Хомяк везучих семерок

На что это было похоже — встречаться с Се Лянем? Окей, представьте себе: вы в хомячьем колесе, и вы — хомяк. Будучи хомяком, вы наслаждаетесь хомячьим колесом. Славная жизнь. Невозможно хотеть чего-то еще. Еда, питье и основные жизненные приоритеты отвлекают от этого чудесного колеса, но сейчас, сейчас вы получаете возможность бежать в нем все время. Даже пока едите и пьете. Что может быть лучше? Вы бежите постоянно, быстрее, чем когда-либо могли поверить. Раньше или позже перекладины под вами начинают скользить, но это ожидаемо. Вы — хомяк; плевать, какого мнения перекладины. Тогда ваш темп становится слишком быстрым, чтобы успевать. Вы спотыкаетесь один раз, второй. Миллион чертовых раз, но эй, вы — хомяк, и вам все это нравится, так что вы не прекращаете бежать. Скорость повышается. Траектория, ускорение, что бы это ни было, но каким-то образом вы все еще бежите, даже когда начинаете вращаться вместе с колесом. Ваше сердечко начинает вырываться из груди, а колесо движется так быстро, что вы уверены: оно наверняка сдавит ваше хомячье тельце в месиво жалкой плоти, разбрызгает по всей комнате искровавленным беспорядком, прямо как в романе Кинга. Но? Проклятье. Что за способ уйти. Вы умрете такими чертовски счастливыми. Вы уверены в этом. Ваш маленький хомячий мозг. В этом сценарии Хуа Чэн, очевидно, хомяк. Се Лянь — колесо, которое никогда не перестает приносить удовольствие. — Ты буквально просто три раза держал его за гребаную руку, — говорит Хэ Сюань. — Я держал его за руку, — соглашается Хуа Чэн, и думает о сладком освобождении смерти с помощью идеальных пальцев Се Ляня, нашедших место между его собственными. — Три раза.

***

Это не было идеей Хуа Чэна, вопреки популярному мнению. Ну, он слышал еще одно от Хэ Сюаня, но Хэ Сюань — Гринч, проявляющий свою гринчевость каждый день года, включая Рождество, разве не человек долга, так что его мнение может быть непопулярным. Оно правдивое, впрочем. Хуа Чэн не посмел бы. Где-то семнадцать лет со зрелого возраста пяти он довольствовался тем, что купался в присутствии Се Ляня, похожем на солнце. Может быть, не самое великое начало истории, но Хуа Чэн был отвратительным пятилеткой с липкими руками и еще более липким сердцем, а Се Лянь был удивительным пятиклассником, который каждую неделю приходил в его класс почитать ему. Это было еще не все, но. Се Лянь просто улыбнулся ему и продолжал улыбаться ему. Се Лянь. Познакомьтесь с хомячьим мозгом Хуа Чэна. Так что Се Лянь и Хуа Чэн, и наверное, пять лет сейчас, как между ними образовалось близкое товарищество с выходом Хуа Чэна из ужастика его переходного возраста и поступлением в альма матер Се Ляня. — Скажи мне, если хочешь задать какие-нибудь вопросы, Сань Лан, — сказал Се Лянь, когда поставил все три коробки тяжелых художественных принадлежностей и одежды на пол комнаты Хуа Чэна в общежитии с оглушительным стуком. Хомячий мозг Хуа Чэна подумал: «Есть ли шанс, что я когда-нибудь тебе понравлюсь? Можно спросить, на что было бы похоже держать тебя за руку? Все в порядке, если я останусь с тобой рядом навсегда?». И так далее, и так далее. — Всегда такой добрый, гэгэ, — сказал Хуа Чэн вместо этого, как нормальный человек, и щеки Се Ляня вспыхнули прелестнейшим розовым. Орхидеи в полном цвету. Это было тогда. И затем: три недели назад он нашел Се Ляня сидящим на каменных ступеньках снаружи его с Хэ Сюанем квартиры и поглаживающим лепестки лилий, которые Се Лянь выращивал в жилище Хуа Чэна в качестве его личного проекта «сделать квартиру Сань Лана уютной, потому что Сань Лан заслуживает хороших вещей». Он был таким, таким красивым. В тот день он надел бежевый вязаный свитер и вымытые кислотой джинсы, видение в нежном свете солнца. Это было важно. Все вещи, которые касались Се Ляня, были важными. Хуа Чэну понадобилась секунда, чтобы перевести дыхание. Он взмолился никогда не заболеть деменцией, без всякой связи, и сказал: — Гэгэ. Почему бы не воспользоваться ключом, который я тебе дал? Се Лянь вскинул голову: — Сань Лан! — произнес он, и это было… — Я хотел подождать, когда ты вернешься, — добавил он, и еще: — Хочешь пообедать со мной? Если ты не занят? Хуа Чэн поел меньше двадцати минут назад, но ничего страшного. У него вырастет второй желудок. — Конечно, гэгэ. Что за повод? — Не нужно повода, я всегда хочу обедать с тобой, — сказал Се Лянь, улыбаясь. Боже. В один день у Хуа Чэна случится сердечный приступ и он умрет, но со стопроцентной точностью вернется из мертвых, если только сможет видеть Се Ляня и эту его улыбку до конца своей второй жизни. Затем улыбка поникла, всего немного. — Ах, но… Я хотел попросить тебя об одолжении, если можно. — Что угодно для гэгэ, — произнес Хуа Чэн автоматически. Он понимал, что этот ответ был менее пугающим, чем: «Я отдал бы тебе все свои внутренние органы, если бы ты попросил». — О, Сань Лан, не говори так, пока ты даже не знаешь, в чем именно одолжение. Это… — Се Лянь прервался, закусил губу. Хуа Чэн сделал вдох. Держи себя в руках, чувак. — Немного сложно. Может, за обедом? — Разумеется, — сказал Хуа Чэн. Оглядываясь назад, с внутренними органами было бы проще.

