна, какими были стены, горел ли там свет. Расскажи все». «Зачем? Это ужасные вещи, я не рассказываю о них даже своему психотерапевту». «Затем, что я хочу забрать это у тебя. Хочу, чтобы ты освободилась. Потому что чем больше раз ты расскажешь это, тем скорее сможешь это отпустить». «А ты кому-нибудь рассказывал? Подробности смерти Алекс?» — спросила я. «Да. Марти рассказывал. Ну, ты знаешь, нервы у него довольно крепкие, он постоянно рисует разрезанных и сломанных людей. Ему и пришлось выслушивать мою историю не меньше сотни раз. Но в итоге мне все же стало легче. Еще не достаточно для того, чтобы снова смеяться, но достаточно для того, чтобы начать думать о чем-то другом, кроме того дня». И я стала рассказывать. Арни задавал вопросы, специально конкретизировал мои воспоминания, и я выдавала их ему. Сначала спокойно и сухо, потом — все больше погружаясь в это, то ли под действием алкоголя, то ли под влиянием уточняющих вопросов Арни, я вдруг начала плакать, чего со мной не бывало уже около года. Но Арни сказал, что это хорошо, и что это важный шаг к освобождению. А потом я попросила: «Расскажи мне и ты. О том, своём дне, расскажи то, что рассказывал Марти». Арни рассказал: «Это случилось в субботу. У Алекс был выходной, а мне нужно было идти вечером на работу в клуб. В то время я часто выступал в клубе “Пеперрони”. Помнишь его, дурацкий такой клуб с вывеской в форме колбасного кружочка?». Я кивнула, потому что в начале своего пути в Нью-Йорке тоже пару раз работала в этом клубе, а Арни продолжил: «Мы с ней гуляли перед моей работой. Алекс проводила меня до клуба, а сама должна была вернуться домой. Мы обсуждали предстоящую свадьбу. Мы не поссорились, скорее, поспорили немного, потому что Алекс хотела пригласить своих и моих родителей, а я со своими родителями тогда не общался. Они были против Алекс, и я не хотел видеть их на нашей свадьбе. Мы договорились продолжить разговор завтра утром, когда я вернусь домой. Алекс решила пройтись пешком пару кварталов, а потом сесть на метро. Все торопились домой. Был вечер. Мы с ней попрощались возле киоска с кофе. Я купил себе стаканчик крепкого Американо перед работой, а Алекс взяла баббл-ти. Я еще не успел дойти до клуба, когда получил от нее сообщение. Алекс извинилась за то, что давила на меня из-за родителей, и пообещала утром напечь панкейков к нашему воскресному завтраку. Я написал ей, что заскочу в супермаркет за кленовым сиропом, и спросил, не купить ли еще мороженого. Алекс не ответила. Я почти дошёл до дверей “Пеперрони”, когда услышал этот звук. Я слышал его только в фильмах до этого. Ну, знаешь, когда показывают какую-то ужасную аварию. Громкий удар, дикий невыносимый скрежет металла и крики. Я сразу побежал. Не знаю, почему, но я был уверен, что с Алекс что-то случилось. Я так торопился, но все равно не успел, не успел застать ее в сознании и больше никогда не видел ее живой. Алекс переходила дорогу и не заметила летящую на всей скорости “Тойоту”. “Тойота” сбила Алекс и врезалась в стоящий на парковке фургон с оборудованием для установки кондиционеров. Когда я подбежал, вокруг Алекс уже собралась целая толпа, которую я растолкал локтями, кого-то — даже ударил. На асфальте под ней растекалась лужа крови. Никого из врачей рядом не оказалось, и люди просто смотрели, не зная, что делать. Как я потом узнал, даже если бы там оказался врач, Алекс бы это никак не спасло. Она была уже почти мертва там. Ее тело лежало в очень странной, неестественной и сломанной позе — она была как тот самый Икеевский деревянный болванчик, которого Марти все время выворачивал, рисуя свои скетчи. Нижняя часть ее тела была повёрнута так, что сразу было понятно — позвоночник сломан. Лицо было