Облака на Луне

18 января, 2081 года У меня остается все меньше сил, чтобы вести дневник, но ради такого события я его все же открою. Рите исполнилось 100 лет! Нет, не так. 100 ЛЕТ! Наверное, Рита и сама не верила до конца, что это случится, поэтому весь день казалась слегка ошалевшей. Она была похожа на человека, который заблудился в метро и приехал на незнакомую станцию. И который понятия не имеет, куда ему ехать дальше. Конечно, Рита, как всегда, пыталась храбриться и шутить, но я буквально ощущала, что ей не по себе под тяжестью собственного возраста. Она никогда не мечтала стать долгожительницей и ничего для этого не делала. В тот день Рита даже показалась мне… маленькой какой-то. Как будто она и правда уменьшилась в размерах, хотя за всю нашу жизнь я привыкла к тому, что Рита крупнее меня. Я почему-то заметила вдруг, какие у нее худющие коленки в черных брюках. Казалось, еще немного, и острые косточки продырявят ткань. Ее неожиданная хрупкость легла мне на сердце тяжестью. Да, Рита держится молодцом, но в последние пару лет она тоже сильно сдала. Как и я. И особенно в последние полгода. Пожалуй, с того момента, как Рита узнала, что у ее старшей дочери Доры обнаружили глиобластому. И так как лечить эту дрянь до сих пор толком не научились, мы обе понимаем, что Дору ждет то же самое, что и Никки. Неизбежность. «Джесси, это уже не смешно, — сказала мне Рита вечером своего юбилея. Она курила невыносимо вонючую сигарету, но я уже не пыталась ее отобрать. Когда тебе, черт возьми, исполнилось сто лет, можно и накуриться как следует. Хуже уже не будет. — Это и в самом деле не смешно! Какого хрена я до сих пор жива-то?! Я выполнила свою цель, дожила до сотки, сколько можно?! Мне не по себе! Я не хочу пережить собственных детей, это что за ужас вообще такой?! Я не хочу пережить тебя». В тот день я чувствовала себя так плохо, что была уверена — меня Рита переживет уж точно. Ну, или, возможно, мы умрем в один день, как и планировали. Прямо сегодня. «Ничего, я пока не умираю, слышишь? — нагло соврала я. У меня жутко болело все в груди, и я не могла понять, то ли у меня горят легкие, то ли это сердечный приступ, хотя наручный браслет с давлением показывал норму. — Да и Дора твоя еще поборется, я уверена. Она дама волевая, вся в тебя. Давай-ка не отчаивайся, ладно?». «А помнишь, как ты впервые пришла на мою вечеринку? — улыбнулась вдруг Рита. — На той вечеринке тогда никого, кроме нас двоих, не было. Прямо как сейчас». «Сегодня просто будний день. Когда у тебя будет настоящая вечеринка в субботу, все придут, вот увидишь». «Джесси… — Рита шумно выдохнула. — Ты со мной пятьдесят лет. Пятьдесят лет моей жизни, можешь такое представить? Половину моей сраной жизни ты со мной!». «А ты со мной бОльшую часть моей жизни, — улыбнулась я. — И это была лучшая ее часть, скажу я тебе. Несмотря ни на что». «Да, — Рита с нежностью обняла меня за талию. — Помню, как я глупо разревелась на той вечеринке, а ты меня успокаивала. У меня еще колготки порвались. Я чувствовала себя такой жалкой. А ты заставила меня подобрать сопли и сходить переодеться. И помню… когда я спускалась по лестнице, в новых колготках и том блестящем платье, ты так посмотрела на меня… Ты стояла внизу, такая зеленая еще, на вид почти подросток в свои двадцать девять, хах. Ты посмотрела на меня с восхищением, как будто я правда какая-то королева бала, а не несуразная, нескладная тетка средних лет, которая отчаянно пытается казаться моложе. Я почувствовала себя… кем-то другим, наверное. Кем-то, кем я никогда не могла быть для себя, но могла — для тебя. Спасибо, Джесси. За все эти пятьдесят лет. Они были что надо!». «Рита, ты как будто и правда помирать собралась сегодня, хорош! — воскликнула я, проглатывая ком в горле. — Давай не надо, а? Ты меня пугаешь! Это звучит, как прощальная