Я просто хотел быть любимым

Акутагаве часто снился один и тот же сон. Грязные закоулки трущоб, кровь под ногтями, борьба за кусок хлеба, нескончаемые смерти, вечный холод, пробирающий до самых костей. Каждый день ничем не отличался от предыдущего, каждый день был наполнен выживанием, где не было места милосердию и человечности. А после ему всегда снился тот день, когда Дазай вытянул его из этого ада. И Акутагава понимал, что жизнь в мафии никогда не будет сахаром, что это тот же самый ад, но теперь в его руках была какая никакая власть. Его боялись, его уважали. Кроме одного человека, что вечно смотрел на него свысока и с презрением. Что никогда не говорил слов похвалы, а за каждую слабость давал кулаком под дых. Но Рюноске не жаловался. Акутагава считал, что нет ничего хуже и страшнее той бесславной смерти в трущобах, которая бы его непременно настигла, останься он там хотя бы ещё на месяц. Но как же он ошибался. Самое страшное и худшее настигло его в момент, когда Дазай решил побыть его персональной сиделкой. Шёл уже второй день, а перебинтованный шатен всё старался выхаживать своего ученика. И Рюноске задавался вопросом: старается ли Осаму его действительно лечить или больше калечит веселья ради? И чего тот вообще к нему пристал, оставил бы его, Акутагаву, одного и дал бы спокойно проболеть, а после вновь войти в рабочий строй. Но нет. Исполнитель словно позабыл о собственных делах и практически всё время находился рядом. Что было той ещё катастрофой. Черноволосый предполагал, что Осаму и домашний быт это какие-то две несовместимые вещи. И после того, как кареглазый чуть не спалил ему кухню, пока пытался сварить лапшу, только убедился в своих предположениях. В итоге, Дазай начинал что-то делать, чтобы после Акутагава прерывал потуги чужой заботы и делал всё сам. За эти пару дней Акутагава действительно успел устать от дазаевской суматохи. И отдых от него был необходим, как никогда раньше. Ну почему у Рюноске не мог быть нормальный наставник? Который бы не наслаждался его болью, а потом внезапно не напрашивался выхаживать от болезни. Были моменты, когда наставник всё же отлучался по рабочим вопросам. И это время автоматически становилось счастливым для Рюноске, что мог наконец-то расслабиться. Дазай был ничем не лучше маленького ребёнка. Оставить его без какого-либо присмотра — дать ему слишком много свободы. Тот то учинит пожар, то потоп, то, будучи больным суицидником, конечно же, попытается покончить с собой. И Акутагава вздрагивает, резко подрываясь в своей постели и понимая, что в квартире слишком тихо, но дазаевский пиджак висел на спинке стула, а значит, он не ушёл. В глазах темнеет от резкой смены положения тела, а голова гудит. Как он мог так легко позабыть о такой важной мелочи и провалиться в сон!? Да, организм требовал мучительно долгие часы сна, чтобы восстановиться, но разве мог позволить себе такую роскошь Акутагава, когда в его квартире хозяйничало ходячее недоразумение в бинтах? Рюноске поднимается с постели и бредёт в гостиную, выискивая серыми глазами наставника. Как он и предполагал, тот точно был в квартире, на то свидетельствовала оставленная обувь на пороге. Град неприятных мурашек пробежался по спине, а в голове уже вырисовывалась картина Дазая, что висит под потолком на кухне и качается бездыханным телом из стороны в сторону. Но на кухне того тоже не обнаруживается. И только сейчас он слышит всплески воды. В приступе паники он бежит к ванной комнате, дёргает за ручку. Дверь заперта. Ожидаемо. И снова воображение подкидывает ему кровавые иллюстрации возможной реальности, что происходит за закрытой дверью, а память только подливает масла в огонь, когда Акутагава вспоминает, как Осаму наглотался таблеток почти при нём. Он уже собирается активировать способность, как дверь неожиданно открывается и только чудом не ударяется об лоб мафиози. Дазай смотрит на того удивлённо, а позади него клубится пар, а ещё пахнет чем-то сладким... его, Акутагавы, гелем для душа? Он бросает взгляд за плечо шатена и видит там наполненную до краёв ванну с толстой шапкой пены. Никаких окровавленных лезвий, бинтов, да и Осаму выглядит целым. И Ванная. Удивительно. Апокалипсиса не произошло пока он спал. — Ты как раз вовремя, — шелестит Осаму, хватая Рюноске за руку и заталкивая внутрь. Дверь закрывается с хлопком и почему-то обладателю Расёмона кажется, что сейчас произойдёт что-то ужасное. Он вновь окидывает скептичным взором наполненную ванну, а после и наставника. Неужто