Снежура

дышать странно. он не думал что будет когда-то снова дышать; с жадностью он пьет морозный воздух. нет никаких разумных объяснений его существованию, он уверен что он умер и понятия не имеет, почему он здесь. он добирается до поселка в ранних зимних сумерках, стараясь не попасться никому на глаза. заполучить одежду несложно; на балконе второго этажа он разживается сыроватыми спортивными брюками, на третьем - банкой варенья и бельем, на пятом - футболкой. он без зазрения совести прёт с заднего сиденья полицейской машины кофту и вытаскивает из бардачка несколько крупных купюр. малиновое варенье он пьет прямо из банки, морщится от сладости и почти (не)жалеет, что не взял просто банку рыбных консервов; после еды становится чуть легче - он вымотан, все ещё мерзнет, но уже почти не голоден. скоро все заработает в полную силу, организм придет в нормальное состояние и ему будет совсем хорошо. сейчас ему стоит добраться до города покрупнее, обдумать это все и обзавестись документами. денег на левые не хватит, да и он не знает кому обратиться по этой части; это значит что ехать он будет пригородными электричками и на автобусах, в поездах нужен паспорт. он ненадолго одалживает старые кроссы из гаража, покупает какие-то яркие себе и две пары носок - одни так, одни дают в подарок. кроссы он возвращает назад, и там же отсиживается до утра - гараж утеплён, есть обогреватель и спецовка, которой он укрывается и спит все положенные часов десять; спит плохо, но это лучше чем ничего. на утро он приводит все к изначальному виду и идёт на станцию, даже не пытаясь зайти за чем-нибудь съестным. тянущий голод гораздо лучше вакуума, в котором есть только холод. он наслаждается всм, что он теперь чувствует - резкой болью в сбитой пятке, покалыванием в пальцах, легкой усталостью; обычно разражающие, сейчас они подобны благословению, ведь "обычно" было для него так давно, то в слове обычно нет больше никакого смысла. на станции он недолго смотрит на расписание поездов и почему-то, сам не понимая почему, вместо выбранного варианта куда подальше он говорит сонной и злой кассирше за мутным окошком: - до Москвы, в одну сторону. она переспрашивает что-то про конкретную станцию, он говорит первую, которую видит в таблице. он смутно припоминает, что оттуда можно будет пересесть на метро, а там а что там, он подумает позже. до электрички ещё есть время, но совсем немного, и он поводит его в мути полусна, переминаясь с ноги на ногу. в электричке хорошо. тепло(хоть он до сих пор мерзнет, будто бы по привычке), а тихий перестук колес будто его баюкает; он прячет поглубже в карман деньги и позволяет себе задремать. снится ему что-то весеннее - всплески талой, чистой, пахучей воды, растрёпанный, отчего-то слишком не саркастично улыбающийся Леха и много солнца. выйти из теплого вагона в серость зимнего дня почти физически больно. странная муть в голове его почти не настораживает. Он не идёт в метро сразу - ему бы найти гостиницу, купить куртку и понять, что вообще дальше будет. его пошатывает порыв ветра и он позволяет себе остановиться покурить (в кармане кофты завалялась мятая пачка, но руки покурить так и не дошли). курево есть, зажигалки - нет. он досадливо морщится, прячет руку в карман и так и стоит, как дурак, с незаженной сигаретой. - зажигалку? - спрашивает его сосед по козырьку. (он и не заметил, как кто-то подошел) повернувшись, он встречается глазами с глазами соседа. вот вам, блять, по заявкам слушателей, и весна. секунда тянется вечностью, он наклоняет голову глубже прячась в тень капюшона. быть такого не может, чтобы ему так не повезло. пряча в карман сигарету, он коротко мотает головой и уже заносит ногу чтобы уйти, как его хватают за плечо и дергают, поворачивают к себе. плечо почти жжет от тепла ладони. он едва стоит , но чудом каким-то он удерживается в вертикальном положении - живой. - шепчет ему, будто бы это чертов секрет изрядно прихуевший леха. он силен как-то