***

— Скажи мне, каковы твои границы, — сказал Се Лянь в начале всего этого. Они сидели на продавленном диване в квартире Се Ляня со скрещенными ногами и лицом друг к другу, как будто это была деловая сделка в переговорной вместо жилища, где могла расти разумная плесень меньше чем в пяти футах от раковины. Похожие оттенком на чай с медом глаза пристально рассматривали его, милые и каре-золотистые и все это время согревающие. Се Лянь заламывал руки. А Хуа Чэн, ну, он старательно сдерживал себя, чтобы не рассказать всему миру о том, что вид заламывающего руки Се Ляня был самым очаровательным из когда-либо существовавших. Также самым горячим, потому что Се Лянь был человеком двойственности. — Я имею это в виду, хорошо? Если тебе с чем-то некомфортно, с чем угодно, это нормально! Мы могли бы быть просто парой, которая не проявляет на людях физическую привязанность или… — Границ нет, — сказал Хуа Чэн. — Чего бы ни захотел гэгэ, меня это устраивает. Се Лянь прищурился на него. Хуа Чэн был определенно уверен, что это был способ Се Ляня смотреть на него с глубоким подозрением, но на Се Ляне это больше смотрелось как прищур от близорукости. — Держаться за руки? — спросил Се Лянь. Хуа Чэн кивнул. — Обниматься? Даже целовать друг друга? В щеки, в рот? В шею? «БОЖЕ МОЙ», — пронеслось в хомячьем мозгу Хуа Чэна. Снаружи он произнес: — Чего бы ни захотел гэгэ. — Я… — начал Се Лянь, взволнованный. — Ну, ладно. Но если тебе будет с чем-то некомфортно, дай мне знать, хорошо? Как будто это когда-нибудь произойдет.

***

— Сегодня, — объявляет Хуа Чэн, врываясь в катастрофу Хэ Сюаня вместо комнаты, поистине другой мир, подходящий для жутких монстров, судя по тому, как его глаза отказываются полностью фокусироваться в сиянии четырех миллионов черных ламп, — гэгэ поцеловал меня. В щеки. В обе щеки. Ты слушаешь? Хэ Сюань не шевелится. Он лежит на кровати лицом вниз, в единственной части комнаты, которую сохраняет чистой, эмо-одеяла смяты под ним. Опять же, жуткое существование. — Я мог мастурбировать, — говорит Хэ Сюань. — Твой член достаточно маленький, чтобы я не заметил, уверен. Это как дрочить арахис. — Ты… — Послушай, — прерывает Хуа Чэн. Он пытается шагать кругами по комнате, но в ней есть темные пятна, которые темнее нормального моря черного; он не уверен, кучи это одежды, пустое пространство вместо паркетных досок или портал в другое измерение. Он решает не рисковать, проверяя это, и останавливается. — Гэгэ поцеловал меня. Может ли твой мозг вообще постичь… масштабы этого? Гэгэ? Меня? Поцеловал? — Не знаю, но ты собираешься мне об этом рассказать, разве нет. — Его губы были такими мягкими, — рассказывает ему Хуа Чэн. Хэ Сюань бормочет что-то, что может быть «убей меня». Значит, обычные правила игры. — Думаю, я мог умереть. Проверишь мой пульс? — Пожалуйста, умри, — говорит Хэ Сюань. — У меня есть номер Ши Цинсюаня, — сообщает Хуа Чэн. — Просто чтобы ты знал. Несколько тактов молчания. Хуа Чэн выжидает. В любом разговоре с Хэ Сюанем у него есть преимущество; он слегка разочарован, что Хэ Сюань до сих пор не понял этого после четырех лет… чего бы то ни было. Наконец: — Расскажи мне больше обо рте Се Ляня, — произносит Хэ Сюань, скрипя словами. — Пожалуйста. Умираю от желания знать. — Рад, что мы пришли к пониманию, — говорит Хуа Чэн, и тратит следующие три часа, делая именно это.