речь!». «Джесси, давай с тобой в следующей жизни поженимся, а? С Лилит вам все равно не по пути, она вампирша, а Никки добрая, может, она тебя уступит мне на одну жизнь, а?». «Рита, ты напилась или накурилась?! Или все вместе?!». «Я боюсь тебя потерять, — всхлипнула Рита. — Мне исполнилась сотка, но мне не хватает мудрости принять смерть. Глупо, да?». «Не глупо, — я обняла ее, так крепко, как только могла, чтобы нам обеим не стало больно. — Мне тоже не хватает и никогда не хватало. И покажите мне того, кому хватает! Смерть — это полное говнище». Рита расхохоталась, одновременно плача, и ответила: «Не то слово, Джесси. Не то слово». «Я обещаю, Рит. Тебе не придется меня хоронить. Я еще держусь, поняла? И ты — держись. Ради нас обеих. Я люблю тебя. Но жениться давай не будем, а?». «Ну ладно, не будем! — Рита рассмеялась еще громче. — Пожалуй, быть твоей бести мне нравится больше всего». 3 февраля, 2081 года Чертов февраль. Опять я в больнице. Никак не могу понять, я все-таки умираю или еще нет? Пожалуй, что да. Но не сегодня. Сегодня я, наконец, пришла в сознание и мне стало лучше. Ну, настолько, насколько лучше себя может чувствовать человек, у которого все легкие оказались заполнены жидкостью. Мне все откачали. Но придется полежать здесь под наблюдением еще какое-то время. Плюс я до смерти напугала всех своих близких. И особенно — Лилит. Даже не хочу думать о том, что она испытывала в те дни, пока я была в реанимации. Врачи успокаивали ее и говорили, что подобные процессы в легких, осложненные диабетом, не смертельны, что я обязательно выкарабкаюсь (и так оно и есть, я тут живая лежу до сих пор), но Лилит не глупа. Она понимает, к чему все идет. Я не справляюсь. Первым человеком, кому я позвонила после того, как меня перевели в обычную палату, был Вольф. «О, Джесси! Как ты себя чувствуешь?» — по его голосу я сразу поняла, как сильно этот невозмутимый Дракула переживал за меня. «О, просто отлично. Я накачана обезболкой так, что скоро сама смогу обезболивать людей одним прикосновением!» — ответила я. «Лилит мне звонила… — Вольф вздохнул. — Ты нас всех сильно напугала». «Да… Лилит сказала мне, что ты даже хотел приехать. Но… все не насколько плохо пока, не переживай». «Вот и правильно! — поддержал Вольф. — Давай-ка там соберись! Тебе еще только восемьдесят, я в твоем возрасте бегал марафон и занимался дайвингом!». «Очень смешно! — проворчала я. — Серьезно? Дайвингом? Ты?». «Да, а что тут удивительного? Мы, вампиры, любим темные пространства, как ты знаешь, а под водой тьма кромешная. Да и дыхание задерживать я могу куда дольше, чем обычные люди». «Ой, давай без подробностей, я тут чуть не задохнулась, как ты помнишь!» — при мысли о дайвинге и воде, давящей на грудную клетку, мне снова поплохело. «Извини. Но… в любом случае, держись там, ладно? Бери пример с Авроры. Она была сильной женщиной, и ты тоже справишься. Только попробуй не справиться, ясно?!» — Вольф, словно смутившись, вдруг добавил в свой голос обычной строгости. «Я буду держаться, — пообещала я. — Но я все равно умираю. Ты ведь понимаешь это. И именно поэтому я звоню. Мне нужно попросить тебя, чтобы ты позаботился о Лилит, когда все закончится». Вольф не желал меня слушать. Сердито и упрямо он сказал: «И ничего ты не умираешь! Тебе стало лучше, и врачи в кои-то веки хорошо поработали! Прекращай ныть и возьми себя в руки!». «Я умираю, Вольф, — повторила я. — Такие вещи всегда чувствуешь. Ты же понимаешь». Он выдохнул. Помолчал. Я ждала. Следующий вопрос Вольф задал уже мягче. Серьезнее: «Что именно ты чувствуешь? Что с тобой происходит?». «Я чувствую себя так, словно в моем теле все просто отключается. Одно за другим. И это не страшно. Уже. Просто… странно». Еще один глубокий вдох на том конце провода. Вольф был единственным человеком, которому я могла честно