О времени и расстоянии

Однажды на его глазах из наспех сколоченных домов вырос город. Моракс закрывает глаза и видит тот городишко как наяву, неказистый и ничем поначалу не примечательный. Когда открывает — его сменяет шумная торговая гавань, жемчужина Тейвата, любимое детище. Моракс мог бы любоваться им вечно и, откровенно говоря, так и собирается поступать при любой возможности в те столетия (десятилетия? годы?), что у него ещё остались. Моракс видел, как из нежных саженцев вырастают вековые деревья. Как вытягиваются ввысь и рассыпаются в пыль под действием ветра и времени горы. Как люди становятся всё более умелыми, умными, сложными. Но одно между ними оставалось неизменным и простым. Красная нить — от одного мизинца к другому, невесомая, незримая. Чтобы разглядеть её, нужны нечеловеческие глаза. Чтобы ощутить — нечеловеческое чутьё. Вспыхивала алым, когда ей вздумается, как смешная случайность, непрошенный дар богов. Моракс не раздавал таких подарков, но всякий раз не без любопытства наблюдал, как две судьбы понемногу сплетаются воедино. Обручаются, женятся, рождают детей, чтобы те подросли и тоже однажды оказались опутаны красной нитью, сами того не зная. Или нет. Если бы это случалось с каждым, Ли Юэ утонул бы в красной паутине. Моракс же встречал нити не слишком часто, но каждый раз ему становилось немного тепло и немного тоскливо. Что-то про простые человеческие радости, страсти и сложности, которых Мораксу никогда не дано пережить, как бы старательно он ни разыгрывал свою человеческую роль. И пусть себе, думал Моракс. Он не слишком хорошо разбирался в человеческих переживаниях и не имел ни малейшего желания погружаться в них слишком глубоко. Спокойная мирная жизнь без потрясений, пока эрозия не сотрёт его сознание в порошок, — можно ли желать большего для того, кто застыл по окрестностям Ли Юэ многочисленными памятниками самому себе? В мире и без того достанет развлечений и удовольствий на его долю. Глупо было бы отрицать, что мальчишка из Снежной ему понравился. Неуклюжие попытки переиграть Моракса в его же игре — для этого нужно очень много смелости. Лисья хитрость в глазах, двойное, тройное дно — ложь, ложь, ложь на каждом шагу, но настоящего и непритворного хватало с достатком тоже. Прогулки по набережной, походы в оперу — Тарталья лгал о том, что она ему нравится, но желание угодить Мораксу — Чжун Ли — было искренним и бескорыстным. За слоями неправды и полуправды скрывались истории о семье и рыбалке, о службе и детстве в маленькой заснеженной деревушке — Тарталья выбалтывал их легко, но что-то подсказывало Мораксу, что тот не доверил бы их первому встречному. Моракс закрывал глаза и видел эту деревушку как наяву. Из неё не вырос торговый порт — из неё вырос Тарталья. Это ничем не хуже. Тарталья смеялся, и ветер уносил его смех к белым барашкам на волнах — к морю, которое принесло его в Ли Юэ и заберёт назад, когда придёт время. К этой неизбежности, как и ко всякой другой, Моракс относился со смирением. Тяготило лишь то, что у их времени, проведённого вместе, останется горький привкус. Тарталья смеялся, и Моракс на время терял способность ощущать эту горечь на кончике языка. — Завтра госпожа Юнь даёт представление в восемь, я взял нам билеты, — улыбка Тартальи светится так, что задевает даже равнодушные обычно глаза. — Не знал, что вы такой любитель оперы, — качает головой Моракс. — Ещё какой любитель, — Тарталья подмигивает ему за мгновение до того, как что-то ласково касается руки Моракса. Он почти вздрагивает от этого мягкого касания, но даже не пробует опустить на руку взгляд. Потому что видит, как от руки Тартальи нить тянется прямо к нему — красная-красная, как шарф Одиннадцатого. — Всё ли в порядке, сяншен? — Тарталья настороженно всматривается в его лицо, и Моракс вымученно кивает. Ничто не в порядке. Оставшись один, он трогает виток на мизинце, проводит по нити пальцами — от себя в никуда. К тому, чьё хрупкое, нечаянное, укрытое слоями обмана доверие он разобьёт вскоре как фарфоровую чашку. Может ли что-то быть бессмысленней? Такое случалось только с людьми на памяти Моракса. Не с архонтами, не с Адептами. Может быть, он просто слишком успешно притворился человеком? Сотни вопросов толкаются в голове наперебой. Что, если вместе им быть попросту невозможно? Каково это — оказаться связанными, но прожить порознь? Такого Моракс никогда не видел. И самое главное — каково будет одному из них, когда второй умрёт? Каково будет Мораксу, когда Тарталья умрёт, если уж смотреть правде в глаза. Гуй Чжун — она бы знала всё, наверное, но и она мертва. Наверное, Мораксу будет очень плохо. Ему уже сейчас достаточно нехорошо. Тарталье достаточно сощуриться на солнце, чтобы что-то немедленно сжалось у Моракса внутри в ответ. Достаточно начать мурлыкать под нос какую-то снежнянскую песню, чтобы старое сердце глухо постукивало в такт, а нить наливалась теплом и едва заметно пульсировала. Блаженны неведающие, думал Моракс, слушая этот беззаботный напев и накрывая украдкой алый ободок на своём мизинце второй рукой поверх — так животные прячут перебитую конечность в надежде, что она быстрее поправится. Моракс встретит свой конец скорее, чем поправится, — эту неизбежность ему тоже приходится принять, хоть он и противится до последнего. Подаёт Тарталье палочки — признаёт своё поражение в этой войне. Капитуляция обходится Тарталье в сто двадцать тысяч моры. Цветом своим палочки совсем как злополучная нить, один в один. Моракс смеживает веки, чтобы не видеть её. Стоит Мораксу закрыть глаза, как он видит всё. Прошлое — города из пепла, железистый запах крови и горы, обращённые в пыль. Настоящее — шёпот волн на пристани, сталь в глубине синих глазах, улыбка в уголке рта. Будущее — предательство в ответ на предательство. Всего лишь отплатить той же монетой, но что за разница, если ударит под дых их обоих. Смертный сказал бы в его положении — боги надо мной посмеялись. Но кто смеётся над богами? Моракс открывает глаза и посылает белому пятну парящей вдалеке Селестии полный укоризны взгляд. «Совсем не смешно». Отъезд Тартальи из Ли Юэ происходит так, как Моракс себе и представлял, — молча. Не простясь, не поговорив, — наверное, им больше теперь не о чем. Корабль снежнян уходит всё дальше на север, меняет тёплые воды Ли Юэ на ледяное крошево — нить тянется, но не рвётся. День за днём, неделя за неделей — бесконечное натяжение времени и пространства, высасывающее из Моракса человеческое и божественное, наполняющее взамен любовью и болью. Это всё, что ему остаётся, — и ещё ошмётки воспоминаний. Они греют и утешают Моракса, когда он закрывает глаза. Когда открывает — любовь и боль вспарывают его с новой силой. У этого замкнутого круга не бывает конца. Он бы дорого дал, чтобы узнать, как у Тартальи дела. Не слишком ли он скучает, перебиваясь мелкими поручениями между большими и важными — гнозисы, мировые перевороты, драконы на привязи. Не отморозил ли нос, высиживая часы со своими младшими у ледяной лунки с удочкой в руках. Способов узнать наверняка у Моракса нет: адреса Тартальи он не знает, а спрашивать Царицу — ещё не настолько из ума выжил. Моракс гладит подушечкой пальца алую петлю и знает о Тарталье самое главное — он жив, покуда натяжение между ними не ослабло. Можно ли желать большего для человека, который постоянно играет со смертью как ребёнок со спичками?

