Я просто хотел быть любимым

Дни сменялись ночами. А ночи сменялись новым днём. В последнее время у Акутагавы не было полноценных выходных, отчего он вовсе начал постепенно теряться во времени. Путал дни недели, куда-то приходил слишком рано, а куда-то совершенно точно опаздывал. Почти не ел, спал слишком мало. И когда календарь начал показывать уже вторую неделю такого графика, организм Рюноске начал постепенно напоминать о себе: желудок болел, требуя нормального приёма пищи, голова шла кругом из-за дефицита сна, кожа стала бледнее, а чёрные круги под глазами только заметнее выделялись под большими серыми очами. Но Акутагаве, словно плевать, он продолжал безукоризненно выполнять каждое задание, не совершая ни единой ошибки. И всё ради пары слов. Или хотя бы одобрительного взгляда. Но вместо этого юноша вновь и вновь получал от Дазая лишь презрение и недовольные вздохи. И мафиози ловил себя на мысли, что руки его опускаются, что легче сдаться, что не стать ему тем, кем бы гордился его наставник. Но после он сам давал себе сильную оплеуху за такие умозаключения, вновь пробуждая в себе огонь упрямства, что заставлял его двигаться вперёд, заставлял доказать этому миру и Дазай-сану, что он, Рюноске, достоин быть признанным в этой чёртовой несправедливой жизни. А жизнь действительно была несправедлива. Пока у одних были все возможности, чтобы реализовать себя в мафии, Акутагаве досталось это хилое тело с рядом болезней. И Рюноске ненавидел это чувство беспомощности, ненавидел эту слабость, что пронизывала всё его нутро всякий раз, стоило ему подхватить простую простуду, а после слечь на пару дней с осложнениями. Ведь, пока одни выздоравливают после приёма лекарств, Акутагаве нужно в разы больше времени чтобы прийти в норму. Поэтому, он не любил болеть. Но жизнь никогда не была справедливой. И он болел. Много, часто, ужасно. Серые глаза рассматривают белый потолок. Голова гудит, та кажется неимоверно тяжёлой и свинцовой. Он с глухим стоном приподнимается на локтях. Всё тело горит, словно он попал в глубины Тартара. Лёгкие сдавливает, и Рюноске заходится в диком приступе кашля. Когда приступ проходит, он вновь откидывается на подушку, нервно дышит, держа свою ладонь над головой и разглядывая ту при тусклом освещении комнаты. На руке приговором расцветали карминовые капли крови. — Проснулся, наконец, — проносится откуда-то глухой голос, отчего юноша слегка вздрагивает в плечах, доселе думая, что он здесь был один. Акутагава медленно поворачивает голову к источнику звука, с ужасом понимая, кто сидит на стуле перед его кроватью. Да, сомнений не было в том, что Рюноске у себя дома, в своей комнате, в своей кровати. Он не помнил как оказался тут, но это и неудивительно, он за последние недели в принципе стал многое забывать, особенно такие мелочи, как еда и сон. Но если он и был готов здесь кого-то увидеть, к примеру, Гин, то к Дазаю, гордо восседающему на одном из кухонных стульев, он явно был не готов. Может, у эспера начались галлюцинации, поэтому ему мерещится наставник? Иначе как ещё это объяснить? — Тебя вчера нашли в обморочном состоянии, — продолжает флегматично говорить шатен и, словно общается сам с собой, а не с Акутагавой, рассматривает бинты на своей руке, поправляя в тех местах, где полоски марли норовили сползти и обнажить молочную кожу. — Мори-сан сказал, что из-за твоей неосмотрительности, ты вновь заболел. Акутагаве смешно. Нет, не из-за того, что Осаму словно читает его мысли, а оттого, что Дазай даже сейчас пытается его отчитывать, словно это не он накидывал ему без конца заданий и взваливал всю бумажную работу на своего протеже. Ладони юноши невольно сжимаются в кулаки. — А что Вы тут делаете? — голос сиплый, слабый. Дазай бросает тяжёлый взгляд, который Рюноске не в силах расшифровать. Да и желания нет играть в чужие игры, легче спросить напрямую и получить ответ. Или не получить, тут уж, как повезёт. И пока между ними вновь развязывается тишина, Акутагава вновь оглядывает комнату, собирая в голове всё воедино. Если судить по проникающему свету в комнату, то за окном уже сумерки. Так. Нашли в обморочном состоянии. Вчера он должен был вновь отправиться на склады, чтобы просто проследить за поставкой оружия для мафии, но что-то пошло не по плану и ему пришлось сражаться. Акутагава со всем отлично