залито кровью, а его половина — почти содрана. Изо рта у нее тоже шла кровь, и все облепляли волосы. Я уже знал, что она умирает, и просто сидел и ждал скорую, поглаживая ее руку, пытаясь убрать волосы с ее лица, что-то говоря ей, как будто она могла меня слышать. Неподалёку на асфальте валялся ее стаканчик с разлившейся лужицей баббл-ти. Абсолютно целый. Из него даже трубочка не выпала и крышка не открылась. А еще неподалёку лежал ее телефон. Экран разбился, но сам телефон не пострадал, просто выключился. Я все время потом думал, не стало ли мое сообщение про кленовый сироп и мороженое причиной того, что Алекс не посмотрела на дорогу? Возможно, так и было. Или нет. Этого я уже не узнал и не мог узнать. Быть может, она писала мне ответ и отвлеклась. Быть может, задумалась опять о нашем споре или просто пыталась вспомнить, есть ли дома яйца, чтобы испечь панкейки. Она умерла еще в скорой, не успев доехать до больницы. Санитары разрешили мне поехать вместе с ними. Наверное, понимали, что дело совсем плохо, и сжалились. А мне пришлось в тот же вечер позвонить родителям Алекс, но не для того, чтобы сказать им о свадьбе. Вот так все было. Таким был тот день». К концу истории Арни меня немного трясло, и я залпом допила оставшийся в стакане виски. Я знала, что он перенёс, знала, что он чувствовал. И я не могла понять, как он вообще жил после этого, все эти годы. Это казалось невозможным, но иногда невозможные вещи выглядят именно так. Какое-то время мы молча обнимались, а затем я спросила: «Сколько времени у тебя на это ушло? На то, чтобы рассказывать об этом так спокойно, как сейчас? Что ты вообще чувствуешь сейчас, рассказывая об этом?». «Боль. Я все еще чувствую боль. Но она уже не раздирает меня изнутри. Я могу дышать. Я уже не могу жить полностью так, как раньше. Но радоваться все равно могу. Разрешаю себе. Эмоции нужно проживать и отпускать, Джесс. Для тебя это особенно важно. Научиться принимать вещи, которые не можешь изменить. Потому что ты — маленькое олицетворение света, справедливости, тепла и доброты. Но ты не все можешь исправить и сделать лучше, понимаешь? Расскажи историю Бьянки. Своим друзьям, своему психотерапевту, расскажи родителям или напиши об этом в блоге. Пусть весь мир знает, в конце концов. Но не держи это в себе». Я пообещала, что постараюсь, и Арни спросил: «А что там с Лилит? Вы с ней общались за этот год?». Я ответила: «Нет. Мы больше не виделись после расставания. Я даже не знаю, где она. Ну, наверное, так и живет в Нью-Йорке вместе с Моти, в нашей квартире. Не знаю». «И что ты чувствуешь?» — спросил Арни. «Да ничего, — сказала я, и это было правдой. — Такое ощущение, что мое расставание с Лилит просто утонуло в горе от смерти Бьянки. Ну, знаешь, как если в чай налить немного воды. Эта вода просто исчезнет в нем, а вкус и цвет почти не изменятся». «Да, я понимаю, — Арни кивнул. — И все же, я думаю, тебе не следует обесценивать свою утрату. Да, Лилит жива, и да, это расставание меркнет на фоне случившегося с твоей подругой, но это все равно большая утрата для тебя. Ты была вместе с Лилит десять лет, ты любила ее пятнадцать лет. И вы собирались пожениться. Выбирали дом, планировали своё будущее. Уж я-то знаю, что именно эти планы потом причиняют наибольшую боль. Человека больше нет с тобой рядом, и ты вспоминаешь все, что не прожито, и уже никогда не будет. Эти планы мелькают повсюду — на календаре, на страницах ежедневника, в рекламных объявлениях по сдаче недвижимости и в витринах свадебных бутиков. Если хочешь, расскажи мне и о них тоже. О том, что вы планировали с Лилит». Но я не смогла. Не смогла даже начать и просто сказала, что не готова говорить об этом. Почему-то рассказать о том дне в квартире Бьянки оказалось легче, чем о наших с Лилит планах на будущее. Не знаю, почему. Арни сказал, что все в порядке, погладил меня по голове, отвёл наверх в спальню и уложил в кровать. Уже сквозь сон я помню, что попросила его приезжать почаще, потому что сама я никогда не замечаю, что мне нужна помощь. И Арни пообещал. 