***

Худшее в этом, что никто не дает Хуа Чэну реакции, которой он жаждет. Хэ Сюань, он беспокоится, потому что беспокоить Хэ Сюаня — это как тыкать червя, чтобы посмотреть, как тот извивается, но остальные просто… — Классно, — говорит Пэй Мин. — Почему ты разговариваешь со мной? — говорит Линвэнь. — Меня это не волнует. У меня есть работа. До свидания. — Что? — говорит Ши Уду. Единственный человек, который справляется со всем разумно — это Ши Цинсюань, и даже он ведет себя немного странно. — Ой, вы такие милые вместе. — Звонкое верещание и пять быстрых морганий, которые могут быть подмигиванием. — В смысле, я видел, что к этому все идет, давным-давно, но ах, приятно видеть. Просто помни, что никто не удивлен. Хуа Чэн просто хочет, чтобы кто-то понял. В духе: «Ты встречаешься с самым идеальным человеком во вселенной! Что ты, черт возьми, сделал! Кого ты убил!» К несчастью, он получает этого рода реакцию. В своем роде. — Ты встречаешься с самым идеальным человеком во вселенной, — кипит Фэн Синь, идиот №1 Твидл-ди, пока Му Цин, идиот №2 Твидл-дум, позади него пытается произвести свое лучшее впечатление. Эти двое зажали Хуа Чэна в углу пустой столовой; не то чтобы его это заботило, потому что у него в руках миска ядовитых лингвини, готовых к полету. — Почему ты встречаешься с Се Лянем? Ты его не заслуживаешь. Что ты сделал? — Кого ты убил, — добавляет Твидл-дум. Глаза сужаются в подозрении. Ох, вау. Хуа Чэн так напуган. — Я собираюсь это выяснить. Ты не можешь контролировать Се Ляня вечно. — О чем ты говоришь? — говорит Хуа Чэн. — Он все время контролирует меня в постели. Прощайте, Твидл-дум, Твидл-ди! Было мило с вами побеседовать. За отправкой лингвини в полет следуют разъяренные вопли. Приятно получать реакции.

