материал для дискавери

      Когда Феликс предлагает ему поехать к морю на выходные, Сынмин отказывается.       Мол, много дел, бро, не могу. Зачёты скоро, а у меня ничего не готово.       Когда к Феликсу присоединяется Джисон, дует свои щёки и канючит, Сынмин всё ещё стоит на своём — нет, я точно не поеду, это слишком муторно, не хочу собираться, останусь дома.       Но когда ему пишет Хёнджин, отправляя голосовое, и грустным голосом спрашивает «эй, Минни, ты уверен, что не хочешь поехать?» — Сынмин сдаётся. Закидывает вещи в рюкзак и скидывает деньги на бензин, попутно разбираясь с долгами по учёбе, чтобы оставить выходные свободными и не думать о том, что где-то там, в душном и пыльном городе его ждёт домашка.       И именно его слабость перед Хёнджином приводит Сынмина к тому, что он бежит за ним по ночному пляжу, с отчаянием глядя на то, как старший скидывает с себя на ходу одежду, путаясь в ней и падая. Ноги у Хёнджина длинные — оставляют на песке борозды, он хихикает, довольно крича что-то о том, что ему необходим свежий воздух, и Сынмин хочет спросить самого себя, как же он докатился до жизни такой, но он и так знает ответ.       Встречу с Хёнджином не забыть, потому что первое, о чём Сынмин подумал, так это то, что он похож на грёбанное произведение искусства, и будь он так же смел, как Джисон, который не имел фильтра между мозгом и языком, он бы спросил, больно ли было Хёнджину падать с небес. Но Сынмин не был смелым, а фильтр работал слишком уж хорошо, поэтому за тот вечер он произнёс так мало, что не сомневался в том, что его признали странным. И что Хёнджин его точно не запомнил.       Но впервые за долгое время он оказался не прав, потому что Хёнджин его запомнил и более того, заинтересовался им. Сам написал ему сообщение и предложил погулять, даже не жаловался, когда первые полчаса Сынмин изображал из себя рыбу — молча сидел, глядя во все глаза, словно забыл все слова на свете. Хёнджин болтал без умолку, и каждое его слово жидким золотом заполняло трещинки в сердце Сынмина. Он никогда не встречал человека лучше. Конечно, его друзья тоже были чудесными, но Хёнджин… Хёнджин был кем-то, кто не подходил под описание друга. Они флиртовали, неумело и неловко, вызывая смешки окружающих, но Сынмину было всё равно.       И всё же, никто из них не делал решающих шагов.       У Хёнджина была репутация факбоя (совершенно глупая, потому что узнав его получше, Сынмин мог бы сравнить его разве что с мягкой сладкой картошкой, а не с кем-то, кто разбивает сердца; Боже, посмотрите на него, бро плачет над видео с пёсиком, вытащенным из канавы), а у Сынмина не хватало мужества или как говорил Джисон, яйца были слишком маленькими. Хотя, вообще-то, последнее звучало грубо и совершенно не соответствовало правде, так что Чан заставил Джисона извиниться, но это совсем другая история.       Они кружились вокруг да около, не решаясь перейти к чему-то более серьёзному, и Сынмин почти смирился с тем, что эта история будет той самой, о которой жалеешь, лёжа одной ногой в гробу, если бы не эта чёртова поездка на море.       Хёнджин, светя голой задницей, забегает в воду, плюхаясь в неё камнем, и Сынмин идёт за ним, потому что купаться в море полупьяным — так себе идея, а уж купаться полупьяным в море ночью — идея просто на минус сто из десяти, и Хёнджина нужно спасать.       Спасаться Хёнджин не хотел.       Как и Сынмин — сдаваться.       — Блять, вот это материал для Дискавери! — Минхо пьяно смеётся, присаживаясь на корточки на берегу и снимая на телефон то, как они отчаянно борятся в попытках настоять на своём.       Вода попадает в глаза, заливает в уши, и Сынмин, в конце концов, сдаётся — падает на Хёнджина, пока тот обвивает его руками и ногами, довольно напевая себе под нос мелодию из Русалочки.       Весь этот мир…       В тёмных глазах Хёнджина отражается весь этот мир, и Сынмин смотрит в них так долго, что ему кажется, будто он тонет.       Хёнджин смотрит в ответ, улыбается и склоняет голову вбок, как будто ожидая чего-то. Сынмин и сам ждёт, только вот чего — не знает. Может быть, тайного послания Вселенной, а может быть момента, когда его слабость перед Хёнджином станет силой и он соберёт самого себя в кулак, чтобы сделать решающий шаг.       