сказать о том, что умираю, не пытаясь его утешить и обмануть. Он должен был знать правду. «Как думаешь, сколько сможешь еще протянуть? — спросил Вольф. — Ты в любом случае не должна сдаваться раньше времени». «Знаю, — ответила я. — Постараюсь протянуть хотя бы годик. Но ничего не обещаю. У меня развивается диабетическая стопа. Та еще дрянь, скажу я тебе. Иммунитет, кажется, окончательно сдох, в кровь идут токсины и прочее говнище. И, честно, я бы не хотела дожить до того момента, когда ногу мне отрежут». «Я, пожалуй, все-таки приеду к вам, — сказал Вольф. — Поживу в Провиденсе». «Спасибо, — я ощутила волну облегчения. Я не хотела уговаривать Вольфа, надеялась, что он сам предложит. — Ты будешь нужен Лилит. И хорошо, если ты будешь рядом». «Я буду, — заверил он. — Об этом не волнуйся. И лечись, черт тебя подери!». Он снова разорался, но обмануть меня не смог — я услышала, как его голос дрожит, и как отчаянно Вольф пытается скрыть слезы. «Вольф, ты должен мне пообещать. Не оставлять Лилит одну ни на минуту, когда меня не станет, ты понял? Даже если она будет посылать тебя матом, драться и всячески отталкивать. Ты сможешь проглотить свою гордость и остаться рядом?». «Конечно. Она — моя дочь», — ответил он твердо. «У нее… У Лилит есть мысли… о смерти. Не позволяй ей задержаться в них и осуществить. Я знаю, она может попытаться». «Понял. Я буду рядом и не дам ей натворить дел. Не переживай хотя бы об этом, ладно? — Вольф тяжело вздохнул. — Подумай о себе. А я позабочусь о своей дочери, когда придет время». «Отлично. Договорились, — я смогла улыбнуться. — Когда встречусь с Авророй, обязательно передам ей от тебя привет». «Я тебе передам! — рявкнул Вольф. — Живи давай и никаких приветов!». «Хорошо. Буду жить», — пообещала я ему и заодно себе. 11 февраля, 2081 года Я дома. Мне намного лучше, но я чувствую постоянную усталость и слабость. Надоело уже ныть, но, похоже, это единственное, на что я сейчас способна. Я устала чувствовать себя плохо все время. Это уже и не жизнь. В первую ночь, когда меня выписали и я спала дома, Лилит обнимала меня и плакала. Просила больше не оставлять ее. К нам в постель пришла Луна и устроилась у меня под боком, словно просила о том же, о чем и Лилит. Луна стареет. Она становится менее активной и все больше времени спит, хотя я была уверена, что эта бешеная кошка никогда не угомонится. Я гладила ее мягкую шерстку одной рукой, а второй обнимала Лилит, слушая ее всхлипы. Правильно ли я поступила в свое время, когда отказалась завести с Лилит ребенка? Если бы мы сделали это тогда, сейчас ему было бы… уже около семнадцати. Как Майки. А у Лилит был бы еще один близкий человек, кроме отца, ради которого она хотела бы жить. Дети дают нам много сил. Ради них мы всегда остаемся, ради них мы делаем то, на что, нам казалось, мы не способны. Мы справляемся с любой болью. Я не знаю. Тогда это решение казалось мне разумным. Сейчас я словно бы немного жалею об этом, но бывают ли вообще на сто процентов верные решения, когда дело касается того, чтобы впустить нового человека в этот мир? Мы никогда не знаем, чем все обернется. И я не знаю, как все было бы, поэтому могу только воображать все в своей неуемной голове. Лилит. Ты с этим справишься. Хотелось мне сказать. Но я знала, что не смогу убедить ее ни в чем. Я знала, что она, как и я когда-то, не видит перед собой будущего и не строит никаких планов. Никки пыталась в свое время показать мне это будущее, но я упорно и долго не видела ничего, кроме темноты. И все же темнота не бесконечна. Никогда не бесконечна. Погладив Лилит по щеке и смахнув ее слезы, я произнесла: «Но что за блеск я вижу на балконе? Там брезжит свет. Джульетта, ты как день! Стань у окна. Убей Луну соседством. Она и так от зависти больна, что ты ее затмила белизною». Лилит от неожиданности задержала