Облака на Луне

12 января, 2054 года Меня преследует ощущение, что я живу только личной жизнью своих детей! Пора с этим завязывать. И заниматься своей жизнью. Дети растут, и им требуется все меньше моего участия, а значит, пора завести себе какое-нибудь новое хобби. Аврора занялась вязанием, когда мы от нее съехали. Чем бы заняться мне? Я могла бы заняться Никки, но у нас и так хорошие отношения. Я не помню, когда мы в последний раз серьезно ругались или злились друг на друга. Но все же, думаю, было бы неплохо, если бы мы проводили чуть больше времени вместе. Никки всегда была слишком погружена в свою работу, а не так давно у нее еще и начались проблемы со здоровьем из-за этого – постоянные головные боли. Я уговариваю жену сходить к окулисту, проверить зрение и поменять очки, но Никки ненавидит окулистов и очки, поэтому продолжает тянуть. У меня самой со здоровьем относительный порядок. Если не считать варикоза. Ноги порой так дергает, что хочется убрать их в шкаф и вытащить, когда они успокоятся! Зато год назад у меня прекратились месячные, и гормональный фон постепенно выравнивается. Я ожидала каких-то страшных последствий для организма, но их не было. Наконец-то сбылась моя подростковая мечта – у меня нет месяков! 15 февраля, 2054 года Нет, что-то не получается у меня абстрагироваться от личной жизни детей… Если Айрис хотя бы далеко, и я стараюсь просто не думать о том, с кем она там переписывается и какие чувства испытывает к Симону, то с Наоми всё сложнее – она рядом. Я вижу ее эмоции, ее настроение каждый день, и Наоми куда более открыта со мной, чем ее сестра. На День Валентина Алан позвал Наоми к себе, в Сакавен. Наоми, которая так и не стала настоящей бунтаркой, пришла спрашивать у меня разрешение еще за неделю. Она понимала, что, если сможет уговорить меня отпустить ее, то договориться с Никки тоже не станет проблемой. Проблема была лишь в том, что Алан приглашал Наоми с ночевкой. Да, они давно встречались, и, несмотря на то, что их отношения развивались преимущественно в диалоговом окне мессенджера, я понимала, к чему все идет. Но мне нужно было знать, понимает ли это Наоми. И как она сама к этому относится. Наверное, хорошо? Раз хочет отпроситься. Ох, кто бы только знал, как это сложно – ненавязчиво и непринужденно начать разговор о сексе с собственной дочерью! «С ночевкой, значит? – я нервно жевала тост с маслом, пока дочь за завтраком рассказывала мне об их с Аланом затее. – А его родители будут дома?». «Нет, конечно! Потому он меня и позвал, — честно призналась Наоми. – Его родители тоже хотят отметить День Валентина вдвоем. Они уедут на все выходные. Алан говорит, его мама разрешила ему пригласить меня. А папа сказал, чтобы мы не наделали детей, хах!». «Милая, я понимаю, что ты считаешь нас, взрослых, весьма странными и нелепыми со всеми нашими советами про секс, но помнишь тетю Тришу? И дядю Бобби? Трише было семнадцать, как раз как тебе, когда она забеременела близнецами», — напомнила я, но Наоми, конечно, только отмахнулась. Я спросила: «Ты ведь понимаешь, что Алан зовет тебя не фильмы смотреть? Ты сама готова к этому? Ты уверена?». «Уверена, — Наоми кивнула. Она не смущалась, не переводила тему, что заставило меня сразу ей поверить. – Я люблю Алана. Он сильно меня зацепил, и это чувство не отпускает меня уже больше года. Для меня это что-то новое. Я ни к кому ничего подобного не чувствовала раньше. Алан принимает меня такой, какая я есть. И понимает лучше всех. И если не с ним, то вообще ни с кем. Мне совсем не страшно. Можешь себе представить, как сильно он мне нравится? Если даже я ничего не боюсь!». Я улыбнулась: «Да, ты права. Это о многом говорит». «Значит, ты не против? Мне можно поехать?» — расцвела Наоми. «Только если Никки разрешит!» — предупредила я. «Но ты ведь ее