***

Прикасаться к Се Ляню вызывает зависимость. Это чертовы азартные игры, как срывать один джекпот за другим, все везучие семерки вспыхивают неоновым светом на экране, который представляет собой существование Се Ляня целиком, говоря Хуа Чэну: «Ты удачливый! Ты удачливый! Ты удачливый! Ты больше никогда не будешь таким удачливым снова, ты, сукин сын!» Хуа Чэн в курсе. Сначала инициативу при любом контакте проявлял не он, но пара дней неудовлетворенности тем, как Хуа Чэн источал: «я буквально на небесах», — и Се Лянь вступил с ним в конфронтацию тем отчетливо неконфронтационным способом, на который был способен только Се Лянь. Все эти тихий голос, грустные глаза, которые пытались не быть грустными, руки, выжимающие кровообращение из собственных пальцев Хуа Чэна: — Тебе некомфортно, когда ты прикасаешься ко мне? — спросил Се Лянь. Хуа Чэн поперхнулся. Слегка. С сохранением чувства собственного достоинства. Они были в библиотеке, держась за руки даже несмотря на то, что были прижаты друг к другу по одну сторону стола. Последние тридцать минут он листал книги, не утруждая себя понять их, в то время как Се Лянь по кусочкам писал свой диплом о решении климатических проблем, прекращении работы нефтяных компаний и прочих хороших вещах. Это было славно, и Хуа Чэн старался не умереть медленной смертью от всех прикосновений. Вот в чем заключалась особенность Се Ляня, видите. Он был таким добрым, но абсолютно безжалостным в своей эффективности. — Это не проблема, — в конце концов удалось выговорить Хуа Чэну спустя несколько секунд. — Значит, тебе некомфортно? Или в чем тогда проблема? «В моих штанах», — подумал Хуа Чэн на грани истерики. — Со мной все в порядке, гэгэ, — сказал он, потому что он был грязным лжецом. — Почему ты спрашиваешь? — Ты не прикасаешься ко мне, — произнес Се Лянь. Он всегда был таким серьезным и убежденным. Таким искренним. Искренность стекала с него, как пот капает с обнаженной кожи, и это было так сексуально, боже, Хуа Чэн хотел умереть. — Мне бы хотелось, чтобы ты прикасался ко мне, Сань Лан. Затем он покраснел, как будто это была самая скандальная вещь, которую он сказал или сделал, не будем упоминать, что два часа назад он выцеловывал линию от челюсти Хуа Чэна до ключицы прямо напротив кирпичных стен здания библиотеки снаружи, и Хуа Чэн… Ну, Хуа Чэн начал прикасаться к нему больше. Как он мог отказать Се Ляню в чем-либо, чего тот хотел? Сначала это были маленькие прикосновения. Обычные вещи, как держаться за руки. Прижиматься друг к другу на сиденьях, явно предназначенных для одного человека. Се Лянь никогда не говорил ничего, так что Хуа Чэн перешел к большему: к поцелуям в макушку, в лоб, в закрытые веки миловидных глаз, в нос, в розовые щеки. Никогда не в улыбающийся рот. Прежде всего Хуа Чэн был человеком оппортунизма. Он внимательно следил за признаками дискомфорта Се Ляня, но вместо этого на его лице были лишь искрящаяся радость и какое-то удовлетворение каждый раз, когда Хуа Чэн прикасался к нему, так что это была дикая карта в Уно. Чертовски беспроигрышная. — Гэгэ, — напевает Хуа Чэн теперь, пока его руки крадутся по твердой талии Се Ляня. — Я скучал по тебе. Обнимать Се Ляня за талию, как выясняется, заметно похоже на утопление в аквапарке. Или так предполагает Хуа Чэн. Он никогда не был в аквапарке, но уверен, что во время его посещения тонуть гораздо приятнее. — Сань Лан, — жалуется Се Лянь, но он смеется с этим очаровательным румянцем на щеках, так что Хуа Чэн не придает этому слишком большое значение. Се Лянь поворачивается в его хватке, пока они не окажутся лицом друг к другу, и вау, они намного ближе, чем до этого. Хуа Чэн мог бы заработать косоглазие, пытаясь рассмотреть все лицо Се Ляня с этими его ямочками при улыбке. — Привет. Ты рано ушел с занятий? — Только чтобы увидеть тебя, — обещает Хуа Чэн. Прямо сейчас происходит землетрясение, он уверен. — Не мог пропустить наше свидание. — Ты раньше на десять минут. — И гэгэ уже ждал меня, значит, к лучшему, что я поторопился, хм? Как я выгляжу, гэгэ? Взгляд Се Ляня сбивается к его груди, где низкий вырез алой, очень раcпутной V-образной горловины обнажает кожу. Еще ниже — к рваным черным джинсам, плотно сидящим на бедрах, и армейским ботинкам с заправленными в них шнурками. Медленно скользит к черному чокеру, который он нагло стянул у Хэ Сюаня, не то что последний заметил бы. Хуа Чэн старается не прихорашиваться слишком сильно. — Ты снова напрашиваешься на комплименты, не так ли, — наконец говорит Се Лянь. — Это так уж плохо, если я хочу слышать приятные вещи от самого идеального человека в мире? Он ждет, что Се Лянь вспыхнет или начнет бессвязно бормотать на последней части, но вместо этого выражение лица Се Ляня становится мягким и нежным, и это… Се Лянь бережно обхватывает щеку Хуа Чэна теплой ладонью. — Сань Лан всегда красив для меня, — говорит он. Хуа Чэн издает звук. Он не уверен, что это. Вероятно, страус рожает. — Гэгэ. — Идем, — говорит Се Лянь, выбираясь из объятий Хуа Чэна, и тянет его за руку. — Давай поедим, хм?