Вода холодная и он начинает мёрзнуть. Это не похоже на послания от Вселенной, это похоже на простуду, с которой он в будущем свалится, но никто из них не двигается с места, замирая в моменте. Такое чувство, что время остановилось. Сынмин сглатывает, переводит взгляд на полные, влажные губы Хёнджина, и жмурится, пытаясь убедить себя перестать быть дураком и взять то, что ему и так предлагают.       Он всегда завидовал тому, как легко люди в фильмах принимают решения, иногда очень глупые и совершенно нелогичные. У него так не получается. Он думает о том, что будет, если он поступит так, как хочет, и каждый раз делает шаг назад, отходя от обрыва. Сынмин всегда выбирает безопасность. Вот там, за чертой, где властвуют эмоции и чувства — там всегда страшно, потому что ты не можешь предугадать, что будет дальше. Его любимый предмет — математика, и в ней всё легко и просто, если ты знаешь, как действовать. Числа выстраиваются в нужном порядке, подходят под формулы и приводят к знакомым решениям. Но с Хёнджином у него не получается ничего просчитать: Хёнджин быстрый и яркий, он живёт так, как Сынмин никогда и не пробовал, и его так тянет к нему, тянет к этой неизвестности. Если отложить в сторону математические формулы и расчёты, то в сухом остатке остаются они: мокрые от солёной морской воды, юные и влюблённые.       И больше чем потерять стабильность, Сынмин боится никогда не узнать, к чему же это всё могло привести.       Губы у Хёнджина солёные и холодные от воды. Сынмин целует его быстро, отчаянно, как будто боится не успеть, испуганно смотрит в глаза напротив, и слышит, как на заднем фоне, где-то за шумом воды и его собственного сердца улюлюкают друзья. Джисон визжит громкое «блять, наконец-то, Минхо, гони мне бабки!», получая в ответ «слезь с меня, кабанище!», и Хёнджин смеётся в поцелуй, обвивая шею Сынмина руками, делая прикосновение губ ещё ближе, ещё слаще.       Любимый предмет Сынмина — математика, он знает формулы наизусть и может решить почти любую задачу, но как же так получилось, что Хёнджин, гуманитарий до мозга костей, у которого в истории калькулятора сложение простых чисел, так просто подобрал ключ к его сердцу?       Чан разжигает костёр и Сынмин ведёт Хёнджина в номер — мокрого, озябшего и продрогшего. Он кутается в пушистое полотенце, жмётся к Сынмину под бок, и довольно вздыхает:       — А я и не думал, что ты так хорошо целуешься.       — Спасибо за высокую оценку моей личности, — Сынмин закатывает глаза, открывая дверь, и пытается нащупать выключатель.       Хёнджин не стесняется: скидывает полотенце и мокрую одежду, которую на него натянули, как только он вышел из воды, на пол, протягивается и довольно улыбается. Сынмин так и зависает рядом с выключателем, неприкрыто пялясь на красивое тело, обрамлённое светом из окна.       Хёнджин — искусство в каждом движении, вздохе и жесте. Иногда это что-то из Боттичелли, красивое и нежное, полное намёков и скрытых мотивов. Иногда — что-то, больше напоминающее Дали, такое странное и притягивающее взгляд, яркое или на грани безумия. Но Хёнджин, каким бы он ни был — всегда искусство. Сынмин от него взгляда оторвать не может.       Он обводит глазами плечи, спускается вниз, к бёдрам, насильно завершая свой путь там же, потому что щёки неимоверно краснеют, и он отворачивается. Хёнджин хмыкает себе под нос, оказывается в два шага рядом и захлопывает дверь. Прижимается близко-близко, так, что Сынмин чувствует тонкий аромат солёной морской воды от его кожи, и прижимается губами к скуле. Ведёт ниже, оставляя дорожку из поцелуев, пока не добирается до шеи. Сынмин вздрагивает и тихо бормочет:       — Там нас ребята ждут.       — Подождут. Я не самый терпеливый человек и сейчас я хочу тебя.       Сынмин смотрит на него во все глаза и только когда воздуха совсем перестаёт хватать, понимает, что даже не дышал. Хёнджин на катастрофически близком расстоянии от него — прижимается так, что между ними не остаётся свободного пространства, целует и кусает его шею, пока Сынмин жмурится и пытается понять, что ему делать: в голове крутятся формулы и математические символы, и ничего из этого не подходит для того, чтобы решить такую сложную задачу. Он вздыхает, ведёт по плечам Хёнджина, сжимает и слегка отталкивает, пятясь вместе с ним к кровати.       Однажды на общей вечеринке он сказал, что у него был опыт, и это был первый раз, когда он соврал друзьям.       