уговоришь? Пожалуйста, мам! Пожалуйста!». Конечно, с «пожалуйста, мам» мне всегда было слишком сложно справиться. Конечно, Никки я уговорила. Она даже и не сильно сопротивлялась, если честно. После Фабио Никки поняла, что это не так уж плохо, когда у твоей дочери есть парень, с которым она счастлива. Куда хуже, когда они расстаются, и дочь страдает и чахнет у тебя на глазах. «Если она этого хочет, то, конечно, пусть едет, — вздохнула Никки, потирая свои ноющие виски пальцами. – Ты уверена, что Алан не надавил на нее, и это ее желание?». «Уверена», — сказала я, вспомнив, с какими сияющими глазами Наоми описывала, как они с Аланом сначала пойдут гулять по набережной, потом зайдут поесть пиццу и Алан подарит ей какой-то подарок-сюрприз, и что ей обязательно нужно по такому случаю новое платье. «Ее отношение к этому парню и к сексу с ним совершенно не такое, какое было у Айрис к Фабио. Я бы сказала, что оно прямо противоположное. Если Наоми и переживает о чем-то, то это, скорее, приятное волнение в пределах нормы», — добавила я, невольно вспомнив, что в ожидании первой близости с Лилит чувствовала себя примерно так же. Никки не стала протестовать, и мы единодушно отпустили дочь в Сакавен, проведя День Святого Валентина тоже вдвоем, впервые с того далекого момента, как у нас появились дети. Я даже почувствовала себя снова молодой, ух! А сегодня вечером Алан сам привез Наоми домой, не испугался зайти и поздороваться с нами, он был очень вежливым и милым. Они с Наоми долго прощались и целовались на крыльце, и Алан подарил нашей дочке браслетик вроде тех, которые Наоми все время дарил в игре виртуальный Сай. «Одному семнадцатилетнему паразиту повезло», — с грустью сказала Никки, поглядывая на их прилепленные друг к другу силуэты за дверью. «Да ладно тебе, посмотри, какие они счастливые и влюбленные! Алан хороший мальчик, я уверена!» — я старалась не терять оптимизм. «Возможно. Но, пожалуй, я заранее начну копать ему могилу в саду, потому что если этот хороший мальчик бросит Наоми, я его убью». Конечно, я не могла быть уверена, что у Наоми с Аланом все сложится удачно, но, во всяком случае, сейчас наша дочь сияла от восторга. Она не рассказывала нам подробности их особенного свидания, но явно ни о чем не жалела. Что ж, хоть что-то Наоми успела сделать вперед сестры! И, конечно, до смерти гордилась этим! 9 марта, 2054 года Мне страшно. Мне очень, очень страшно. Никки сегодня упала в обморок, и я обнаружила ее лежащей на лестнице подвала. Не знаю, как в тот момент у меня самой не случился сердечный приступ, потому что по своему ужасу эта картина была почти сравнима с тем, что я увидела много лет назад в ванной Бьянки. Я думала, что Никки мертва, господи… Это длилось всего пару секунд, но я успела о стольком подумать, словно прошёл целый час, пока я спускалась, щупала Никки пульс и вызывала скорую. Я думала о маме. О том, как та нашла Аврору на полу в кухне. О том, как мама звонила в «911», а шестилетняя я просто таращилась на нее, бесконечно спрашивая: «Почему папочка спит на полу? Почему папочка не встаёт?». Наверное, тот момент тоже казался маме невыносимо долгим. Никки очнулась еще до приезда скорой. Она выглядела очень бледной, и я помогла ей выбраться из подвала на воздух, открыв все окна и двери в доме. Из сада сразу повеяло весенней свежестью, которая совсем скоро сменится затяжным жарким летом. «Я не помню. Я ничего не помню, — пожаловалась Никки, делая глоток прохладной воды из стакана. — Кажется, у меня болела голова, и я думала отложить работу... Может, я хотела выйти на улицу, но у меня закружилась голова, и я упала прямо на лестнице?». Уверена, если бы мне не нужно было сдерживать собственный ужас перед Никки, чтобы не пугать ее еще больше, у меня бы уже случилась паническая атака. Кровь стучала в висках с такой силой, что