***

Что это? Через семнадцать лет, — с липких пяти до взрослых двадцати двух, — видеть Се Ляня снова, годами до этого проходя по улице мимо пустого особняка. Через шесть лет Се Лянь напоминает откровение. Никаких шелковых блуз, рубиновых сережек, серебряных колец. Армани, Гуччи, Баленсиага — ничего из этого; только Се Лянь, мягкий и нежный, как в первый раз, когда они встретились, свернувшись в своем худи оверсайз на скамейке парка в закатном зареве. Застенчивая улыбка, смешок: «Прости, не могу поверить, что задремал здесь». Се Лянь, после: двух смертей, одних похорон, со всеми бессонницей и яростью и виной, свернувшимися под бледной кожей, в синяках под глазами, пылающий болью, как чертова печь. «Если ты не собираешься помочь, уходи. Оставь меня. Уходи». Как будто Хуа Чэн стал бы. И Се Лянь, после: «Спасибо. Мне так жаль. Сань Лан, ты слишком добр ко мне». Что Хуа Чэн вообще сделал для него? По сравнению со всем, что Се Лянь дал ему — с первым прикосновением смеха, предназначенного для Хуа Чэна, с нежной рукой, терпеливым голосом, со всеми причинами жить, обернутыми в безусловную доброту Се Ляня, что сделал Хуа Чэн? Се Лянь, после, после: «Мне нужно притвориться, что я встречаюсь с кем-то». Смущенный румянец, как будто такое преступление — быть желанным: «Пэй Мин… он предложил идею. Если это ты, Сань Лан, думаю, я могу это сделать. Но только если тебе комфортно с этим?» И Се Лянь, здесь, это… гребаное чудо. Форма его великолепных рук, тонкие пальцы, круглые ногти, грубые от мозолей ладони, всегда такие нежные к Хуа Чэну. Эти руки на его собственных кистях, локтях и предплечьях, обвитые вокруг его шеи, касающиеся затылка, гладящие его волосы, заправляющие за ухо блуждающую прядь, притягивающие его ближе. «Давай, Сань Лан, уже поздно, тебе стоит поспать». Крепкие объятия, хриплый от сна голос, улыбка. «Уже поздно. Хочешь остаться на ночь?» И Се Лянь, здесь, вытаскивающий матрас. Тянущий Хуа Чэна на простыни. Тепло лба напротив его, свернувшееся рядом с собственным тело, к которому так легко прижаться. «Я хочу поцеловать тебя», — говорит Се Лянь, и это похоже на тихое признание в ночи. «Это будет плохо?» «Нет. Конечно, нет, гэгэ». Се Лянь. Это Се Лянь: розовый рот. Мягкие губы. Теплые и сладкие, словно сахарная глазурь, словно стоит Хуа Чэну держать его слишком крепко, и он растворится, но вот Се Лянь прижимает его к матрасу, седлая всем своим весом, шепча: «Я никуда не собираюсь. Прямо здесь, Сань Лан, прямо здесь». Любовь. Шесть букв. Как будто любое слово может охватить то, что Хуа Чэн чувствует к Се Ляню.

***

Конечно, так как Хуа Чэн — это Хуа Чэн, он успевает облажаться на второй месяц.