тот захотел посидеть в ванной? Зачем тогда Акутагаву затащил? Чтобы нескучно было? — Раздевайся скорее, — продолжает Осаму и запрыгивает на стиральную машинку, решив использовать её, как стул. — Вода остывает. — Что? — только и слетает вопрос у Акутагавы, которому вновь кажется, что он в какой-то дурацкой несмешной комедии, где главного героя заперли с душевно больным. — Говорю, раздевайся скорее. Тебе бы ванну принять. Голос у Дазая спокойный, а на губах лёгкая улыбка, которая и настораживает юношу, что сутулится рефлекторно, стараясь спрятаться от слишком изучающего его взгляда карих глаз. — Разве от принятия ванны я не разболеюсь ещё сильнее? И хотя Акутагава сам не прочь залезть в такую манящую горячую ванну, вопрос ему казался вполне очевидным. На улице, может, и был уже май, но вполне холодный, а значит Рюноске мог простудиться ещё сильнее. Хотя, может, Дазай этого и добивался? Решил таким образом свести своего протеже в могилу. Мол, сам помер, он тут вообще ни при чём. — А ты потом сразу укутайся в одеяло и не разболеешься сильнее. Давай залезай, пока я добрый. Последняя фраза прозвучала уже грознее, а глаза наставника блеснули чем-то недобрым. Акутагава перечить не стал. На нём были только пижамные штаны и футболка с бельём, а быть нагим перед шатеном ему не впервой, так что, не стесняясь, он быстро стягивает с себя одежду, кидая в корзину для грязного белья, и торопится спрятаться под толщей мягкой пены. Дазай не сводит взгляда, наблюдая, как мальчишка спешно раздевается. Скользит взглядом по худой спине, пересчитывает позвонки, а после совершенно флегматично бросает: — У тебя даже задница костлявая. Ну, как ощущения? Рюноске хотел было что-то съязвить, но посчитал, что теперь он уж точно не в том положении, чтобы пререкаться с Осаму. Если раньше можно было хоть как-то защитить себя с помощью способности, то теперь он был обезоружен, а значит абсолютно слаб перед своим личным карателем. — Горячая, — тихо отвечает парень, подгибая колени к груди. Между ними развязывается тишина, и Акутагава благодарит небеса, что Осаму не взбрело в голову тоже залезть в ванну. Второго такого опыта он бы не пережил. Но не долго он радовался. Осаму слишком быстро наскучивает сидеть на одном месте, поэтому он спрыгивает со стиралки и подходит к ванне, закатывая рукава своей рубашки. Вот теперь мафиози напрягается. Он машинально вглядывается в чужое лицо, всматривается в коньячные глаза. Те в свою очередь не затуманены ничем, зрачки нормального размера, а значит Осаму вполне вменяем. Но предчувствие, что его сейчас начнут топить всё равно горит красным текстом перед глазами. — Расслабься ты, — усмехается исполнитель, а у Акутагавы только ещё сильнее всё сжимается внутри. Однажды Дазай уже так говорил, а потом произошло... — Намочи волосы. Перебинтованные руки передали ему в ладони лейку и включили напор воды, отрегулировав температуру. Какое-то время Рюноске тупо пялится на лейку в чужих руках, но после, отмирая, берёт и заносит над головой, убирая пряди с лица назад. Пока он мочил волосы, Осаму разглядывал разноцветные бутылочки с мыльными средствами. И только сейчас Акутагава видит, что его обожаемый гель для душа с ароматом инжира был наполовину пуст. Из груди вырывается тяжёлый вздох. Видимо, Дазай решил прикончить половину, сделав эту дурацкую пену. И зачем... — Закрой глаза, — вновь проносится команда по комнате, а Рюноске и спешит её выполнить. Ладони наставника касаются макушки, отчего парень дёргается и слышит сзади тихое хмыканье. Костлявые пальцы распределяют по коротким волосам шампунь, массируют кожу головы. Мыслями юноша уносится в прошлое. В те дни, когда Дазай только забрал его с улицы. Как отвёл в его новый дом, как точно так же набрал воду и вымывал самостоятельно, как щенка какого-то. Это был последний и последний раз, когда Акутагава видел наставника таким заботливым. Во всё последующее время он лишь наказывал его и учил суровой жизни в мафии. Из приятных воспоминаний, от которых в груди разлился тёплый свет, его вывела попавшая мыльная вода в глаза. Ощущения неприятные, но в меру терпимые. Дазай смывает остатки шампуня, а Акутагава продолжает упрямо сидеть и терпеть, пока пощипывание окончательно не уходит. Рюноске не видит, но на искусанных устах Осаму покоится тихая улыбка. Он замечает, что шампунь попадает в чужие глаза, поэтому направляет лейку на чужое лицо, промывая то от излишком мыла и усмехаясь про себя. Вот же ж упрямый малец. Дазай и сам не до