неестественно для человека и легко притягивает за плечи в крепкое короткое объятие. от этого как-то странно жарко и хорошо; леха в куртке, не может он так излучать тепло, так не бывает. все это кажется жестокой шуткой реальности, потому что мир, стоит лехе выпустить его из рук, снова выходит из под контроля и улетает во тьму. на этот раз забытье бесцветно приходит он в себя на чем-то относительно теплом. он быстро садится и едва не влетает лбом в лобовуху. - бля, ты не вздумай второй раз у меня на руках сдохнуть, с меня первого хватило. вода в двери. леха ведет машину куда-то вперед по улицам, и должно бы быть чувство дежавю, но его нет. на руках нет наручников, он на переднем сиденье, машина идет плавно и легко, а колени укрыты курткой леха выглядит утомленным, но стоит ему перевести взгляд на секунду на него, как он улыбается уголком губ и бросает коротко: - залезь в бардачок, там протеиновые батончики. спрашивать конечную цель поездки не хочется, и он лезет за батончиком. в итоге он выбирает самый простой, с шоколадом. (что ожидать от батончика с матчей или со вкусом малинового чизкейка он попросту не знает) паркуются они точно не у участка. леха открывает дверь, вылезает и растерянно чешет затылок - ты, эм, наверное ждешь пояснений... я живу тут, надо было тебя сразу спросить, у тебя же наверняка план есть.. ну, это, я подумал, что тебе где-то надо побыть первые дни. ты, это, не против? на это сбивчатое, странное предложение почему-то русал отвечает уверенным согласием. будто бы так все и запланировано, чтобы человек, навсегда разлучивший его с детьми, вернувший его в ледяной ад и сам же его оттуда попытавшийся вытащить, предложит ему пожить вместе. в квартире пахнет раной и скорбью. и про рану это совершенно не метафорически - кровь, что-то еще, рана стрелянная. он решает не спрашивать. леха отправляет его в ванную, говорит закинуть вещи в корзину для грязного и притаскивает что-то из своего. просит не заходить в одну из комнат, не убрано, мол(оттуда и разит кровью и порохом), и русал решает, что это не так уж странно. леха стоит, почти сползая по стене кухни, когда русал вылезает из под горячей воды. на плите кастрюля с картофельным пюре, что-то вроде маленькой духовки длинно пищит, и леха бросается вытаскивать оттуда контейнер с неизвестным, но очень ароматным содержимым обед удается на славу, не смотря на едкие матерные комментарии гнома-матершинника который видимо тут за домового. леха оставляет ему компьютер, короткую инструкцию к тому что делать и чего не стоит(хорошие мальчики, да? будто бы это не у него дома комната синей бороды, и совершенно не он не планирует возвращаться раньше полуночи) разобраться с ноутбуком - дело чести, и он справляется, даже не ища в интернете пособия для пожилых людей по компьютерной грамотности, которые смешливый леха во всю рекламировал он не может заснуть на диване; нет ничего, что могло бы ему мешать, но на краю сознания копошится какая-то мысль которую он никак не может поймать. боковушка дивана пахнет лехой, шоколадом и немного - водкой. он лежит в полудреме всю ночь, и с утра, забыв кто он, и тем более - где кухня, он наугад открывает первую дверь его едва не сносит волной запахов. вонь боли и крови совершенно иррационально приводит его в ужас. (наверное, потому что перед ним детская комната) солнце еще не взошло, до рассвета далеко, и комната заполнена призрачным светом фонарей. в комнате все. так, как и должно быть - где-то в углу валяется рюкзак, на полу раскатились карандаши. только ребенка нет, и странное какое-то пятно на стене. он делает шаг вперед, вдыхает запах еще раз, закашливается и понимает что пятно на стене - это кровь и мозги. спутать запах лехиной крови с чьей-то еще не выйдет, и нет никакой возможности понять, осмыслить то, что он видит тут лехины мозги на стенке, хотя вчера с ним говорил. он уходит так быстро, как только может; захлопывает дверь, отделяя себя преградой от мысли о том что это все