***

Ужас — не незнакомое Хуа Чэну чувство. Честно говоря, в своей жизни он был скован им так долго, что это практически вес воды, неприятно плещущейся в животе, пока он осознает происходящее. В мире просто есть вещи, которые должны быть уравновешены. Окей, вроде: он может проснуться утром рядом с заспанным Се Лянем на крошечном матрасе без каркаса кровати, но взамен его спина будет блядски болеть. Наступит долбанный рассвет, и его глаза будет жалить то, что он смотрит на восходящее солнце сквозь пыльное окно. Его руке может понадобиться ампутация из-за нехватки кровообращения. Вероятно, Се Лянь также пускал до этого слюни на рукав его футболки. Но Се Лянь издает эти маленькие сопящие звуки, уткнувшись лицом в грудь Хуа Чэна с тихим скулением, прячась от солнечного света и прижимаясь ближе. Ради этого Хуа Чэн способен перенести потерю руки. Черт, да забирайте все конечности. Поднимающийся в его кишках ужас говорит ему, что это никоим образом не равная плата. Однажды что-то придется отдать. Ему просто следует сорвать пластырь. Конечно, он не может продолжать… использовать Се Ляня вот так. Два месяца уже были достаточно долгим сроком. Он вглядывается в Се Ляня, который во сне сжимает в одной руке потрепанное синее одеяло, цепляясь другой за футболку Хуа Чэна. Се Лянь. Все хорошее в этом мире, свернувшееся в этом тесном пространстве, прямо здесь. Хуа Чэн обнимает его немного крепче и думает: сегодня. Это будет сегодня. Утро проходит, и примерно в то время, когда солнечный свет начинает пропитывать потом кожу Хуа Чэна, в полуденную жару Се Лянь просыпается. Два медленных моргания, как у кота. Самый крошечный зевок в мире. — Ты проснулся, — шепчет Се Лянь и дарит ему улыбку, которая выбивает воздух прямо из его легких. — Доброе утро, Сань Лан. Давно полдень, но Се Лянь говорит доброе утро. — Доброе утро, — произносит Хуа Чэн и позволяет себе один поцелуй в макушку Се Ляня. Несколько часов, и они сворачиваются на продавленном сером диване Се Ляня, глядя по телевизору какую-то китайскую драму. Хуа Чэн не особенно любит их, но Се Лянь любит, и это также причина, по которой Хуа Чэн оказывается в квартире Се Ляня большинство дней. Его собственное место больше, конечно, но эта квартира пахнет как Се Лянь: как земля после дождливого дня и осень во времена, когда листья меняют цвет. Это что-то особенное в Се Ляне. В Се Ляне, который не знает. Хуа Чэн ждет до рекламного перерыва, ощущая воду в легких. Теперь это утопление. — Гэгэ, — говорит он. — Что такое? — откликается Се Лянь, когда Хуа Чэн не продолжает. Проходит еще секунда. Горло Хуа Чэна отказывается разлипать, и тогда Се Лянь поворачивается к нему с беспокойством, написанным на всем лице. — Сань Лан? Сорвать пластырь. От этого ожидается причинять боль. Вот что ужас такое. — Мне бы хотелось, — произносит Хуа Чэн, тщательно подбирая слова, — чтобы гэгэ подготовил меня. — Подготовил тебя? К чему? — К расставанию, — выговаривает Хуа Чэн, и он чувствует, как у его бока все тело Се Ляня напрягается. Со вздохом, который ощущается выпытанным из грудной клетки, Хуа Чэн позволяет ему это отстраниться, пододвигается на несколько дюймов, чтобы создать между ними пространство. Он не может заставить себя посмотреть Се Ляню в глаза. Назовите его трусом. — Я знаю, что это не может продолжаться вечно, так что я был бы благодарен, если бы… — он делает вдох. — Если бы ты сказал мне, когда его ждать. В их тишине китайская драма по-прежнему играет. Персонажи на экране спорят, вполне уверен Хуа Чэн. Повышенные тона, ярость в голосах. Он просто внезапно не может разобрать слова. — Это не работает для тебя? — спрашивает Се Лянь. Его голос ранен, бежит сырым. Хуа Чэн выдыхает, стараясь не вздрагивать. — Если я что-то сделал не так… — Дело не в этом. — Что за классические фразы для расставания. Они даже, черт возьми, не расстаются, потому что все это было фальшивым. — Гэгэ, я просто слишком погружен в это. — В чувства к тебе. — Если ты хочешь продолжать, все нормально, но я думаю, ты должен знать, прежде чем зайдет слишком далеко. — Сань Лан… — Иначе я бы пользовался ситуацией, — произносит Хуа Чэн, но это не полная правда, поэтому он сглатывает и поправляет себя. — Я пользовался ситуацией, на самом деле. — Очередной вдох. — Молюсь, чтобы гэгэ смог простить меня. — Сань Лан, — говорит Се Лянь снова, и на этот раз Хуа Чэн затыкается. — Сань Лан, мне нужно тебе кое-что сказать. Хуа Чэн втягивает воздух. Соберись. Шторм пройдет. А если нет, то нет. Ты сам это заслужил. — Хорошо, — отвечает Хуа Чэн. — Я солгал