конца понимал причины своей излишней нежности с Акутагавой. Возможно ему всё ещё было совестно, возможно он хотел извиниться за тот раз, когда они переспали. Дазай не был таким страшным демоном, как о нём привыкли отзываться. Просто сохранять такой образ было куда легче, чем быть обычным сентиментальным подростком. Нет, в мафии такие не выживают. Либо ты преследуешь макиавеллизм и внушаешь всем страх, либо остаёшься и дальше быть обычным пушечным мясом, чья жизнь не стоит ни гроша. Он, конечно же, уставал от такого. Ему хотелось, как и другим подросткам просто рубиться с утра до ночи в игры, пить газировку, ходить на музыкальные концерты. Но у него этого всего никогда не было и не будет. Будни далеки от беззаботной жизни, но Осаму всё устраивает, он к этому, возможно, и стремился. К миру, где главенствует насилие и кровопролитие. Но, честно говоря, и он устаёт от такой рутины. Руки у Дазая по локоть мокрые, пушистая пена где-то налипла на бинты и, недолго думая, он набирает приличное количество этой самой пены в ладони и оставляет на тёмной макушке Акутагавы. — Смотри, у тебя теперь корона! — он тихо хохочет, чувствуя себя расслаблено, тянется к тряпичной мочалке, намыливая ту. Акутагава в ужасе. Либо он сейчас видит сон, либо Дазай окончательно свихнулся. Других вариантов почему-то даже не рассматривалось. Он щиплет себя за руку. Не просыпается. Значит, всё происходящее реальность. — Дазай-сан, — брюнет разворачивается вполоборота, чтобы взглянуть в лицо наставника, — Вы головой ударились? У Вас сотрясение? — голос у него встревоженный не на шутку. Осаму лишь хлопает одним незабинтованным глазом, а после хватается за живот, расходясь в приступе смеха. И Рюноске совершенно уверен, что ничего смешного он не видит. А потом шатен тычет в него своим тонким пальцем, и тогда до юноши доходит. Он зло убирает остатки пены со своей головы и вновь уставляется нахмуренным взглядом на Дазая, что, казалось, сейчас задохнётся от смеха. — Со мной всё в порядке! — заверяет мафиози, кое-как успокаиваясь от смеха, хотя, как вспомнит злую мордашку Акутагавы с этой нелепой короной из пены на голове, так снова его пробивает на хихиканье. Комната вновь погружается в тишину, а плечи Акутагавы покрываются мурашками. Дазай находит успевшую потонуть мочалку и старается больше не затягивать процесс. Вода уже остыла, а значит брюнет мог вновь замёрзнуть. Осаму проходится мочалкой по груди Рюноске, с аккуратностью намыливает его руки, шею и спину, попутно смывая всё тёплой водой. — Поднимайся, — окончательно успокоившись от смеха, голос Осаму приобрёл привычную бесцветность. — Я могу и сам, — шепчет в ответ брюнет. Ему всё ещё было странно с поведения наставника, но было глупо отрицать, что ему это не приносило должного удовольствия. Как же давно Дазай был с ним настолько бережен, словно он, Акутагава, нечто хрупкое и ценное. Но не стоило себя слишком обнадёживать и давать волю чувствам. Может, наставник вновь решил поиздеваться над ним не только физически, но и морально, дав сейчас такую отличную ложную надежду? Сейчас мил и бережен, а потом вновь будет бить куда придётся, показывая Акутагаве его место. — Хорошо, — Дазай лишь пожимает плечами и, не говоря ни слова более, возвращается гордо восседать на стиральной машине. Рюноске не верит, ожидает какого-то подвоха. Но ничего не происходит. Наставник продолжает сидеть на месте, разматывая мокрые бинты. И пока тот был занят собственным делом, юноша быстро домывает себя, старательно убирая остатки пены и мыла со своего тела. Когда он вылезает из ванны, Дазай уже закончил со своими бинтами, что теперь кучей покоились на плитке пола. Серые глаза лишь украдкой скользят по чужим рукам, выискивая новые шрамы. Осаму накидывает на Акутагаву махровое полотенце, немного ероша тёмные волосы. Все эти прикосновения слишком трепетные, отчего Рюноске вновь чувствует, как его сердце делает кульбит. — Буду ждать на кухне. Не задерживайся. И Дазай уходит, оставляя его одного со своими мыслями. Акутагава переодевается в чистую одежду, смотрит на своё лицо, что обрело более здоровый розоватый оттенок, а после обводит взглядом ванну. Почему всё, до чего касается Дазай после становится предметом странных воспоминаний для Рюноске? Как он после будет принимать душ, когда здесь и сейчас произошло это? А собственно, что произошло? Юноша до конца не понимал и не видел какого-то логического ответа, да и был ли он, когда дело касалось его наставника, чьи действия никакой