я с трудом слышала собственный голос, когда говорила. Никки могла умереть. Могла неудачно удариться головой или свернуть себе шею на той лестнице, и я бы с ней уже не разговаривала. Санитары из скорой сделали быструю проверку состояния Никки, измерив ей давление и пульс, а также взяли кровь на моментальный анализ. Давление оказалось пониженным, как и гемоглобин – ниже самой нижней границы. «У вас признаки анемии, — сообщил санитар. — В госпитализации нет необходимости, но посетить врача и пройти все обследования крайне желательно. Возможно, вам выпишут курс железа, и все наладится. А пока вам нужен покой. Хотя бы сегодня. Если снова почувствуете ухудшение, сразу отправляйтесь в больницу». Я проводила врачей и после пары минут уговоров приготовила Никки некрепкий кофе. Потому что выглядела она так, словно без этого кофе собиралась помереть прямо сейчас и прямо здесь, на этом диване. Себе я налила сок, потому что сердце мое продолжало выпрыгивать от пережитого потрясения, а ноги слегка подкашивались, и я боялась, что кофеин сразит меня наповал. «Завтра же мы запишемся на обследование! — сказала я строго. — Никки, это не шуточки! У тебя давно болит голова, но ты это игнорируешь! И продолжаешь целыми днями и ночами торчать в подвале со своей вечно срочной работой!». «Хорошо, запишемся, — покорно согласилась Никки. — Даже если уже слишком поздно, и я слишком протянула...». «Слишком поздно? О чем ты?» — спросила я, поглаживая прохладную ладонь Никки. «Джесси... — она тихо вздохнула. — Я чувствую, что со мной что-то не так. Мысленно я уже готовлюсь к худшему». «Вот еще, не говори ерунды! — возмутилась я, пытаясь переорать собственное сердцебиение. — Ты просто слишком много работаешь и пьёшь слишком много гребаного кофе! Все с тобой в порядке! Тебе еще только сорок девять, и нехрен думать о худших вариантах и помирать раньше времени, ясно?». «Когда ты так орешь, с тобой трудно не согласиться», — произнесла Никки с грустной улыбкой. «Прости, прости меня, — я обняла ее, и мне казалось, она сейчас ощутит стук моего сердца через нашу одежду, через кожу. — Ты обязательно поправишься, слышишь? Давай не будем паниковать. Все будет хорошо, я буду рядом. Все будет хорошо». 18 марта, 2054 года Fibrillary astrocytoma. 20 июля, 2054 года Это были сложные пять месяцев. Никки перенесла операцию, один курс химиотерапии (не оказавший эффекта) и несколько курсов лучевой терапии, после которой ее состояние начало стабилизироваться. Для меня это время прошло, как во сне. Я постоянно думала, что вот-вот уже проснусь, и все снова станет как раньше. Но этого не происходило. Каждый день я просыпалась, ехала вместе с Никки в больницу, каждый день ей было плохо и больно физически, а я сходила с ума от собственной беспомощности и ждала, ждала, ждала. Сложнее всего было сказать о диагнозе дочерям и Авроре. Я долго оттягивала этот момент, а первым, в тот же день, позвонила своему брату. Словно Бобби мог что-то сделать, словно он мог вылечить Никки, ну, или хотя бы дать нам какую-то надежду. «Джесс, прочитай мне полный диагноз, — Бобби пытался пробиться сквозь мои рыдания. – Я кардиохирург и вряд ли смогу что-то сказать про головной мозг, но у меня есть знакомые, которые хорошо разбираются в этой области медицины». Я долго не могла найти название опухоли, а то, что нам сказал доктор в кабинете, уже успела забыть. Но когда я, наконец, произнесла, заикаясь и давясь слезами — «фибриллярная астроцитома», Бобби на какое-то время замолчал. Он знал, что это такое. Явно. И знал куда больше меня. Он заставил меня прочесть все, что было в медицинском заключении, и выдал почти то же самое, что нам сообщил онколог в больнице: «Джесс, к сожалению, операция не сможет дать полную гарантию исцеления. Астроцитомы растут медленно, но они коварны. Их ткань состоит