Новый 93-й

Новый год без обращения. Семейный праздник без семьи. Жутко жужжащий телевизор, который только нагнетает, а не поздравляет. Бой курантов. Ананас на столе. Самая маленькая громкость динамика. Жена спит в своей личной комнате с двуспальной кроватью. Валерий льёт шампанское в грязный бокал. Жалко, сын празднует в другом месте. Наташу пригласить не смог, стыдно стало. А Женю… Ёлка блестит. Старые игрушки кажутся совсем новыми. Зачем нарядили, если не для кого? Заставить сына вспомнить детство, если он всё же объявится? Да, кажется, нет. Даже с задачей «вспомнить детство» мишура не справлялась, Козыреву в голову ничего не лезло. Словно и не было его маленького, а был только стареющий и немощный, слабый сердцем человек, в новогоднюю ночь вспоминающий не любовь и не детство, не жену и не ребёнка, а коллегу. Странно. Никогда он не думал, что дойдёт до такого. Хотелось курить. Но даже без зрителей было не плевать на рамки приличия. А вдруг кто наблюдает из окна? Вдруг, учуяв сигаретный дым из его форточки, этот загадочный кто-то сразу сообщит куда-нибудь? Да только куда? Никто не работает. Все ждут чуда. Дети — подарков под ёлкой, пусть и скромных, но неожиданных. Взрослые — момента, когда уже можно будет пить. Наверное, детство кончается не тогда, когда рука уже не поднимается написать письмо Деду Морозу. Детство кончается, когда шампанское теряет свой вкус. Когда никто не желает нового счастья. Даже коллеги, притворно улыбающиеся в последний рабочий день. Потому что нового счастья не будет. А старое уже ушло. Подводить итоги года? Никогда Валерий такой ерундой не занимался. А если бы и занялся, так ничего кроме поимки Фишера там бы и не было. Великое дело. Велико раскрыто. И никакой радости на душе. Только тяжёлое чувство упущенного в далёких других годах, которые он провожал ярче, чем этот. Только гадость на душе за собственные промедления. Часы не замедлят свой ход даже если очень хорошо попросить. Ананас на столе кажется чуждым. Таким же как праздник в сером декабре. Январе… Какая разница? Одно и то же, такой же день, только почему-то красный в календаре. Впрочем, каждое блюдо на столе чуждо. Мимоза, до которой дотронулась жена, куриные ножки, которые не запеклись, потому что снова выключили электричество. В темноте было хорошо. При свете как-то стыдно. За себя и своё ужасное отражение во всех возможных поверхностях. Новый год наступает как-то неожиданно. Бьёт по голове обухом. Козырев не загадывает желания. Если и загадывать, то сразу и для всего мира. А смена суток и последней цифры среди четырех, что висят на стене — мелочь, не способная сотворить чудо. На душе как-то пусто. Стеклянная ножка бокала в руках тоже не ощущается. Валерий чокается с бутылкой «Советского», которая почти падает от усердия. Выпивает залпом шампанское с парой слёз, случайно упавших на немытое стекло.