* * *

Дни, недели и месяцы проходят. Тарталья живёт. Моракс, наверное, живёт тоже. Любовь и боль, свитые вместе, крепко держат его в тисках — легче не становится, становится привычней: так привыкаешь к хронической болезни как к новой неотъемлемой части реальности. Смирение перед неизбежным — этот урок Моракс усвоил хорошо. Привычная рутина с девяти до семи, когда Ваншэн принимает усопших для погребальных обрядов. Лица их, застывшие во времени, бесстрастны. Моракс хотел бы себе каплю их спокойствия. Каплю своего былого. Никаких капель и крох ему не оставляет новость о том — сплетней, приглушёнными разоворами между клиентами — что кто-то из Предвестников вновь объявился в городе. Не официальной делегацией — не то бы их приняли со всеми полагающимися почестями, и шуму было бы куда больше: не зная всех подробностей, снежнян здесь всё же прочно связывают с Осиалом. Ни одна собака не рада им в этом городе. Моракс не собака и не человек, и мизинец его обдаёт жжением, тысячей иголок, которые впиваются под рёбра за секунду до стука в дверь рабочего кабинета. С Тартальи сошёл лиюйский загар — белая, как сметана, кожа северянина уже успела закраснеться под солнцем. Время немного обтесало его черты, но не вытравило из них смех и сталь вперемешку. Молчание между ними — вечный лёд Заполярного — медленно тает и истончается. — Госпожа Юнь поёт завтра в девять, — говорит наконец Тарталья. — Я взял нам билеты. — Ну и ну, — качает головой Моракс. — Кто бы мог подумать. Вы остались верным поклонником лиюйской оперы. (нужно очень много смелости, чтобы заявиться сюда вот так) Тарталья фыркает. — Самым верным. (или очень много любви) Тарталья его покидает — на время, Моракс теперь это знает. Опускается в рабочее кресло и сжимает виски в пальцах, не пытаясь больше перебирать бумаги. Онемевший мизинец правой руки почти не гнётся. Закрывает глаза и видит будущее — кости старого, старого, старого дракона, увитые красной нитью. Пульсом жизни среди обломков, оставленных смертью. Любовью, которая переживёт всё.