из микроскопических щупалец, которые распространяются на здоровые ткани мозга. Однако операция в сочетании с химиотерапией способна значительно замедлить рост опухоли. У Никки есть хорошие шансы выйти в ремиссию и продолжить жить полноценной жизнью». Мне хотелось сказать, что сама Никки, кажется, не особо в это верит, и с того момента, как нам сообщили диагноз, она не произнесла почти ни слова. А когда мы пришли домой, Никки наглоталась обезболивающего и отрубилась. Возможно, она тоже надеялась, что, если уснуть, а потом проснуться – всего этого не будет. Дочерям мы сообщили тяжелую новость через неделю, когда Айрис приехала домой на выходные. Скрывать было бесполезно, потому что Никки уже назначили дату срочной операции, и Наоми, которая жила с нами, уж точно задалась бы вопросом, какого черта Никии легла в больницу. Реакцией обеих девочек был сильный испуг, шок, неверие. Никки почти все время молчала, мысленно себя уже похоронив, и объяснять ситуацию приходилось мне. Я не стала сообщать дочкам название опухоли, чтобы они не гуглили и не накручивали себя, и ограничилась лишь обнадеживающими прогнозами врачей. Но после ужина Наоми все равно закрылась в ванной, и я слышала звук ее рыданий, а Айрис прилипла к Никки на диване, где они просидели весь вечер, обнявшись и переговариваясь полушепотом. «Ты поправишься, ясно? – шептала Айрис. – Не смей даже думать о плохом! Медицина сейчас способна на многое, и ты будешь жить еще долго! Ты увидишь, как я выйду замуж и рожу тебе внуков, понятно? Хотя, возможно, ты не очень-то хочешь это видеть…». «Хочу, милая, — улыбнулась Никки, и от ее улыбки я сама чуть не ушла рыдать в ванную. – Больше всего на свете. Я бы хотела увидеть, как вы с сестрой взрослеете. Как складывается ваша жизнь. Честно, я бы смирилась, даже если бы ты вышла за этого лохматого Фабио». Они немного посмеялись, а я, набравшись мужества, ушла звонить Авроре. «Фибриллярная кто? – переспросила Аврора. – Астроцитома?! Господи, Джесси, что это? Что это такое? Мне это слово совсем не нравится! Хорошие вещи такими словами не называют!». Я рассказала, что из себя представляет опухоль Никки, стараясь не пугать Аврору и не накручивать, потому что ей были противопоказаны стрессы. Но так уж вышло, что даже в свои восемьдесят Аврора прекрасно справлялась с ролью родителя, потому что начала в итоге успокаивать и подбадривать меня. «Операция – это прекрасно! Намного хуже, если бы опухоль нельзя было удалить. И я уверена, что операция в сочетании с лечением даст хороший результат. Не отчаивайтесь, мои дорогие, пожалуйста! Никки еще совсем молодая, она справится! Главное – настрой!». Также Аврора пообещала приехать в гости и пожить в Лиссабоне какое-то время, чтобы поддержать нас и разгрузить с домашними делами. Я этому очень обрадовалась, потому что раньше Аврора не реагировала на наши с Айрис уговоры о переезде. «Нам с Дракулой будет полезно отдохнуть друг от друга! А то он из меня уже всю кровь высосал!» — пошутила Аврора, и я надеялась, что это действительно всего лишь шутка. Аврора сдержала обещание и вот уже четыре месяца живет с нами. Ей нравится Лиссабон, и она согласна здесь задержаться, поэтому подыскивает отдельное жилье неподалеку. На самом деле мне стало намного спокойнее после ее приезда. Хотя бы одной проблемой меньше. Не только потому, что Аврора нам помогает, но и потому, что больше мне не приходится переживать о том, как она там в Провиденсе, и не напала ли на нее какая-нибудь очередная группировка трансфобов. И все же я устала. Очень устала. Мне кажется, я потратила все свои силы на то, чтобы убедить дочерей и саму Никки, что мы справимся, что сможем победить болезнь, ведь современный уровень медицины позволяет людям жить с онкологией десятилетиями, а то и выздоравливать окончательно. И это уж точно