тебе, — признается Се Лянь, и это… Хуа Чэн вскидывает голову, пораженный, но теперь Се Лянь — тот, кто отказывается смотреть на него, свернувшись на дальнем конце своей стороны дивана. — Пэй Мин не… Ладно, он предложил идею, но не по тем причинам, по которым ты думаешь, и… То есть, я правда устал от п-признаний, но важнее, что я устал не быть с тобой. Хуа Чэн перестает дышать. — Очевидно, не ты пользовался ситуацией, — заявляет Се Лянь. — Я пользовался ей. Было так несправедливо и грубо и жестоко с моей стороны поступать с тобой вот так, когда ты даже не знал, во что ввязываешься, но я все еще хотел знать, и это не помогло, Пэй Мин солгал, и теперь еще хуже. — Что? — Я не знаю, что ты имеешь в виду под словом «погружен», но это неважно, я просто не могу поверить, что ты не знал. Я должен был быть таким очевидным. В смысле, я попросил тебя вчера поцеловать меня, Сань Лан. Это была моя идея. Может, ты согласился, потому что мы оба устали, но я нет, я просто хотел, чтобы ты поцеловал меня, так чертовски сильно… — Гэгэ, — произносит ошеломленный Хуа Чэн. — …но я так влюблен в тебя, я пришел к Пэй Мину попросить совет, и Пэй Мин, ты знаешь Пэй Мина, — говорит Се Лянь, и да, Хуа Чэн знает Пэй Мина, какого дьявола, — и… боже, я рассказываю не по порядку, но Ши Цинсюань знала, и она говорила, что это был совершенно неправильный способ сделать это, но если бы я мог просто, знаешь, подвести тебя к идее, что встречаться со мной было бы не так уж отталкивающе… — Гэгэ, — повторяет Хуа Чэн, хомячий мозг кружится, — что ты говоришь? — Я пытаюсь сказать тебе, что я хочу встречаться с тобой по-настоящему! — выпаливает Се Лянь, а затем закрывает рукой рот. Хуа Чэн обрабатывает все это, как будто он под водой. Звуки приглушены, даже движения замедлены. Се Лянь выглядит в равной мере смущенным и в ужасе и в этом нет смысла. Ничто из того, что Се Лянь сказал за последние пять минут, не имеет смысла. — Ты… — начинает Хуа Чэн. Срывается ли его голос? Он не знает. Какого дьявола. — Со мной? Нет ответа. Медленно Хуа Чэн тянется к Се Ляню через диван, и когда последний не движется, он отводит руку Се Ляня ото рта. Затем обхватывает его лицо, побуждая встретиться взглядом со своим. — Гэгэ? — спрашивает Хуа Чэн тихо. Се Лянь все еще не смотрит на него. Его щеки… боже, они такие красные. — Сань Лан, — говорит он этим слабым, тихим голосом. — не смейся надо мной. — Разве я когда-нибудь смеялся над тобой, гэгэ? — Ты был бы прав! Ты… — взмах в сторону тела Хуа Чэна, который, что, — ты, и я… — взмах, указывающий на самого Се Ляня, который, снова, что, — я! Так что… Я хочу встречаться с тобой, но если ты нет, я пойму. Сань Лан был так добр ко мне, всегда, но особенно в последние несколько месяцев, и я прошу прощения, что позволил этому продолжаться так долго, когда ты не. Не. — Горло Се Ляня дергается, когда он сглатывает. Хуа Чэн прожорливо следит за движением. — Когда ты не чувствуешь ко мне того же. Боже, это звучит так глупо. — Ничего из того, что ты говоришь, не глупо, — откликается Хуа Чэн автоматически. Улыбка Се Ляня натянута: — Теперь ты просто говоришь это. Если Хуа Чэн будет полностью честен, он «просто говорил» слова всю последнюю минуту, потому что что он физически не может обработать ничего из того, что сказал Се Лянь. Вроде: «Я хочу встречаться с тобой по настоящему». Вроде: «Ты — это ты, и я — это я». Вроде: «Я прошу прощения, что позволил этому продолжаться так долго, когда ты не чувствуешь ко мне того же». Ни в чем из этого нет гребаного смысла. Его хомячье колесо продолжает вертеться, но теперь вроде как в обратную сторону. Законы Ньютона неприменимы. Он хомяк, плывущий в пространстве, который все еще бежит, вот что он делает. Какого черта. — Ты хочешь встречаться со мной по-настоящему, — говорит Хуа Чэн через несколько секунд, потому что он все еще пытается понять это. Се Лянь кивает. — Но, гэгэ, почему? — Почему что? — Почему ты этого хочешь? Теперь это целиком шок. Может, еще немного раздражения. — Сань Лан, ты шутишь? Посмотри на себя. — Посмотри на себя, — парирует Хуа Чэн. Это не смущает Се Ляня ни на секунду. Как будто у него есть подготовленная речь с воображаемыми слайдами Powerpoint. В таком состоянии Се Ляня ничто не смутит, кроме грузовика, несущегося по направлению к нему на скорости в девять миль в час, и даже это жеребьевка. Перед вами Решительный Се Лянь, Это-просто-бизнес Се Лянь, Я-собью-с-тебя-спесь-пока-ты-не-пожалеешь-что-родился Се Лянь. Заткнись-и-послушай-меня Се Лянь. Дерьмо. Это невыносимо горячо. — Если