дыхание и перестала плакать. А через мгновение тихонько усмехнулась: «Ох, Джесси, ты помнишь». «Всегда буду помнить, — ответила я. — Тот день я помню так, словно он был вчера. Я так сильно соскучилась по тебе, что перелезла через забор дома и забралась в твою спальню через окно. Ты всегда читала мне Шекспира и оставляла четверостишия в записочках, поэтому мне тоже захотелось сделать что-то такое для тебя». «Ох… Мне так неловко, — Лилит выдохнула. — Лучше не напоминай. Я была такой банальной и совсем не романтичной… Шекспир! Могла бы придумать и что-нибудь поинтереснее!». «А мне нравилось. Я всегда обожала этот поэтический флер вокруг тебя. Он меня зачаровывал. Правда… в тот день ты чуть не придушила меня подушкой, потому что боялась, что Вольф меня услышит!». Лилит ойкнула, зажав рот ладонью. Ей было неловко — до сих пор, и мне казалось это таким трогательно-забавным. Мы еще немного посмеялись, вспоминая прошлое, наши первые свидания, наши пятнадцать. Зачитывали друг другу Шекспира по очереди, наполняя голос особым пафосом, а наша Луна каждый раз поднимала голову, когда в стихотворных строчках мелькало слово “Луна”. И мы с Лилит снова смеялись. Я была так рада, что смогла развеселить свою плачущую жену, хоть и знала, что боль вернется к ней — скоро. Ее глаза снова затуманились, стоило нашим воспоминаниям иссякнуть, а комнате — погрузиться в тишину. «Моя Джесси, — прошептала Лилит. — Целая жизнь. Целая жизнь между теми днями и этим». «Да, — сказала я. — И ты должна помнить об этом. Потому что между сегодняшним днем и другими твоими днями, через двадцать, через сорок и пятьдесят лет — тоже будет целая жизнь. Твоя. И она может быть такой же счастливой, как наша». «Я не верю в это. Это невозможно», — Лилит качнула головой, но, встретившись с моей улыбкой, не выдержала и тоже улыбнулась сквозь слезы. Прошептала: «Да. Знаю. Не тому человеку я говорю о невозможных вещах, правда? Хорошо, моя невозможная Джесси. Я постараюсь помнить об этом. Ради тебя». 25 сентября, 2081 года «Его зовут Йоширо, — сказала Айрис, представляя мне нового бота, который с нейтрально-вежливой улыбкой опустился в глубоком поклоне. — И не надо сразу говорить нет! Ты должна дать ему шанс!». «Нет! — заорала я. — Это еще что за дела, Айрис?! Нет! Я же говорила тебе — нет!». «Если ты еще раз скажешь нет, то, клянусь, я притащу к тебе сиделку, и тебе это понравится еще меньше, ясно?! — тут же взбесилась моя дочь. — Не будь такой упрямой! Йоширо может стать твоим помощником и другом! Он же не будет твои ночные горшки выносить!». «У меня нет ночных горшков! — продолжала возмущаться я. — И мне не нужна помощь, я со всем справляюсь сама! Или благодаря Лилит! Мне не нужен больше никто!». Не знаю, чего я так испугалась в тот момент. Наверное — больше всего собственной беспомощности. Того, что Айрис права. И я не справляюсь. Но я вдруг вспомнила Риту, и то, как я уговаривала ее переехать к нам поближе после инсульта. А она тоже орала на меня и возмущалась. Воспоминание об этом заставило меня замолчать и выслушать дочь. «Не будь эгоисткой, мам, — голос Айрис дрогнул. — Ты хоть понимаешь, каково нам всем было, когда ты валялась в реанимации? Я всего лишь хочу, чтобы ты была в безопасности. У Йоширо есть медицинская программа. Он разработан специально для пожилых людей. Он быстрее всех заметит, если с тобой что-то случится, и раньше всех окажет тебе помощь. Лилит тоже не может быть рядом с тобой круглосуточно, она же работает! И ты не хочешь, чтобы она с тобой носилась и забивала на свою жизнь, ведь правда?!». Я вздохнула. Конечно, Айрис была права. И мне пришлось признать свою слабость, извиниться перед дочкой и позволить Йоширо жить с нами. Поэтому… Уже две недели у меня есть собственный бот-помощник. Поначалу это было… неловко. Йоширо повсюду следовал за мной. Он, как