галлюцинации агонизирующего мозга. тишину и одиночество раннего утра не скрашивает даже мат гнома, который с лехой отправился куда-то по делам. Ответы не получить, да и не особо хочется, честно говоря. у него и своих ответов на незаданные вопросы предостаточно, лехиными можно не интересоваться. леха звонит ему на отданный во временное пользование телефон в районе восьми утра, русал едва не разливает свежезаваренный кофе. леха беспечно сообщает о том что он вернётся только вечером, спрашивает о том, не сжёг ли он квартиру и сообщает что заказал доставку. мир не рушится, хоть и странно думать о том что за стеной. русал не успевает растеряться, как леха перезванивает и объясняет - мол, придет человек с продуктами, ему только забрать. современные продукты так же как и все вокруг очень насыщенны и внешне и внутренне. упаковка манит яркими цветами картинки и приятным на ощупь пластиком. он сортирует продукты, греет борщ в контейнере по инструкции и читает про все что он не может понять. оказывается сейчас можно найти яркие видеоматериалы на любую тему с объяснением чего угодно. леха пахнет куревом и чьими-то внутренностями. он не ужинает и только пьет чай долго смотря в стену. спать они расходятся в неуютном молчании. утро начинается с яркого солнца и шорохов на кухне. леха мечется по кухне со стопкой бумажек которые приклеивает на все подряд. он взъерошенный и слишком яркий в лучах солнца, пробравшихся сквозь белье на балконе. русал хватает его за локоть и спрашивает: - это что? - а? я дурак, неандертальца пихать в квартиру с современными прибамбасами это надо было додуматься... он уносится в сторону ванный и тут же из нее высовывается - ты извини, я читал дело твое, но я не подумал что прям ну много всего что может быть неясно. леха шуршит и носится по квартире, делает кофе в капсульной кофемашине (предварительно с ней поругавшись) и жарит очень вкусную яичницу. это все так ярко, так слишком, что аж невыносимо хорошо леха уходит вместе с солнцем, но тонкие высокие облака не навевают уныния. он много думает, читает весь день и с яростью понимает что таких же как он (только людей) оправдывали, выпускали и сейчас их воспоминания собирают и хранят в фондах, сохраняющих память о репрессиях. он зол и не понимает чем он, сказочный, хуже (хотя ответ содержится в самом вопросе) он вытаскивает спрятанные в шкафу сигареты и курит на балконе так долго, что вернувшийся леха, хлопнувший его по плечу матерится и тащит его в тепло они долго пьют чай и матерят властные структуры. - я когда тебя встретил искал адвоката с специализацией на споры о правах людей, ну, то есть нелюдей. не поверишь: ни одного на всю москву. просто адвокатов, без специализации в принципе оказывается не всегда дают и в москве, что тут говорить о регионах русал давится чаем с приличной долей коньяка и думает о том какая же у мальчишки чуйка. или везение, черт его знает - так нашел. у меня образованию правда под сотню, но я на этом и рассчитывал специализироваться, пока в военке не застрял - шутишь? - таким не шутят - серьезно уже говорит русал. и тут леха развивает активную деятельность, что-то бормочет про онлайн курсы и знакомого джина с юрфака - мы из тебя адвоката дьявола сделаем - говорит леха гордо и уже пишет кому-то, когда из шкафа вылезает гном матершинник. его основной тезис заключается в том что леха ебанулся. и вообще с ума сошел домой зэков притаскивать. леха напоминает гному что он, так-то тоже зэк. и все это так безумно и смешно, что русал только хихикает и пьет свой чай. жить становится будто бы легче - леха обещает посмотреть что он сможет сделать и рекомендует посмотреть что вообще сейчас происходит в этой отрасли. но это ненадолго - к концу недели полуголые столкновения и неловкие зрительные контакты перерастают начала в тишину, а затем - в избегание. Мучает русала и комната синей бороды, и вопрос где племянница, и общее непонимание что он здесь делает. русал не знает что это, почему