кому-то и следует спрашивать это, то мне, — говорит ему Се Лянь. Хуа Чэн открывает рот, чтобы протестовать, но Се Лянь кидает на него этот… взгляд, и вся кровь отливает от его головы на значительный отрезок времени. — Сань Лан всегда был так добр ко мне, даже когда я этого не заслуживал, я знаю, что я нет, не тогда… Ты знаешь. Последний год моих подготовительных курсов был тяжелым и я отталкивал всех и каждого, но даже когда я препирался с тобой, ты никогда ничего не говорил. Ты просто позаботился обо мне. Он продолжает: — И ты поддерживал меня, пока я справлялся со всем беспорядком в жизни, и ты помог мне разобраться с оплатой обучения, стипендиями, со всем, пока ты был загружен собственной работой, и ты был моим спасением. Но дело не только в этом. Это не просто благодарность. Ты такой… хороший, Сань Лан. Такой добрый и милый. Каждый раз, когда я смотрю на тебя… — Се Лянь сбивается и отводит взгляд, вместо этого прижимая ладонь Хуа Чэна к собственной щеке и растворяясь в прикосновении. — Что ты со мной делаешь, — мягко произносит Се Лянь. — Иногда я не мог поверить, что ты не знаешь. — Гэгэ, — задыхается Хуа Чэн. Он умер и каким-то образом, вопреки всем вероятностям, оказался в хорошем месте, он уверен, не может быть, чтобы это происходило в реальной жизни. — Гэгэ, ты серьезно? Се Лянь действительно закатывает глаза. Это ласково и нежно, как и все, что он делает, и тогда он берет лицо Хуа Чэна в руки — прикосновение едва регистрируется, как листья на озерной воде. Теперь они оба баюкают в ладонях лица друг друга, они вдвоем. — Сань Лан, — говорит он. — Я спросил Пэй Мина, что мне делать с моими чувствами к тебе. Он сказал мне притвориться, что я встречаюсь с тобой, чтобы выбросить их из головы, и где-то на второй день я хотел, чтобы ты никогда не спрашивал меня, почему мы вообще притворяемся, потому что я понял, что никогда не хочу останавливаться. Я никогда не хотел выбрасывать тебя из своей жизни. Косвенный намек, страйк третий, думает Хуа Чэн. — Конечно, я хочу встречаться с тобой, — продолжает Се Лянь. Он улыбается теперь, глаза морщатся, как смятые одеяла, спутанные вокруг их ног с того самого момента, когда они проснулись вместе этим утром, согретые, сонные и довольные. — Сань Лан. Ты собираешься заставить меня сказать это снова? — Не думаю, что услышал в первый раз, гэгэ, — хрипло говорит Хуа Чэн. – Тебе может понадобиться сказать это еще раз. Просто на всякий случай. — Ловишь комплименты, — упрекает Се Лянь. — Но я… — начинает Хуа Чэн, и тогда Се Лянь твердо обрывает его поцелуем, чистым и сладким. Его рот такой мягкий. Хуа Чэн притягивает его близко, ближе, пока он не сидит на колянях Хуа Чэна, обернув ноги вокруг талии. Се Лянь издает шум, какой-то звук, который посылает искры желания, вспыхивающие вверх и вниз по позвоночнику Хуа Чэна, вместе с гусиными мурашками — и Хуа Чэн стонет, способный заставить себя отстраниться только потому, что это позволяет ему уткнуться лицом в шею Се Ляня и проскулить: «Гэгэ». Се Лянь смеется. Музыкально, как колокольчики летом. Иисусе. — Это слишком много? — Недостаточно, — благоговейно произносит Хуа Чэн. — Думаю, тебе придется сказать мне снова. И снова. И еще раз, просто чтобы быть уверенным. Ты знаешь меня, я всегда такой рассеянный. На этот раз Се Лянь сотрясается от смеха всем телом: — С каких пор ты стал рассеянным? — С тех пор, как встретил тебя, — честно говорит Хуа Чэн, и чуть отодвигается, чтобы взглянуть на Се Ляня как следует, во всей его краснеющей и исцелованной славе. — Это правда всегда был только ты. Ты не знаешь, гэгэ? — Ну, — говорит Се Лянь, снова отводя глаза и прочищая горло с тихим «кхм-кхм», — для меня все тоже так. Я хочу тебя. Никого, кроме тебя. — Его взгляд мелькает обратно. Настроение Се Ляня иногда похоже на грозу: отступает, а затем налетает. Неприкрытый вызов в глазах. — Тебе следует знать это. — Гэгэ, — выдыхает Хуа Чэн, и Се Лянь с улыбкой склоняется близко и ближе. Заслуживает ли этого Хуа Чэн? Определенно нет. Но Хуа Чэн был удачливым всю свою проклятую жизнь; ему повезло встретить Се Ляня снова и снова и сейчас, вот так, знать, какие мягкие и податливые губы Се Ляня под его собственными. Он выясняет это, черт побери. Выпадают везучие семерки. Они выстраиваются в великолепный ряд: вот его держат руки Се Ляня, блуждающие по коже, горячий и лихорадочный рот прижат к его собственному, задыхающийся смех пускает корни на языке Хуа Чэна и в его легких и растет цветением распускающегося счастья, прямо здесь, прямо здесь: джекпот. Нет ничего лучше этого.