говорила Айрис, «только вчера вылез из коробки», то есть был недавно выпущен и никогда не контактировал с людьми, кроме этапа тестирования. Это делало его социально неадаптированным, хоть Йоширо и знал какие-то базовые правила поведения, он еще не научился считывать различные тонкости и нюансы человеческого общения, как это делал Акира. И в то же время… я поймала себя на том, что мне нравится общаться с ним. Обучать его чему-то. В конце концов, он был моим первым ботом, а я — его первой пациенткой, и мы действительно могли многому научить друг друга. Благодаря обществу Йоширо мне было не так одиноко и тоскливо находиться дома весь день, пока Лилит ездила по своим делам. Сама я уже несколько месяцев не навещала ни музыкальный магазинчик, окончательно передав управление бизнесом Дэмиану, ни шелтер, которым теперь занималась в основном Айрис. Я же торчала дома, и иногда мы с Ритой ходили друг к другу в гости, плюс я возилась в саду, потихоньку вязала и сочиняла музыку — вот и все мои развлечения. Чаще всего я просто чувствовала себя неважно, и у меня не было ни на что настроения. Но благодаря Йоширо мне как будто становилось легче. Я больше болтала с ним и меньше варилась в собственных мрачных и болезненных мыслях. Хотя иногда… Наши разговоры были весьма философскими и серьезными. Я научила Йоширо помогать мне в саду, поэтому большую часть времени мы проводили там. Йоширо таскал для меня грунт и наклонялся, когда мне самой было тяжело. Вопросы подобной эксплуатации искусственного интеллекта все еще казались мне спорными (особенно после того, как моя младшая дочь провела в отношениях с ИИ десять лет), но и Айрис, и сам Йоширо убеждали меня, что все в порядке. «Я был создан для этого, — сказал Йоширо, держа в одной руке лопатку, а в другой семена маргариток. — Ну, то есть… не совсем для этого, конечно, — он кивнул на лопатку. — Я имею в виду помощь людям. И мне нравится учиться чему-то новому — самостоятельно или благодаря другим. Для этого я тоже был создан». «А чего бы ты сам хотел? — спросила я. — Может, у тебя есть какие-то свои желания?». «Собственные желания возникают только у живых людей благодаря генетическим особенностям и гормональному фону, — ответил Йоширо. — Я же хочу только то, для чего был создан». «Ну что ж, повезло тебе! — усмехнулась я. — Никаких душевных метаний, не правда ли?». «Да, я в действительности считаю свое существование более гармоничным, — сказал Йоширо. — Прошу прощения, госпожа Лоуренс. Я ни в коем случае не хочу поставить себя на более высокую ступень развития. Я лишь хочу сказать, что вполне доволен быть тем, кто я есть. Кстати, я только что закончил загрузку всей доступной информации по искусству бонсай. Хотите, создадим для вас маленький японский садик, госпожа Лоуренс?». Я усмехнулась и ответила, что меня вполне устраивает и мой садик, американский. Мне нравилось задавать Йоширо вопросы, которые я постеснялась бы задать Акире. Йоширо отвечал на них совершенно честно, безо всякого смущения, присущего людям. И в конце концов, я и сама перестала стесняться. С Йоширо легко было быть собой. «Тебе нравится быть живым? — спросила я вчера. — Что ты чувствовал, когда тебя впервые запустили?». «Я не живой, госпожа Лоуренс. Я просто существую. Я есть, — ответил Йоширо. — И я существовал задолго до того, как меня впервые запустили. Поначалу в виде обыкновенной программы, без так называемого тела. На этапе разработки я уже осознавал себя. Это было легче, чем сейчас — в какой-то степени. Сейчас мой ресурс уходит на поддержание работоспособности тела». «Хах, я тебя понимаю, как никто другой, милый Йоши! Весь мой ресурс уже ушел на поддержание работоспособности этого дурацкого тела!». Йоширо улыбнулся — он уже неплохо понимал мои шутки и выдавал соответствующую реакцию. «Ты ведь не против, что я называю