Придурки

Андрюху забрали в армию. Как много, блядь, в этом звуке. Миша на вокзал провожать не пошел. Ну нахуй. Андрей все равно не ждал, наверное. Все равно с той самой ночи с травой все, как говорил классик, «полетело в пизду». Группа, конечно, существовать продолжала, даже более того - Миха метафорически сложил ладошки домиком и рыбкой занырнул в творческий процесс, да так больше и не вынырнул. Они ссорились с Балу за каждый риф, полировали каждый переход, пока пальцы не начинали сами, даже по жесточайшей синьке, в полном невменозе играть без ошибок. Потом Миха оставался на Миллионке один и, напевая под нос готовое, часами двигался перед зеркалом, как на сцене, пока не становилось, по Михиному мнению, охуенно… Охуенно похоже на гоблинов из Андреевой тетрадки. Учеба похерилась окончательно, дома Миха появлялся исключительно с целью переодеться и словить холодного презрения от бати. В итоге, смотреть отцовский спектакль «мой сын - урод и разочарование», где муся исполняла роль греческого хора (а потом, втайне от бати, подсовывала под их с Лехой дверь пироженки из кондитерской за углом), заебало вконец, и Миха взял гитару, покидал в рюкзак какие-то шмотки и ушел. Насовсем. Правда, не почувствовал при этом ни радости свободы, ни даже облегчения. Просто раскинул руки и полетел в пустоту. Границ больше не осталось. Точнее, осталась только одна - между ним и Андреем. Они теперь разговаривали только по делу. Андрей безбожно опаздывал на репы, но пел, слава Махно, все лучше (а может, Миха просто настолько уже доебался до всех, что опции не прогрессировать в своих умениях у группы просто не было), приносил всякие разные картинки, на которые Миха реагировал либо проставлением в тетрадке галочки для понравившихся, либо «перересуй» для не зашедших. Андрей не возмущался, рисунки не защищал, а каждый раз безропотно «перересовывал». И эта его покорность бесила Миху все больше. Признаться хотя бы себе, что он скучает по Андрею с горящими глазами, который не боится давать Михе отпор, по Андрею с шутками его хитровыебанными - это было, конечно, для слабаков, поэтому «перересуев» становилось все больше. Даже самые отличные работы засирались Михой до неприличия - и каждый раз он надеялся, что наконец чаша Андреева терпения переполнится, он взорвется, наорет на Миху - и снова увидит в нем человека, а не инстанцию. Андрей не взрывался. Андрей оказался упрямее. Миха сдался - и сдулся. Наверное, так теперь и будет. Наверное, так быть должно. Миха привык, и привычка ныла, как больной зуб. Так прошел почти год, и в один не прекрасный, а такой же, как все всратые Михины вечера, вечер, Андрей в кои-то веки на репу не опоздал. Пришел первым, подогнав им с Михой целых две минуты неловкого молчания наедине. Долго снимал куртку, возился, не поднимая глаз, в сумке, а потом протянул Михе тетрадку. Не синюю для рисунков, а зеленую для текстов. Текстов Андрей не писал давно, и тетрадку из его рук Миха чуть ли не вырвал - ну, потому что, ну надо же делать новое уже, а совсем не потому, что Мише обосраться как не хватало Андреевых слов. Хотя бы таких, хотя бы через бумагу. Андрей не разочаровал. Текст был про парня, который с веником наперевес выходит на бой с ветром. Прямо как Андрей, тогда, полтора года назад, когда Миху отпустили с ним в деревню в целях совместной борьбы с колорадским жуком на бабушкином поле. На первый же бой Андрей явился с веником, и Миха таки наебнулся в картоху, до слез угорая над тем, как Андрей сначала, матерно скрипя-бухтя себе под нос как дворничиха из реставрационки, поподметал веником ботву, а потом перевоплотился в растрепанного и немного умственно отсталого героя, вызывающего сам ветер на поединок на метлах. Этот текст был только для Михи. Текст прямо-таки кричал «Помнишь?», и Миха почти уже взглянул на Андрея и закончил наконец-то всю эту их хуету-маету одним простым «Помню», и, наверное, все стало бы хоть немного, как раньше, но тут Миха дочитал до конца. Смельчаку и ветру в тексте явно перепало. Друг с другом. Ветер парня куда-то унес, а наутро пастухи нашли его крепко спящим в стогу, и ветер пел ему песни и ласково трепал его кудри. Пиз-дец. Миха бы Андреевы кудри тоже поласкал. И не только кудри. Весь год он, когда дрочил, так старался не вспоминать Андрея, что отвлекался в итоге совсем, и кончал нескоро и как будто механически, просто от трения. На Андрея весь год старался долго не смотреть. Получалось. Зато теперь, как полный придурок, уставился на его волосы. Оказалось, Михины пальцы наизусть помнят не только переходы. Лязгнула дверь, возвещая приход то ли Балу, то ли Рябчика, и у Михи случился самый мощный в его жизни когнитивный диссонанс: нарушителю их первого за долгое, очень долгое время уединения одновременно захотелось и уебать, и благодарно в ножки поклониться, потому что Миха уже видел себя раскладывающим Андрея прямо на хаотично декорированном бычками хлипком столе и почему-то цепляющимся зубами за Андреев ремень. Видимо, после года считай что без Андрея на поцелуи времени бы уже не осталось. Репа прошла, как в тумане, потому что Миха не мог сконцентрироваться на оттачивании старого, лихорадочно перебирая в голове аккорды для «Смельчака и ветра». Музыка на этот новый Андреев текст должна была получиться такой, чтобы разъебало всех и сразу, чтобы это был новый для Михи уровень. Чтобы Андрей услышал и понял - понял все, что Миха не сможет ему сказать. На следующей репе, когда Миха показал всем то, что у него получилось, восторг окружающих был так безграничен, что в итоге все накидались в соплю. Андрей восторгался вместе со всеми, но что еще важнее - снова смотрел Михе в глаза. Так они с тех пор и общались - через тексты и песни, через намеки со стороны Андрея и через отчаянное «Я тебя еще поражу, впечатлю, беситься и прыгать по сцене тебя заставлю, я тебя мелодией своей оттрахаю» со стороны Михи. А теперь Андрюху забрали в армию. Миха два дня не выходил из квартиры на Миллионке. Кажется, что-то играл. Кажется, курил. Не бухал даже, потому что сил выходить в магазин не было. В основном лежал на латентно пованивающем блевотиной диване и гипнотизировал взглядом потолок. По потолку ползла похожая на очертания какой-нибудь Миссисипи трещина. За два дня Миха и трещина стали друзьями. На третий день на репточке объявился Балу. - Ты хоть ел что-нибудь, ебик? - приветственно поинтересовался он, отпинывая в сторону Михины гады. - Ел, - отозвался Миха. - А не поза-позавчера? - Тогда не ел, наверное, не ебу. - Одевайся давай, ко мне поедем. Похаваешь хоть. И помоешься, а то несет от тебя, мой ландыш серебристый. Миха на диване завозился, застегивая штаны. Нельзя же и правда пролежать тут два года. Или можно? - Андрюха тебе передал, чтобы ты сходил к нему, у него там в столе тетрадка с черновиками. Сказал, для тебя типа. Можно. Но можно и съездить к Андрюхе. Только сначала действительно надо помыться. Ну и пожрать тоже можно.