***

Боков случайно роняет рюмку после резкого взмаха кадыком. Всё, Новый, ебись оно это всё конём, год! Одному в квартире тошно. А ещё в голову лезут всякие идиоты со всякими идиотскими предупреждениями. Конкретно Козырев с его насмешливо ласковым «Не запрокидывай голову так, синдром Сикстинской капеллы заработаешь». Чем бы эта Сикстинская капелла не была, на душе становилось ещё поганее. Но немного тепло. Или это водка? Новый год без обращения. Женя даже не заметил. Стол пустой, только рыба. Дома никого. У него не проходной двор, чтобы всякую шваль с улицы подбирать и сажать за собственный стол. Тем более в Москве. Тем более после такого ужасного года. Ни жены, ни ребёнка, ни друга. Да у него и не было друзей, только коллеги. И те — последние люди на земле, с кем бы он хотел встречать Новый год. Водка льётся в горло кристально чисто и огненно честно. Нет в ней лжи, обмана. Раскрывает она грудную клетку получше шампанского. Глушит боль лучше любых таблеток. Женя таблетки не пробовал, но как Козырев говорил… Козырев, Козырев, в голове один ебаный Козырев, который и под боком на допросе, и мельком в конюшне, и внизу, где-то с мозгами путчиста. Не год, а бенефис Валерия Евграфовича. Евгений кусает сушёную рыбу. Непразднично. Да у него дома даже ёлки не стоит, куда уж там — новогодний стол. Всё мерзко и взросло. Никакого чуда. Ни в прошлом, ни сейчас. Руки обманчиво кажутся тёплыми. Это водка разливается по крови. Но мозг упорно верит, что это те фантомные перчатки из детского костюма на утренник. Непонятно кого, непонятно зачем. Женя не помнит себя, Женя помнит окружение. Радость и праздник. Стоит ли оно того? Принесёт ли счастье угрюмый, зашедший в нежный мозг ржавым гвоздём, коллега? Боков не знает. Но хватает ушанку с верхней полки, проверяет закрыто ли окно. Дважды. Уже в уличных ботинках проверяет свет везде. Сигареты в карманах. Спички. Плита — выключена, хотя он и не готовил. У соседей сверху начинает играть магнитофон. Боков закрывает дверь в собственную квартиру, громко похрустывая замком.

***

Валерий выходит из дома на ужасный мороз, чтобы закурить. Можно было и в подъезде, но на улице веселее. На улицу начинают выползать пьяные. Много пьяных. А ещё весёлые и юные, у которых в руках дешёвая пиротехника. Китайская, наверное. Плохая, наверное. Пальцы оторвёт, может быть, и не первым залпом, но в конце концов кто-нибудь получит. Сигаретный дым в лёгких не ощущается. Руки даже сигарету не чувствуют — холодно, да и без перчаток. Да и без шарфа. Забыл надеть, пока срывался из квартиры на крыльях необъяснимого тяготения к природе. К жёлтому снегу, крови на льдинках, к сосулькам, что однажды пробьют кому-нибудь череп, к крупным снежинкам, которые оседая на плечах, совсем не хотят таять. — С Новым годом. — Знакомый голос. Угрюмая интонация. Сбитое дыхание. Это не может быть он. Глючит. Да и без фирменного «шо». Козырев усмехается, продолжая курить. Это всё барбитураты, которые совсем нельзя смешивать с шампанским. Ну вот просто противопоказано! Это… Если правда, так чудеснее всех чудес на свете. Но ведь новый календарь на стене не мог вызвать его? Карие глаза, бритую голову, южную грубость не могла призвать смена цифр. Не сочетается это всё с противным московским холодом. — С новым годом. — Валерий всё же поднимает глаза, перед этим вздохнув как-то совершенно печально. Поднимает глаза и не верит. — Жень? Ты что здесь делаешь? Сигарета падает в снег. Никотин не успевает успокоить нервы, новое потрясение разъедает каждую клеточку организма. Боков стоит неловко, даже грустно, но самую малость стыдливо. Стоит и покрывается крупным слоем тяжёлого снега. Зачем пришёл, раз самому противно? Зачем пришёл, раз не хотел видеть? Зачем поздравил? Зачем остался в Москве? Зачем, зачем, зачем, Козырев думает и чуть не падает, пытаясь потушить бычок о лёд танцевальным движением ноги. — Стою. — Чёткий и