логике не поддавались. Ему было велено не задерживаться, поэтому он не заставляет себя долго ждать и, высушив не до конца волосы, направляется на кухню, откуда доносятся достаточно приятные ароматы еды. Он недоверчиво смотрит на стол, на котором стояли две коробочки с удоном, а после вспоминает, что они обусловились просто воспользоваться доставкой еды. У Рюноске просто сил не было на готовку, а Дазая на кухню страшно было пускать. В какой-то момент мафиози сделал вывод, что, видимо, все друзья Дазай-сана, если они были, конечно, резко от него отказались, отчего суицидальный маньяк страдал одиночеством, вот и прилип к Рюноске, словно банный лист. Акутагава, конечно, не против общества Дазая, но не в таком количестве. И таком необычном контексте. Осаму уже сидел за столом и, видимо, не дождавшись, уже уплетал ресторанную еду. Акутагава тихо садится на стул напротив. Есть не хотелось совершенно, поэтому он то и дело ковырял блюдо палочками, скучающе разглядывая обжаренные на гриле овощи и кусочки мяса и лишь иногда отправлял что-то в рот, думая о своём. На самом деле он немного благодарен Дазаю, который, конечно, устраивает полный хаос одним своим присутствием, но хотя бы Акутагава не сидит в полнейшей тишине и одиночестве. Он привык, что обычно дома тихо, но всегда есть сестра. Или шлейф её присутствия в виде выстиранной одежды, приготовленной еды, оставленной в подарок книги... А сейчас та в командировке, пока Рюноске здесь разваливается на кусочки: физически и морально. Он и не замечает, как доедает, слышит только, как шатен шуршит по ящичкам, что-то ища. Акутагава особо не следит за действиями наставника. Он только недавно проснулся, но от таких ярких впечатлений, что подарил ему Осаму за эти пару часов, он уже порядком устал и с радостью бы вернулся обратно в постель. Но разве хоть раз было так, как хотел он? — Выпей, — перед Акутагавой опускается белое колёсико в виде таблетки и стакан воды. — Нет, — хмурится Рюноске и поднимается из-за стола, чтобы выбросить коробочку из-под еды и вымыть палочки. Дазай закатывает глаза. На секунду он подумал, что его тактика кнута без пряника не работает, поэтому и решил добавить этот пресловутый пряник в воспитание своего ученика. Только поэтому, конечно, а не потому что Дазай хотел извиниться, но не умел говорить о таких вещах напрямую. — Почему тебе так сложно просто взять и пропить чёртов курс, — голос у Осаму становится заметно строже, а брови сводятся к переносице. — Потому что я и так отлично справлюсь, а Вы, — Акутагава разворачивается к шатену, — лучше бы собой занялись, а не нянчились со мной. И вот снова, он сначала говорит, а уже после думает. Дазай выглядит всё так же, даже особой злости не наблюдается на его лице. И это то и пугало брюнета. Не было ничего страшнее, чем тихая ярость, которой владел Осаму. Он мог не показывать того, что злится, а в следующий момент взять и прострелить колено. В воспитательных целях. И Акутагава уже мысленно готовится отражать удар, но наставник только берёт со стола таблетку и начинает подходить к эсперу. Один шаг Дазая вперёд, два шага назад Акутагавы. Он отступает ровно до того момента, пока лопатками не чувствует стену позади себя. Чёрт, он в западне. Дазай нависает над ним хищным коршуном, что увидав маленькую мышку в поле, решил незамедлительно схватить её своими цепкими когтями, чтобы после выпотрошить и сожрать без остатка. — Я просил по хорошему, — строго произносит Осаму, хватая Акутагаву за запястье во избежание использования способности того. Шатен кладёт на кончик своего языка таблетку и приближается к лицу Акутагавы, что лишь сжимает губы в тонкую линию, понимая прекрасно, что будет далее. Дазай сдавливает чужие щёки, заставляя парня приоткрыть рот и проталкивает таблетку в чужой рот. Акутагава беспомощно мычит и пытается вырваться. Он чувствует, как таблетка прокатывается по горлу вниз, как наставник не торопится отстраниться, убеждаясь, что мафиози не поспешит выплюнуть лекарство. И только спустя пару секунд, он всё же отстраняется, вглядываясь в лицо запыхавшегося Рюноске. — В следующий раз куплю таблеткодаватель для собак, — он хмыкает, наконец, освобождая Акутагаву от своего давящего присутствия. — Я вернусь к вечеру, не сдохни тут до этого времени. Наставник уходит, а Рюноске так и остаётся стоять на том же месте. Касается своих губ пальцами, в голове прикидывая, насколько дико будет, если он вновь в следующий раз откажется пить лекарство. Поцелует ли его Дазай снова?..