У Сынмина из опыта — неловкие поцелуи на школьных дискотеках и Порнхаб, пролистанный едва ли не до конца, потому что, вот дела, ни один из актёров Хёнджина не напоминает, а по-другому Сынмин не хотел. Да он и так, под одеялом и слепящим глаза телефоном, не хотел, просто выбора особо не было. А сейчас есть.       Хёнджин бесстыдный и вместе с этим такой красивый, что воздуха в комнате как будто перестаёт хватать.       Стягивает с Сынмина влажную одежду, кидает на пол, не заботясь о том, что всё промокнет, и снова прижимается — кожа к коже. У Сынмина пересыхает во рту, он растерянно пытается найти место для рук, и смущённо краснеет, когда Хёнджин ласково тянет:       — Ну же, Сынмин-и, потрогай меня.       Легко сказать и сложно сделать. Они, наверное, и правда материал для Дискавери, потому что Сынмин случайно задевает ногтём уздечку и вовсе не так, чтобы было приятно, а так, что Хёнджин шипит от боли, а затем смеётся, обжигая горячим дыханием стык между плечом и шеей, и бормочет:       — Нет, детка, не так.       Детка.       Сынмин сейчас лопнет, как воздушный шарик в руках у ребёнка, который сжимает тонкие бока, накаченные воздухом, слишком сильно. Он терпеть не может ласковые прозвища, но из уст Хёнджина слащавое «детка» звучит до ужаса хорошо и правильно, посылая мурашки по коже.       Он кладёт свою руку поверх его, сжимает оба члена, прижимая их друг к другу, и двигает кистью, пальцем оглаживая головки, размазывая смазку по коже. Это выглядит грязно, это ощущается грязно, но вместе с тем — это лучшее чувство на свете. Сынмин всхлипывает, прижимается к пухлым губам, смазанно и неловко целуя.       — Такой милый. Детка, ты скоро? — Хёнджин едва ли не урчит, шепчет на ухо своим тихим, порочным голосом, и Сынмин кивает, повторяя в голове теоремы, потому что иначе он просто сойдёт с ума.       Хёнджин двигает рукой вместе с ним, скользит мягко и быстро, и у Сынмина в какой-то момент в голове пустеет совершенно — он чувствует, как поджимается живот и дрожат бёдра, как пальцы пачкаются липкостью, смотрит вниз, и не может оторвать взгляд. Преодолевая сверхчувствительность удерживает руку Хёнджина, доводя его до разрядки, тихо выдыхая, когда становится слишком хорошо, так, что это почти приносит боль, и снова целует: бесконечно долго и бесконечно нежно, так же бесконечно, как шум моря за окном их номера.       Хёнджин держит его, не отпуская, выводит на бёдрах круги, и довольно жмурится, когда он сонно зевает, прижимаясь к его груди, собираясь вздремнуть. Наверняка все будут спрашивать, куда они пропали, но у него нет никакого желания придумывать оправдания.       Сынмину хорошо.       Он смотрит сквозь полуприкрытые веки на то, как Хёнджин достаёт из сумки влажные салфетки, вытирая их, а затем накидывает халат: ужасно вычурный, как будто бы даже шёлковый, с золотистыми узорами, и снова устраивается рядом. У него ни стыда, ни совести, как он сам говорит — ничего лишнего, и Сынмин с ним полностью согласен, потому что в Хёнджине действительно ничего лишнего нет, словно кто-то, кто очень хорошо его знает, собрал в нём всё то, от чего у него замирает сердце, и приподнёс Сынмину как подарок на Рождество.       Держи, это теперь твоя любовь на ближайшую вечность.       Утром их встречают игривые улыбки друзей и Сынмин впервые не чувствует себя неловко, как это бывало обычно после совместных ночёвок, где он засыпал с Хёнджином и все ожидали, что вот, сейчас уж они точно объявят об отношениях.       Об отношениях они не объявляют и садятся завтракать. Сынмин режет для Хёнджина яичницу, потому что тому так больше нравится, и буквально чувствует, как за ними наблюдают. Внутри у него зарождаются смешинки, как будто он неожиданно вспомнил что-то очень весёлое, но он держится, продолжает скользить острым кончиком ножа по тарелке, и прячет сияющий взгляд.       — Детка, передай соль, пожалуйста, — Хёнджин принимает из рук Сынмина солонку и коротко чмокает его в висок. — Спасибо.       Столовая маленького коттеджа взрывается всеобщим улюлюканьем и визгами Джисона, который не умеет держать себя в руках примерно никогда.       Их друзья — вот он, настоящий материал для Дискавери.       В Сеул он возвращается, держа ладонь Хёнджина в своей, и ныряет в городскую суету только для того, чтобы вернуться на тот же пляж спустя время, всё так же чувствуя под пальцами — чужие, которые крепко цепляются за его собственные, пока они поздравляют друг друга с годовщиной.