не является приговором и поводом сочинять эпитафию. Хотя завещание Никки все же сочинила… Еще перед операцией. На тот случай, если что-то пойдет не так и она потеряет дееспособность или жизнь. Иногда мне бывает очень страшно. Но поплакать я могу либо тайком, либо на сеансах с психотерапевтом. Больше всего я боюсь, что однажды не смогу сдержаться, и Никки увидит мои слезы. Ее это напугает и огорчит. Потому что невольно я стала для нее примером человека, который всегда верит, сражается до последнего и никогда не падает духом. Конечно, это не так. Не всегда так. Сейчас у девочек начались каникулы, и они обе живут дома. Наоми постоянно катается в гости к своему Алану, и я рада, что ей есть на что отвлечься. Айрис все еще переписывается с Симоном, но сейчас у меня уже нет сил, чтобы напрягаться по этому поводу. Никки сидит на больничном, а я взяла отпуск, чтобы проводить с ней побольше времени. Сиделка моей жене не нужна, она прекрасно справляется со всем сама, но вот моральная поддержка – очень даже. И я чувствую, как Никки всегда становится легче после нашей вечерней болтовни ни о чем. Она даже шутит, что наконец-то сможет отдохнуть и забыть о работе. «Время с вами – самое дорогое, что у меня есть, — говорит Никки. – Только соприкоснувшись с угрозой смерти, начинаешь по-настоящему ценить близких. Тупая банальность, но правда. Я почти всю жизнь потратила на то, чтобы проживать эмоции и получать впечатления в играх, и только теперь понимаю, сколько всего упустила». Я говорила, что не упустила. Что все наши планы, в том числе о кругосветном путешествии, остаются в силе. Нужно только немного подлечиться, и мы отправимся в настоящий отпуск, не пахнущий спиртом и медикаментами. В последние недели Никки чувствует себя довольно неплохо, и иногда я даже забываю, что она тяжело больна. Как будто на несколько недолгих мгновений все становится как раньше. Но потом я неизбежно вспоминаю. Верю ли я на самом деле или только играю, притворяюсь? Невозможные вещи. 25 июля, 2054 года Поговорила с Айрис насчет Симона. Все-таки, что бы ни происходило в твоей жизни и какие бы муки ни разрывали твое сердце, игнорировать проблемы собственных детей – не дело. Я совсем перестала бы себя уважать, если бы продолжала малодушно убегать от этого разговора. Я даже почти подготовилась к тому, что дочь пошлет меня к черту, поскольку Айрис в последнее время была взвинченной и нервной, как и все мы. Мы сидели в гостиной одни, и Айрис снова вела бесконечные диалоги с Симоном, яростно набирая ему сообщения – она была настолько поглощена процессом, что даже не заметила, как Никки ушла наверх поспать, а Аврора отправилась погулять по центру города и посидеть в кафе с Наоми. «Вы с Симоном очень сильно сблизились», — намекнула я, но Айрис даже глазом не моргнула. Тогда я решила, что отмерять силу удара бесполезно и лучше сразу жахнуть как следует: «Айрис, ты в него влюбилась?». Это слово уже сработало как надо – Айрис подняла голову и вытаращилась на меня, как будто я только что предложила ей принять участие в испанской Ла Томатине – масштабной битве помидорами. Причем прямо в нашей гостиной. «Да вот еще, мам! Ты чего?! – за несколько секунд на лице моей дочери сменились все возможные эмоции – нервный смех, призванный выглядеть беззаботным, замешательство, испуг, смирение и печаль. – Ну, разве что немного… Ничего такого. Ничего серьезного, правда. Он мне просто нравится. Это не влюбленность, хах… Я не знаю, что это. Я запуталась. Мне не по себе, мам. Ты никому не расскажешь? Я даже Нао не говорила. Это как-то странно все. Жутко даже». Я пообещала, что все сказанное в этой гостиной останется между нами, и попросила: «Просто расскажи мне, что там у вас происходит. И мы что-нибудь придумаем, Айрис, не переживай». «Да ничего у нас не происходит, — отмахнулась