логичный ответ. Боков поправляет съехавшую на бок шапку. Секунду придерживает за плечо, но потом отпускает. Зима перестает быть зимой. Щёки, замёрзшие ещё в подъезде, начинают краснеть не от холода, но от крови, которая к ним приливает. Новый год обещает быть лучше, чем прошлый. Боков прячет руку в карман. Снова молчит, так сурово, что от железной жестокости сводит скулы. Но ведь он всё-таки здесь. Недовольный, закрытый, но такой странно родной. Валерий уточняет у него глупость, на которую не получит ответа: — Почему здесь? — Захотел. Боков снова дёргает щекой. Он всегда так делает, когда ругается. А Валера усмехается про себя, дрожа одними только губами. Он пришёл сюда не ругаться и не язвить, не ненавидеть и не осуждать, не вспоминать предыдущие проёбы, это что-то другое. Человеческое и простое. Предвкушение счастья, может? Козырев кривится: дурацкие, интеллигентные предположения. Может, он денег занять, а он тут распинается, думает, глазами что-то ищет в чёрном небе, на котором дымка пара лежит. — Тоже одинок? — Странное «тоже». Валера тупо смотрит вперёд. Как будто признание собственного одиночества делает его слабым. Как будто это неправильно, признавать одиночество перед тем, кто не признает дружбы и потерял любовь. Перед тем, кто искренне разочарован в людях, а не делает вид. Как будто он виновен за наличие сына, который не приезжает и штампа в паспорте, который уже ничего не значит. Боков то одинок, потому что так сложились обстоятельства. Распорядилась судьба. Козырев знает, что сам был своей судьбой. Знает и стыдится слова «тоже». Боков только качает головой, завязывая уши шапки на макушке. — Шо? — Женя поднимает брови. Кажется, правда не слышал. Валера выдыхает, посмеивается снова, рывками выдыхая пар в своего визави. Визави не жалуется, но его чёрные глаза блестят непониманием. Его чёрные глаза напоминают тепло. Далёкое, скрытое под холодным блеском, но всё ещё греющее. — Тоже одинок в новогоднюю ночь? — Повторение вопроса с тем же противным «тоже». Валера корит себя, даже отступает к подъезду. — Нет, блять, просто так пришёл. — Женя каждое слово вырывает из глотки напряжённой челюстью. Сводит её так, что почти слышен хруст. — Одинок. — Вместе не так погано, а? И зря, он, наверное, это сказал. Боков не отвечает. Вроде кивает, но, наверное, просто поправляет шарф. У него слегка красные щёки, но это алкоголь, а не зима. И в глазах не сожаление о чём-то, а скука. Наверное. Так проще думать. Потому что «зачем» не вылезает из головы, высокомерие следователя не позволяет оставить этот вопрос закрытым. Валера дёргается, увидев мерцание света под ногами. Кто-то в доме включил гирлянду и выключил обычный свет. Это на ёлке горит стекло разноцветных шариков. Горит и отражается у Жени в бегающих глазах. — Жень, я… — Козырев поджимает губы, не зная что говорить. Не день рождения ведь у человека, а другой праздник, семейный и общий. Но хочется благодарить его. Как влюбленные что-то друг другу обещают, давясь зимним салатом, так же что-то обещать, глотая падающий с неба снег. — Благодарен тебе за всё. За дело. За работу. За тебя. Боков расслабляет щеки, собирая в морщинках около глаз маленькие снежинки. Ему приятно, только показывать он этого не хочет. Валера просто надеется, что это было не обидно. Не глупо. Не слишком сентиментально. Не по-пидорски. Горло мёрзнет без шарфа, улица замерзает всё больше и больше. Люди вдалеке оживлённо спорят о том, как именно нужно поджигать неправильную пиротехнику. — На последнем надо было тебе бокал поднимать, Валер. — Боков впервые поднимает уголок губ. Несильно, но заметно. Отводит взгляд. Так, слегка шутит. Даже не курит, а странно. Обычно ведь дымит, да так сильно, что в лёгких остаётся только сигаретный дым. Обычно? Это летом, или шесть лет назад? Козырев успокаивает себя словом «всегда». Только вот сейчас Женя не курит, но едкий, острый запах водки