30 ноября, 2030 года На собраниях сообщества я также познакомилась с одной интересной парой. Это две лесбиянки, Хизер и Карла. Раньше я никогда не общалась с парами девушек и думала, что они тоже предпочитают дружить парами, но Хизер и Карла относятся ко мне, как к полноценному члену общества, а не как к велосипеду, потерявшему второе колесо и забытому в гараже. Часто парочки, особенно женатые, смотрят на одиночек со снисхождением и жалостью, ну, или, в лучшем случае, сватают тебя кому-то из своих таких же несчастно-одиноких-неполноценных друзей, но Хизер и Карла никак не пытаются запустить свои заботливые, окольцованные брачными узами, ручки в мою личную жизнь. А еще у них есть ребёнок. Ее зовут Нола, и ей пять. Иногда Нола приходит на наши собрания вместе со своими мамами, потому что ее не с кем оставить. Аврора со свойственной ей заботливостью даже оборудовала для Нолы специальный детский уголок с маленьким столиком, бумагой и фломастерами. Иногда я смотрю на них всех вместе – на Хизер, Карлу и их дочь, и думаю о том, что это могли бы быть мы с Лилит через пять лет. И всякий раз, когда я думаю об этом, я делаю Рите знак бровями, и мы выходим покурить. Впрочем, думаю об этом я не настолько часто, чтобы это могло помешать нашему общению. Мне интересно слушать о том, как Хизер и Карла воспитывают ребёнка, мне понравилось у них в гостях, в маленьком и уютном одноэтажном домике с надувным бассейном во внутреннем дворике, и мне понравилась Нола, которая поначалу стеснялась меня, а потом нарисовала для меня щенка. О том, что это щенок, а не тираннозавр, я узнала только из подписи к рисунку, но все равно это было чертовски мило. «Этот ребёнок еще у меня в животе был помешан на собаках, — с улыбкой рассказывала Карла. — Мне самой всегда больше кошки нравились, но во время беременности я просто помешалась на идее завести песика. Но у Хизер аллергия на животных, поэтому мечтам Нолы не суждено осуществиться. Так грустно, когда ты не можешь что-то дать своему ребёнку, что-то совсем простое, что есть у других». Я повесила рисунок со щенком-тираннозавром у себя над письменным столом в спальне и смотрю на него прямо сейчас, пока делаю запись в дневнике. Простые вещи, которым не суждено осуществиться. Но в общении с Хизер, Карлой и Нолой я все же словно нахожу какое-то избавление. Как будто проживаю рядом с ними то, что могло бы быть и у меня. 25 декабря, 2030 года Мне тридцать лет, и Рождество я провожу дома с родителями, убивая зомби и выращивая постапокалиптическую тыкву в своем телефоне. А что, интересная игра, между прочим! Я дошла уже до пятьдесят пятого уровня, накопила восемь тысяч кристаллов и хочу потратить их на новую лазерную пушку, которая убивает пятерых зомби сразу. Отличные планы в моем-то возрасте! Это все Дэмиан виноват! Будь проклят тот день, когда он подсадил меня на эту гребаную зомби-ферму! Только что мама постучалась в комнату и принесла мне молочный коктейль. По новому рецепту. Рождественскому. С кофе, корицей и ликером «Бейлис». Это оказалось так вкусно, что я не выдержала и обняла маму. Она смутилась, но обняла меня в ответ. Мама волнуется за меня, и я не знала, как еще ее успокоить, потому что о Бьянке мы с ней не разговариваем, а когда я говорю, что все в порядке, мама мне не верит. И, наверное, это неудивительно, если учесть, что пару дней назад она слышала, как я рыдаю в ванной.