Айрис. – Это просто бред какой-то. Тебе своих проблем хватает». Я села на диван рядом со смущенной дочкой и сказала: «Родная моя, запомни. Что бы ни происходило в моей жизни, мне всегда будет дело до твоих проблем. Даже если я буду валяться в коме, ты можешь мне о них рассказать!». Айрис слабо улыбнулась и ответила: «Но это правда глупо, мам. Тут и рассказывать-то нечего. Мне нравится Симон, мы правда сблизились. Но он женат, и свою жену любит. Когда я пыталась поговорить с ним о своих чувствах, Симон ясно дал понять, что нам лучше прекратить общаться. Я уговорила его… не прекращать. Но пообещала, что ни на что такое больше намекать не буду». «Значит… — я вздохнула. – Со стороны Симона никаких чувств нет? Ты уверена? Он ведь общается с тобой все это время, пишет тебе целыми днями, и жена побоку». «Не знаю. Иногда мне кажется, что Симон просто из вежливости мне отвечает. Конечно, я вызываю у него какие-то теплые чувства, но это связано с моим детством больше. Он не относится ко мне всерьез из-за разницы в возрасте. Ты только не звони ему, ладно?! Не говори ему ничего! – тут же испугалась Айрис. – Вы же вроде как друзья-приятели! Но, пожалуйста, не говори с ним обо мне!». «Не буду, конечно, — пообещала я. – Зачем мне вмешиваться в ваши отношения? Ты взрослая девочка. Но ты уверена, что не делаешь себе же хуже, так часто общаясь с ним? Не дает ли это тебе напрасную надежду? Лично мне кажется, что в таких случаях лучше всего работает переключиться на что-то или кого-то другого». «Я пыталась… — Айрис вздохнула. – Даже сходила на парочку свиданий с парнями из колледжа. Они классные. Но с Симоном мне интереснее. Не знаю… я просто надеюсь, что это само как-то пройдет. Но пока не проходит». «Значит, те парни недостаточно классные! — пошутила я, обнимая грустную дочку за плечи. – Я тоже долго не могла забыть свою бывшую, несколько лет страдала и никого вокруг не видела. Но в какой-то момент, в один прекрасный день вдруг увидела Никки. И для меня как будто окно в другой мир открылось, я серьезно! Айрис, родная, ты обязательно встретишь человека, который затмит для тебя всех. Ну а сейчас… возможно, ты права, и тебе просто нужно время». «И ты прямо сразу поняла, что Никки та самая? И сразу про Лилит забыла?» — поинтересовалась дочь задумчиво. «Ну, не прямо в ту же секунду, как увидела Никки… Но на первом свидании уж точно!». Айрис рассмеялась, но ее смех быстро оборвался и затих: «С ней ведь все будет хорошо? Она поправится, правда?». «Конечно! Обязательно поправится», — пообещала я. 5 сентября, 2054 года Рита прилетела к нам в гости, чтобы провести в Португалии бархатный сезон и потусить с Авророй. «Две одинокие транс-бабки уходят в отрыв!» — шутила она. Но я догадывалась, что Рита приехала больше для того, чтобы поддержать нас с Никки. Она не могла сделать этого раньше, потому что разбиралась с судебными делами, которые висели на ней после закрытия шелтера, но теперь, наконец, была снова свободна. Я видела, что болезнь Никки поразила ее в самое сердце. «Ну почему, почему такие прекрасные личности, такие светлые головы болеют в самом расцвете сил, а мне, старой дуре, ничего не делается! – причитала она, украдкой вытирая слезы якобы от дыма, когда мы курили во дворе. – Я прокурила себе уже все легкие и пробухала все мозги, но до сих пор жива! Сволочи не дохнут, похоже! Зараза к заразе…». Я лишь смеялась над Ритиными неизменными черными шуточками и обнимала ее. Рита и правда выглядела прекрасно и чувствовала себя не менее прекрасно. Возможно, даже лучше, чем я! Она весьма бодро передвигалась, была энергичной, шумной и, как и раньше, заполняющей собой все пространство. И – сложно поверить, но! Рита до сих пор умудрялась находить себе ухажеров! Да, зачастую из них уже сыпался песок (а то и каменная пыль Стоунхенджа) и ни