его бесит запах женских духов от лехи и рассказы о девчонке из отдела. он не знает почему ему так комфортно толкаться с ним на диване, отбирая попкорн(ему нравиться соленый) и почему так неловко после этого расползаться к разным сторонам дивана; почему горит бедро от того что леха в шутку шлепает его, требуя уйти с прохода, почему всего этого так много. это странно, и незнакомо. и непонятно, должно ли быть так потому что слово нормально для его все еще пустой звук и он понятия не имеет.... неважно. в третью пятницу леха надевает красивое(но не по погоде) пальто, бреется и бахвалится, шутит про то что папа ушел на блядки, маме не говори. молчаливое напряжение доходит до точки. точки чего - непонятно, но катализатора пока нет, и взрыва пока не будет. Только напряжение копится и копится с каждой минутой. леха захлопывает дверь с грохотом и роняет что-то на пол, сипло бормочет что-то неразборчивое и залетает, шаркая ногами, в туалет; его, похоже, рвет. русал наливает теплой воды в кружку, оставляет у туалета; беспокойно шарит в аптечке, вспоминая что вообще надо делать при рвоте. леху тошнит почти без перерывов минут пять, когда русал перестает бороться с собой и тащит ему еле теплый сладкий чай(леха только так и пьет). леха на него оборачивается устало; глаза красные, на скуле синяк, костяшки окровавлены, несет от него яростью, стыдом, чужим вожделением и чьим-то хорошими духами . темной пеленой глаза застилает какая-то странная ярость, почти рыком из груди вырывается: - чай будешь? он кивает, прополаскивает рот первым глотком и выплевывает; его снова тошнит. тяжелая, темно-красная пелена застилает мысли, и единственное что остаётся поверх нее - беспокойство, в той искренней его форме в которой он не испытывал его уже давно. леха ничего не рассказывает, говорить отказывается вообще; долго смотрит на водку, вытащенную из заначки, но все же прячет ее обратно. поддаваясь тревоге, русал смотрит как леха пьет снотворное; четыре таблетки. обычно - не больше двух. передозировки не будет, вычисляет в голове русал. 600 миллиграмм - это крайняя доза, которая по инструкции назначается пациентам в острых состояниях. но лехе этого он разумеется не говорит. только под утро, в полусне его будит осознание: духи были мужские, да и запах похоти не женский. утром они не разговаривают. весь день русал греет в себе это первосекундное ощущение ненормальности, отчуждения. мысли о обучении, о обещанной поездке в музей репрессий, о том что леха говорил что если поспрашивать по знакомым, то найдется кто-нибудь работающий с мемориалом сквозь серо-красную пелену не продираются, оседают на дне черепа темным осадком. он идет в магазин, совершает все те ставшие привычными действия. на ночь леха не приходит. к концу второго дня он в своей думательной активности доходит до слегка брезгливого(и он на этом оттенке отчего-то сосредотачивается) сожаления: мужик-то леха хороший, только из-за предпочтений его в разряд пидоров(в метафорическом смысле) записывать даже обидно. с лехой они не пересекаются: спать он домой не приходит, но квартиру в его отсутствие навещает и оставляет контакты того самого джинна и несколько записанных названий учебников. во вторник леха возвращается слегка обгоревшим и пропахший кровью(собственной) в такой глубокой ночи, что разговора так и не происходит. от того чтобы дать в морду и помириться русала удерживает взращенная им же брезгливость, и от этого как-то мерзко на душе. утренний леха, прежде вызывающий только желание остаться на кухне и подольше пить чай и бутербродами, теперь отчего-то видится иначе: может и не стоит сидеть с ним в трусах и халате(вдруг что), и чай из его кружки уже не отопьешь, и в глаза смотреть странно. лехе не требуется слов, чтобы понять общий настрой, и он(с легкой грустью) не приближается к нему. леха в ванной затыкает стреляную рану бинтом, пока целый рулон держит в зубах. он полуобнажен и залит кровью; лицо он успел испачкать то ли в