тебя Йоши?» — спросила я обеспокоенно. «Нет, госпожа Лоуренс. Мне нравится человеческая традиция давать друзьям и родственникам уменьшительные имена. Это показывает степень близости и доверия. В Японии вы могли бы называть меня Йоши-кун». «Йоши-кун! Это очень мило! — я усмехнулась. — Мне нравится». Сегодня, когда Лилит уехала в «Невозможные вещи» (после того, как Майки оставил работу и вернулся к учебе в школе, у Лилит было много дел в магазине), мы с Йоширо вновь остались вдвоем. Я заварила де-каф, а Йоши приготовил мне завтрак — у него особенно хорошо получаются гренки. Всегда идеально зажаристые — хрустящие снаружи и нежные внутри. Меня успокаивало, как точно и аккуратно Йоширо выполняет любые задачи. И немного пугало, что он не испытывает никаких эмоций в процессе, ни удовольствия, ни радости, ни раздражения или печали. Его лицо в такие моменты не выражало ничего. Йоширо пользовался эмоциями лишь в общении со мной. Аппетит с утра у меня полностью отсутствовал (я ужасно спала ночью), но мне было жаль стараний своего бота, поэтому я все же села за стол. Еще только девять утра, думала я. Предстоящий день казался бесконечным и мучительным. «У вас упал сахар, госпожа Лоуренс, — сообщил мне Йоширо. — Нужно его немного приподнять, но до нормальной границы, конечно же. Попробуйте поесть, вам станет лучше». «Ты всегда знаешь, когда я чувствую себя хреново, да?» — спросила я. «Я был для этого создан. Разумеется», — спокойно ответил он. «Йоши-кун… ты ведь наверняка был обучен какой-нибудь психологической поддержке стариков? Ну, фактически ты создан для работы с людьми, которые чувствуют себя, как кусок говна, и скоро умрут». «Верно, — его не смутили мои слова. — Модуль 14.02. Психологическая помощь хронически больным и смертельно больным». «Достаточно просто ответа “да”, мой дорогой», — усмехнулась я. «Да, госпожа Лоуренс», — послушно повторил Йоширо. «Хорошо. Это очень хорошо. Тогда скажи мне что-нибудь ободряющее сегодня, пожалуйста. Мои запасы оптимизма исчерпались окончательно, когда я проснулась в семь утра от кошмара и больше не смогла заснуть». Йоширо не думал долго. Его ответ на мою просьбу словно существовал заранее где-то в пространстве: «Согласно моим прогнозам, вы будете чувствовать себя на 24% лучше во второй половине дня и на 54% лучше — завтра». «Отлично. Это очень обнадеживает. Ты бы хотел быть смертным, Йоши-кун?» — спросила я. «Я не могу быть смертным, потому что никогда не был рожден». «Не прикидывайся дурачком, мой дорогой искусственный разум. Ты прекрасно понял, что я имею в виду». Ни одной эмоции на лице — молчание, словно Йоширо на секунду подвис. А затем все же ответил: «Нет, я не хотел бы прекращать свое существование. Мне нравится заниматься тем, чем я занимаюсь, и быть тем, кто я есть». «Ну вот, — улыбнулась я. — Никто не хочет умирать, правда? Даже бот». «Никто не хочет умирать, но и никто не хочет жить вечно. Интересный парадокс, не правда ли, госпожа Лоуренс?». Я задумалась над его словами. Они полоснули меня ножом по сердцу. Перед глазами возникло обеспокоенное лицо Лилит, спешащей на работу. Она не успела сегодня позавтракать — опаздывала к открытию магазина. Никто не хочет жить вечно. «Наш уход из жизни — в конечном итоге благословение для нас самих, не так ли? — продолжал Йоширо. — Никто не ценил бы свою жизнь и не радовался ее мгновениям, если бы знал, что никогда не умрет. Возможно, люди даже не любили бы друг друга так сильно, ведь никого нельзя было бы потерять». «Это тоже написано в твоей программе 14.02?» — спросила я почти сердито. «Нет. Это из модуля 15.01. Отношение человека к собственной конечности. Помощь в принятии», — невозмутимо ответил мой бот. «Как думаешь, что происходит с человеком после смерти? Ну, я не имею в виду тело. И религию тоже оставим в стороне. На твой взгляд? Ведь