от него исходит до сих пор. — Ты водку пил? — Глупо, но Валера зачем-то спрашивает. Уточняет, что это не просто спирт. — А ты шампанское? — Женя ведёт красивым, широким носом прямо перед Валериным лицом. Принюхивается. Выясняет алкоголь. Даже подходит ближе, почти загоняя Козырева на ступеньки. Или наоборот, совсем не хочет, чтобы тот уходил. Особенно за дверь. Но стесняет, сокращает расстояние до почти неуютного. Хотя какие-то глубины души, наоборот, ликуют, выпрыгивая сердцем из расстояния между пуговицами. — Угадал. — Говорит Валера, чуть склоняясь шапкой к шапке. Зачем нежничать? Праздник так влияет. — Нет, я совершенно серьёзно, у меня роднее тебя никого и нет. Хотя мы и не виделись… Сколько… Полгода. Таких долгих, тянущихся нудно и противно, жестоко и бессмысленно. Но таких быстрых, ведь вкус последней встречи так и не сошёл с языка. Неправильно жить прошлым, но уж лучше надеяться на встречу и встретить, чем вырвать из памяти и увидеть снова. Кто-то в доме рисует пальцем на стекле. Скрипит тихо, но так слышно. — Долго. — Женя впервые улыбается, сухо отвечая. — А как будто вчера. — Козырев просто поддерживает диалог, не пытаясь его никуда увести. Всё, что нужно было сказать уже сказано, а снова позориться он так не желает. — Ага. Скромный ответ. Но не ядовитый и не игольчатый. Как будто водка начала действовать тем странным образом, что раздобрила вечно недовольного человека. Растопила Снежную королеву. Яркие, белые, большие снежинки мерцают у Бокова на щеках. Почему-то не тают. И он почему-то не спешит их убирать. Только трясёт головой, вроде смахивает, но дело до конца не доводит. Валера прикасается большим пальцем к одной из холодных щёк, топит снежинку горячим отпечатком. Совершенно интуитивно. Совершенно, наверное, зря. — У тебя снежинка… — Даже без извинений. Без попыток оправдаться. Козырев просто констатирует факт, сгорая щеками. Женя улыбается, дёргая щекой, на которой совсем недавно лежали такие тёплые руки. Даже не отталкивает. Может, лишь потому что сзади только ступеньки, о которые голову можно и через шапку разбить. Но Валера, конечно, надеется, что это из-за чего-то другого. Такого, что не объяснить словами, которые и так вряд ли выстроятся красивым рядом после одного бокала шампанского. Такого, что можно почувствовать только холодом, бегущим кровотоком по венам к самому сердцу. — Да не ссы ты, шо. — Тёплым воздухом, проходящим через сухие губы. Женя сам холодный, а смотрит тепло-тепло. — Я же не Снегурочка, не растаю. — Да кто вас знает! — Валера отводит взгляд, чтобы не смотреть на тёмную радужку, сливающуюся со значком. — Может вы на югах вообще холод не переносите? Совсем идиотия. Даже непонятно как такая глупость могла родиться в голове, ведь Женя даже не трясся от холода. А снежинки теперь не садились причудливыми узорами ему на лицо, только кружились около фонаря красивым роем, словно мухи. Сбивались в круговорот и на жёлтом свете блестели совсем белым. — Переносим, Валер. — Всё такой же сухой, но совсем добрый ответ. Женя не отходит даже на половину шага. — Это хорошо, что переносите. — Странным трением шапки о шапку. Что-то в голове у Козырева заклинивает так, что вспоминается совсем зимняя, но совсем неуместная песня. — Медведи плохо крутят земную ось, не находишь? Боков не понимает. Шире открывает глаза, так, что даже светлее становится. Нет, медведи, если и занимаются такой ерундой, плохо справляются со своей работой. Ничего не приходит раньше, ничего не приходит даже вовремя. Ни любви, ни осознания этой любви. Если то странное, что щекочет изнутри череп, горло и грудную клетку, конечно, любовь, а не простуда. Всё приходит поздно. Когда, может, уже и не нужно. Когда шапка собственная спадает на шапку Женину, а ноги от статичного положения начинают мёрзнуть, а губы чересчур близко, и это, наверное, совсем неправильно, а если правильно, так уже совсем не