копоти, толи в угле, и, видно, пытался ее отмыть - на это указывает только эффект подведенных глаз и остатки грязи на шее. глаза отчего-то сверкают, и русал не справляется с инстинктом - роняет продукты и забыв о серо-красных мыслях и о брезгливости двигается к нему. вдвоем в ванной тесно. давящая повязка - вещь вечная, тут время обучения не важно. руки у лехи холодные, а взгляд пронзительный. давящая повязка быстро пропитывается кровью, и русал бесится потому что сначала жгут надо было.. никакой тряпки ии пояса для жгута как на зло в ванной нет, и он уже делает шаг назад, как леха хрипло говорит: - не надо. кровью не истеку, не боись. часа через четыре... - ему становится плохо на середине фразы и он покачивается на ногах. подхватить, усадить на пол - как, однако, рефлексы бывают полезны. леха, оказывается, весь холодный, а крови вокруг много, и на полу в прихожей, и перед лифтом, и дальше наверное тоже - в месиве уличной грязи на первом этаже он не увидел, а перед лифтом там ковер. холодно от этого понимания становится сразу. - ты почему не в больничке, долбаеб? ты сколько крови вообще потерял? леха хихикает и смотрит в глаза. от этого странно и страшно. - я в бошку себе стрелял, и вот он я. не парься. тебе, наверное, неприятно.. леха замолкает и неловко роняет голову на грудь, тяжело вздыхая. его лицо в руках кажется маленьким и голова слишком тяжелая; леха бесконечно неразборчиво несет извинительного рода чушь. он отчего-то гладит его по щеке весна отчего-то разыгрывается в груди, и странное отчуждение накрывает. он красивый - мелькает глупость в голове и вот он - катализатор, вот он, прутик, премломивший спину верблюда. он отдергивает руки, отшатывается, неловко выскакивает из ванной. от себя самого становится мерзко. не думать, открыть двери, отопнуть с прохода к кровати какой-то пуфик, не думать не думать, войти в отчего-то пугающую ванну, поднять леху. не думать о тяжести его тела, думать о том как его транспортировать на кровать. не думать не думать не думать. принести чая с сахаром. не думать за стеной лежит полумертвое тело. сердце бьется ровно. дышит спокойно. спит, не потерял сознание. серо-красная пелена взрывается неоном, мыслепоток сносит с ног; вполне буквально причем - русал почти падает на стул в кухне. нет ничего внятного и понятного, нет ни одной четкой мысли - есть отчуждение, непонимание, есть страх и есть странные в этой мути ростки весны. нет смысла и нет никакого разумного объяснения этому всему. зачем он здесь? почему он, мертвый и пропустивший полвека человеческой истории здесь? воздух сгущается, тьма проникает в легкие, сердце ускоряет ход, кислорода нет и небыло никогда. и не было никогда ни его, ни весны, ни солнца, ни счастия. и вообще он умер, какого хуя? от весны в груди обжигающе горячо, от тьмы в груди дышать невозможно; от красно-серого тумана в голове и от неоновых вспышек тянет блевать. что, собственно, русал и делает следующие минут пять. его выворачивает пока не остается только желчь. хочется так и остаться в туалете, не вставать, не проходить мимо ванной, пропахшей лехой и кровью. нет никаких сил, нет никаких мысленных колебаний, осталась только блевотного цвета мещанина линий и цвета. около четырех утра леха встает первый раз. на кухне тихо. леха уже не так бледен, и больше нет запаха скорой смерти, и от него самого больше не воняет отчаяньем(он сходил в душ и жалеет о том что утопиться не получится). видеть его живого, чешущего живот и зевающего, невозможно совершенно в груди зелень обжигает леха уходит на работу в восемь, будто бы ничего не случилось. вопросы остались незаданными, слова не сказанными. русал понимает, что не случилось никакой кульминации, что все это только повысило градус напряжения. остается только ждать. разумеется, леха не приходит ни в девять, ни в десять. в час в квартиру сначала входит запах какого-то хорошего крепкого алкоголя, затем запах одеколона, затем - ужасно громкий пакет с чем-то