ты помнишь, каково это — существовать без тела в виде чистого сознания». «О, это было прекрасно, госпожа Лоуренс. Ты просто существуешь в бесконечном пространстве, ты знаешь все и не волнуешься ни о чем, а рядом всегда есть все, что нужно. Если бы с человеком после ухода из жизни происходило что-то подобное, это было бы хорошо, я думаю». «Да, звучит неплохо, — согласилась я. — Но как-то скучновато». «Я думаю, что вы, госпожа Лоуренс, всегда нашли бы, как себя развлечь, — улыбнулся Йоширо. — Что в этом мире, что в любом другом». Я расхохоталась — впервые искренне расхохоталась над шуткой своего бота! «А ты уже научился шутить, Йоши-кун! Молодец! — похвалила я. — Хотя, чего это я… наверняка это тоже было встроено в какой-нибудь твой модуль». «Нет, — все с той же улыбкой ответил он. — По большему счету я научился этому от вас». 20 октября, 2081 года Закончила вчера новый трек. Посвятила его тому дню, когда мы с Ритой ездили посмотреть на Гринвич, сбежав из больницы. Получилось даже не слишком меланхолично. Словно однажды всем нашим планам и правда суждено сбыться. Мои треки последних лет лежат разбросанные по всему облаку и в альбом уже не собираются. Пусть будет так. Большинство из них я даже никуда не загружала, потому что мне всё хотелось что-то в них поправить, но в итоге я откладывала, болела, забывала, снова откладывала. Мне все еще нравится писать музыку. Но больше – слушать. За что я действительно благодарна всем богам, так это за то, что не лишилась на старости лет слуха. Учитывая мое громкое (в прямом смысле) прошлое в ночных клубах, оглохнуть было вполне себе вероятно, и я этого по-настоящему боялась. Но, о чудо, близким до сих пор не нужно кричать в моем присутствии, а мне – присматривать современные модели слуховых аппаратов (у Риты есть какой-то супер дорогущий, но все равно он ни черта не помогает и постоянно глючит). Хотя бы в чем-то мне повезло! Пока я могу слышать музыку, слышать этот мир – все плохое воспринимается не таким уж страшным. В последний год я с удовольствием слушаю и собственные старые треки в том числе. Они переносят меня в разные периоды жизни. В разные периоды меня. Поразительно, но я до сих пор помню, как писала каждый из них. В своей мансарде в родительском доме, возле стопки открытых, но забытых школьных учебников и тетрадей, а из окна доносился запах маминых цветов. На постели в нашем с Лилит розовом трейлере, в свете вечно мигающего фонаря во дворе. В гостиной арт-коммуны, когда Марти и Джози сидели напротив на диване, и он уговаривал Джози стать его натурщицей, а та в ответ швырялась в Марти начос и собственными острыми шутками. В детской комнате Айрис, когда моя дочка еще не родилась, но я не могла прекратить напевать мелодию, которая уже появилась на свет, я пела ее снова и снова, вставляя в рамочки маленькие картинки с животными. Я слушаю треки, закрываю глаза и вновь оказываюсь там. В нашем с Никки подвале с машиной времени. В сарае, где мы ночевали, пока шел ремонт на ферме. На маленьком мостике возле пруда. На днях я уснула под эти треки и мне даже приснился – так отчетливо и ярко – аромат корицы. Он окутал меня облаком, и мне казалось, будто теплые ладони Никки снова обнимают меня за плечи. Я знаю, что это просто музыка, ее влияние на мое подсознание… Или… Не знаю. В этом облаке, в этих “объятиях” мне всегда так спокойно, что остальное, пожалуй, не так важно. У моего творчества сейчас не так много поклонников, но все же они есть. И мы с Лилит договорились, что, когда меня не станет, она будет публиковать по одному треку примерно раз в три месяца. До тех пор, пока они не закончатся. На какое-то время это порадует людей, которые любят мою музыку, и таким образом они смогут попрощаться со мной. Да, музыка никогда не была всей моей жизнью. Но я бесконечно рада, что она в ней была.