нужно. Козырев ругается сам с собой, но с каждой секундой наклоняется всё ближе. Не нужно вселенной, но ведь нужно ему. — Ну, медведи. — Чтобы молчание не длилось дольше положенного. Чтобы сказать глупость и забыть. Покраснеть гуще, дотянуться чуть ближе. Козырев чувствует на себе тёплое дыхание, чувствует как летит пар от его идиотских слов прямо в розовые от водки щёки. — Где-то на белом свете… — Это ты сейчас на шо намекаешь? — Женя поднимает густую бровь в вопросительном жесте. Поднимает и сам наклоняется ближе, соприкасаясь своим холодным носом с Валериным, слегка покрасневшим. — Не знаю. Стыдно сказать. Валера только двигает собственным носом по чужому, отдавая тепло. Забирая сильную, но совсем не холодную дрожь. Лишая эти действия всякого смысла, всякого здравого поведения. А если выйдет кто-то из подъезда? А если в окна кто посмотрит, только не вперёд, а прямо вниз, чтобы увидеть то, что под двумя объёмными шапками. Всё равно, Новый год ведь. Всем должно быть всё равно на то, как его проводят другие. Какие эмоции в подарок получают от дыхания, пропахшего пересушенной рыбой. Козырев открывает губы, надеясь на поцелуй, но недоделанные пироманы всё-таки запускают салют. Жёлтый шар распускается в небе сотней иголочек. Козырев даже нервно подскакивает на первую подъездную ступеньку, услышав хлопок, рассеивающийся в воздухе дымом. Не государственный салют, совсем. Скромный, тусклый, зато близко. Зато во дворе, пусть и далёкое обсуждение вдалеке превратилось в недовольное шипение от ожога. И без поцелуя нормально, когда в снежном небе расцветают токсичные, яркие цветы чуда. Чуда, что в небе может пахнуть его шапкой и дымом, а не душной водкой и кровью, как летом. Хотя водкой всё так же пахнет. — Красиво. — Валерий стряхивает с шапки снежинки. Просто, чтобы нервами не выдать странного желание закончить начатое. — Слабо. — Боков поворачивается, когда искры уже гаснут у земли. И это даже льстит. Между ярким салютом и прохладным нервным взглядом он выбрал смотреть на него. Смотреть так сложно и многозначно, что ни на какую красоту так смотреть нельзя. Даже на салют. Даже на жёлтые, фонтанирующие из неба искры. Козырев снова не хочет останавливаться на этом странном чувстве фейерверка, расходящегося по груди. — У меня дома ананас. — Приглашение в гости, завуалированное под чушь. Валера говорит серьёзно, но почти смеётся. — Ананас, блять? — Боков не верит. Может, слишком много жёлтого в одну новогоднюю ночь, может, слишком дорого звучит слово «ананас». После предыдущего нового года вообще всё звучит так дорого, что страшно и представлять. Но чины дают привилегии. Ничего не значащие, и даже невкусные. Зачем ананас на столе, если он невкусный? Зачем тропики в Московской квартире? Запах, свербящий в носу сладостью во время сезона насморков? Наверное, чтобы на секунду его удивить. — Ананас. Настоящий. Ну, замороженный, потом размороженный. — Козырев что-то щебечет про ананас, открывая дверь. В подъезде теплее, а, может, это просто Женино присутствие так жжёт незакрытую грудную клетку. — Противный, чтоб его… Вьетнамский. Но ананас. Хочешь попробовать? — Хорошо живёшь, смотрю. — Грубо, почти ругательством. Женя пытается отдышаться, поднимаясь по лестнице. Потому что Козырев уже почти звенит ключами у двери. Странное дело — колени болят, спина болит, но какой-то источник силы, чтобы по лестницам летать, внутри остаётся. Видимо, всё-таки любовь, которую медведи не докрутили вовремя. — Плохо. — Честное признание прямо в лицо. Валера чуть ли не честь отдаёт перед взором дверного глазка. — С ананасом? — Женя кривит улыбку, снимая шапку. Не понимает. — Хорошо же! — Плохо! — Нервным шагом к родной квартире. Валера останавливается у самой двери. Мнёт свою шапку в руках как школьник. Стыдится, что с экзотическим фруктом его жизнь не стала ярче. Стыдится собственных чувств. Но говорит. — Без тебя, Жень, плохо.