справился, он явственно помнит, как отчитывался о выполнении задания, как перед глазами постепенно начало темнеть, в голове был шум, а тело бросило в дрожь, а после воспоминания обрываются. Акутагаву не удивлял факт того, что он вновь заболел. Он предчувствовал простудное состояние ещё на днях, но в силу своего упрямого характера не лечился, продолжая терзать свой организм работой. Ему некогда было болеть, нужно было выполнять поручения наставника, что сыпались горой. К слову о Дазае, то, что он сейчас здесь — заставляло волноваться. Акутагава уже придумал в своей голове миллион причин, как наставник убивает его, поскольку ему надоел вечно болеющий подчинённый. Но из мыслительного процесса его выводит тяжёлый вздох Осаму, что поднимается со стула, всё ещё не сводя тяжёлого взгляда с Рюноске. — Мори-сан сказал, чтобы я проследил за твоим состоянием. Интересно, Огай был в курсе, что собственноручно подписал смертный приговор Акутагаве? Юноша надеялся, что наставник наплюёт на слова босса, как часто это делал и просто оставит его в гордом одиночестве, но шатен почему-то всё никак не уходил, продолжая выжидать что-то. Дазай сам не в восторге находиться здесь и только рад оставить брюнета одного, но Мори же узнает и новь начнёт читать нотации. Уж лучше страдать здесь, чем слушать нравоучения о том, что быть исполнителем не так просто блаблабла, что нужно заботиться о своих подчинённых блаблабла, что необходимо отдать всего себя во благо организации блаблабла. Это Накахара любил слушать всю эту чушь и вилять хвостиком, словно собака. А Дазай не такой, он лишь преследовал свои собственные цели, известные только ему. Но сейчас, наблюдая, как за эти дни истерзал себя Акутагава, что аж упал в обморок, Дазай начинает чувствовать что-то внутри. Что-то скребущееся по его внутренностям, заставляющее ощущать толику вины за состояние юноши. И Осаму даже готов признать, что немного, может быть совсем чуть-чуть перестарался с нагрузкой на Акутагаву. Но всё это же было ради благой цели! Исполнитель же не виноват, что юноша оказался упёртым и на него не работают никакие другие методы воспитания кроме грубой силы. И Дазай прекрасно знал о здоровье парня. И знал, что тот отказывался не то, что лечиться, но и в принципе следить за своим состоянием. Хотя, не Осаму об этом судить. С пересохших губ вновь слетает недовольный вздох. Он кивком головы показывает на блистер с таблетками и стакан воды. — Три таблетки в день. Утром, днём и вечером до или во время еды. И он уже собирается развернуться и уйти, как слышит то, что в принципе и ожидал услышать. То, почему он здесь и почему Мори так его любезно попросил приглядеть за Акутагавой. — Мне не нужны никакие таблетки, — упрямо говорит Рюноске, приподнимаясь и принимая сидячее положение. Кровь с ладони вытирает об одеяло, которое всё равно нужно было стирать в скором времени. — Я смогу и дальше выполнять поручения. Он поднимает взгляд на Дазая, который застрял по пути к двери, так и не успев слинять. В какой-то момент Акутагаве становится страшно за себя. Ему всегда казалось, что Осаму так и желает его придушить за слишком упрямый характер, но мальчишка просто не может ничего с собой поделать, какой уж есть. Застывший наставник какое-то время тупо пялится на Акутагаву, что выдерживает на себе столь длительный зрительный контакт, а после медленными шагами возвращается к постели. Рюноске даже сжимается, чувствуя себя загнанным в тупик кроликом. Маленьким и беззащитным рядом с хищником. И позже Акутагава будет только мечтать, чтобы Дазай придушил его, а не... — Я сказал, что ты будешь пить лекарства, это не обсуждается. Голос у наставника, словно сталь: холодный, режущий материю пространства, но Акутагава за столько лет работы с этим человеком привык к этому и, продолжая ощущать животный страх, вновь перечит: — Нет, — он аж губы поджимает в тонкую линию в знак своего протеста. Дазай картинно закатывает глаза, а после принимается потирать виски резко разболевшейся головы. Он даже не злился, он просто был раздражён. Видимо, ближайшие дни мигрень не покинет его. Зато Мори придумал отмазку от работы за него. И Дазай правда считает, что лучше он тут немного повозится, разберётся с причиной своего неожиданно появившегося чувства вины, а не будет просиживать штаны в офисе. Так по крайней мере он думал...