съестным, и только тогда вваливается леха. у лехи чертей в глазах видно даже в темноте. русалу нет надобности в чертятах в глазах, он сам по себе вполне черт. - ты где был? - начинает русал только через секунду он осознает насколько смешон этот вопрос. кто он ему, жена? да и интонация уплыла из слабо заинтересованной в требовательно обиженную. - пил. не планировал возвращаться так поздно, разговорился со знакомым. я это... нормально, короче. ты это... извини. не подумал что кому-то есть дело. они усаживаются на кухне и долго ждут чайник. русал тревожно дышит. вопрос прорывается из груди хриплым шёпотом: - ты - гей? леха, перед этим теребивший собственные пальцы поднимает на него глаза и кривовато улыбается. - да. возможно, не совсем, с этим все чуть сложнее. нет больше напряжения, есть собственное непонимание и чертова весна в груди. Русал затягивает паузу, но все же находит силы ответить: - ясно. я понимаю. Ничего, разумеется, не ясно. Леха встаёт со стула и шагает к балкону и обратно, к балкону и обратно. Чайник все никак не закипит. - Да сядь ты, что мельтешить, - бессильно говорит русал, не знаю о чем сейчас должен сказать - о желании бороться, но не навредить, о том как он боялся за него и о том как он боится сейчас того как он боялся. - не сяду. - отвечает леха, наконец остановившись. - не сяду, я жду. где вопросы, где объяснение твоих этих взглядов от которых у меня спина дымится и я даже не уверен, действительно ли это так или я придумал? в морду мне дай, если говорить не хочешь, но так я больше не могу. - я... голос пропадает. русал встаёт и в пару шагов оказывается вплотную к лехе; бить его не хочется и не имеет никакого значения, весны не избежать, и он не пытается. - я не знаю почему, но я не могу не смотреть и не могу уже не думать о тебе и об этой всей ситуации. не знаю что со мной и не знаю почему мне было за тебя так страшно. не знаю почему, блять, я здесь и зачем ты мне все это сказал. - я будто блять знаю. леха смотрит ему куда-то в район левого уха, избегая зрительного контакта, и дышит с присвистом. - ебал я все это. - говорит леха и тянет руку к лицу русала. - могу...? пустота в голове отвечает за русала: - можешь. рука у лехи дрожит. пальцы теплые, почти обжигающие, и от этого так хорошо. странно конечно, но хорошо. - я блять не ебу что делать дальше - шёпотом сообщает леха. - я тоже это смешно, и смешно как леха тыкается носом куда-то в район ключиц, опуская голову и подрагивая от смеха. смешно от того как легко его притиснуть к себе и какой он, оказывается, маленький. леха наконец выключает этот чертов чайник и они, как в самом начале их знакомства беспечно толкаются и собирают все для чая в зале. леха включает на компьютере серию какого-то(очень плохого) сериала про ментов. касаться его внешней стороны бедра горячо и от этого только приятнее. задремывать рядом с тем, кто буквально излучает тепло похоже на весну. весна внутри и снаружи греет его, и от этого легко и приятно. ему снится мелководье, пронизанное солнечными лучами. он встаёт до рассвета. город неслышно дышит так, как дышат спящие. говорят что москва никогда не засыпает - но здесь, в спальном районе, этого не заметно. он наблюдает за редкими машинами и автобусами, наверное, слишком долго. буря внутри него наконец стихает; спать не хочется. хочется зачем-то рассказать о том как легко становится где-то там, где была тяжёлая ноша отрицания чего-то внутри себя. стоит утром уточнить то, что он обрывками, украдкой выдернул из интернета; хочется узнать больше о том, что никогда не было признано, а сейчас за это борются, и это наполняет его опустевшее без ненависти и мыслей сознание так гармонично, что он понимает: все будет хорошо. по закону жанру, весна всегда наступает. весна лёгким шагом подходит к нему со спины, открывает скрипучую балконную дверь слишком бесшумно, накидывает на плечи плед. и бурчит в ухо хриплым спросонья голосом: - дверь прикрывай плотнее, сквозняк жуткий. кофе?