на что, кроме игривых бесед и подмигиваний они были уже не способны, но Рите, тем не менее, нравилось флиртовать с дедами, и каким-то волшебным образом это всегда словно омолаживало ее саму! «Возможно, я задержусь здесь у вас на этот раз, — сказала Рита. – Аврора вон, похоже, втянулась в эту вашу ривьеру и сиесту, вдруг и мне тоже зайдет! Дома все равно надоело торчать, и делать там больше нечего!». Я знала, что она остается ради меня. Ради Никки. Ради того, что нам, возможно, понадобятся немалые деньги на продолжение лечения Никки. Деньги, которых у нас уже нет. Потому что впереди поступление Наоми в колледж. Но я была благодарна Рите за то, что она хотя бы сделала вид, что остается ради себя и развлечений со столетними дедами. Я снова обняла ее и даже смогла не заплакать. 16 октября, 2054 года Осень была так близко. Я стояла в саду и поливала из шланга цветы, когда вдруг осознала это. Да, в октябре температура в Лиссабоне редко опускалась ниже двадцати градусов, но дыхание дождливого ноября уже ощущалось в воздухе. Я нещадно лила воду на бугенвиллию и вспоминала Провиденс. Там в это время всегда было уже чуть прохладнее, а воздух словно окутывал тебя влагой. Я ненавидела сырую зиму Род-Айленда, но как же я скучала по его красочной осени… Я не помню, как начала плакать. Сначала я думала, что плачу от тоски по дому. Но в моем горе эта тоска занимала лишь малую часть. Я удивилась самой себе и этой внезапной утрате контроля над эмоциями, которому я неплохо научилась за всю свою жизнь. Я привыкла плакать, когда оставалась одна в ванной и могла включить воду. Привыкла плакать в больничном туалете, пока Никки была на процедуре. Или поздно ночью, когда она уже спала. Я даже уезжала к океану, чтобы поплакать в машине, если становилось совсем худо, но вот так – средь бела дня, занимаясь домашними делами, прямо в саду, когда все были дома, я не позволяла себе этого ни разу. Я даже гордилась собой и своей силой. Но какой же бессмысленной была эта гордость и эта сила. Ярко-розовые, но уже подсохшие от солнца лепестки бугенвиллии расплывались от слез, а из моих глаз лило, как из проклятого шланга. За шумом воды я даже не расслышала, как Никки подошла ко мне сзади и обняла. Я вздрогнула, попыталась тупо пошутить, попыталась сделать вид, что со мной все в порядке. Но, конечно, было уже поздно – Никки все видела. И я сразу возненавидела себя за это и расплакалась еще сильнее. «Это все Провиденс! – орала я. – Я скучаю по дому! Меня достал этот Лиссабон и эти вечные цветочки! Достало их поливать, достала жара! Я…». «Джесси… — Никки обнимала меня крепко. – Я не брошу тебя. Слышишь? Я не оставлю тебя. Еще рано. Только не сейчас. Да, поначалу я сильно упала духом, но теперь… Я хочу состариться с тобой, Джесси. Хочу увидеть, как девочки окончат колледж. Господи, я даже готова вытерпеть их мужей! Я просто хочу быть с вами. И я обещаю, что буду бороться. Да, по натуре я никогда не была борцом, но ради вас я способна на многое – я чувствую это. Спасибо тебе за то, что ты со мной». Я повернулась к жене лицом и обняла еще крепче, не переставая плакать. Я продолжала держать в руке чертов шланг, а вода лилась, и под нашими ногами уже образовалось небольшое озеро, в котором утопали мои босоножки. «Ты справишься! – выдохнула я. – Еще ни во что в жизни я не верила так сильно, как в это, а значит, ты справишься! Никто и ничто не заберет тебя у меня! Я тебя не отдам, и все! Я люблю тебя… Ох, Никки, как же я тебя люблю». «Я тоже тебя люблю, — она погладила меня по спине под кофтой. – Я не обещаю, что смогу быть с тобой всегда, но сегодня смогу. Возможно… однажды тебе все-таки придется меня отпустить. Но точно не сейчас. Я обещаю. Не сейчас». И да, пусть мы с Никки не знали, сколько продлится это наше «не сейчас». Но ведь никто не знает, правда?