Лебеди и стервятники

      Он подошёл ко мне спустя день или два после драки на заборе — уже не вспомню точно. Мне тогда было около девяти, ему восемь. Минхо выглядел смешно: у него на то время зубы ещё сменялись на коренные, и он походил больше на беспризорника, нежели на мальчишку из района торговцев. Потому мне казалось, что и теперь предстоит очередная глупая потасовка. Раз родился мальчиком — иди воюй за что-нибудь. За уголь в шахтах, за продажи или за склянку дешёвого самодельного алкоголя в Котле. В детстве борись за игрушки и главенство на уличных площадках. Борись за жизнь на Голодных играх. Везде борись.       Вот я и напрягся. Минхо, видимо, решил отвлечь меня от занятия, которое все мои одноклассники находили скучным. Может, они и правы. С первого взгляда моя любимая игра была самым занудным развлечением на свете. Я рисовал квадраты на песке палкой, иногда прокладывал маленькими камешками дорожки между квадратами. Внутрь клеток помещал деревянную коровку, кролика, овечку и лошадку. Миниатюрные игрушки, от которых легко было подцепить занозу, продавались в Котле по дешёвке. Как сейчас помню: я всё упрашивал маму купить мне новую зверюшку, если такая появлялась в продаже. Она часто отнекивалась, деньги на безделушки тратить глупо. Но когда у неё бывало хорошее настроение, я всегда получал что-нибудь интересное. Так и появились четыре моих деревянных друга.       Я рисовал квадраты из пыли и песка, ставил внутрь зверей и садился рядом, наблюдая за ними. Понятно дело, никуда они не двигались на самом деле, но в моей голове «ферма» проживала целый день. Я называл это фермой, потому что тогда ещё не знал о зоопарках. Зоопарки только в Капитолии, и животных там гораздо больше, чем четверо моих одомашненных питомцев. Однако, надо сказать, для детской головы капитолийское разнообразие фауны было бы просто немыслимым: про все виды животных, чьи игрушки были благосклонно куплены мамой, мне надо было знать всё. И рост, и вес, и чем питаются, и даже что там у них внутри, а ещё — как они используются в хозяйстве. О забое для мяса я совсем не думал. Убийств с головой хватало, поэтому искал что-то другое — и находил. Эта информация нужна была для экскурсий. Я представлял, что ко мне на ферму приходят люди и я рассказываю им обо всех четвероногих жителях: бормотал себе что-то под нос и иногда переставлял фигурки животных, изображая их движение.       Игра и вправду была нудной и предполагала участие только одного ребёнка — меня. Вот я и сидел в одиночестве со школьной сумкой и своими квадратами, пока другие дети гоняли в салочки. Ну и хорошо, что они не мешали — не дразнили, оставляли в покое. Я был благодарен им за ребяческое равнодушие к занудству. Так что появление Минхо меня порядком насторожило, если не сказать, что полноценно напугало. Он обычно далеко от своей старшей сестры не уходил, а тут вдруг нарисовался рядом без Момо. Точно что-то от меня надо, подумал я.       — Где свиньи? — спросил он и махнул сумкой над фермой. — Почему у тебя нет фигурки со свиньёй?       Мои родители держали большой свинарник. Был курятник, но поменьше. Ещё была единственная корова, но она к тому времени уже несколько дней как умерла, и мама ужасно разволновалась. Коровы всегда были дорогими: их привозили из Дистрикта 10 в определённом количестве, чтобы мы тут не вздумали отклоняться от обязательств шахтёров и быть не кем иным, кроме как прислужниками угольной промышленности. У отца была какая-то декларация на ввоз крупнорогатого скота, но она была временной. Обновлять нужно было каждые три месяца — показывать, что торговля идёт и мясо пользуется спросом. Родители оттого часто нервничали. В магазинах, параллельно с нами, продавали дешёвое соевое мясо из того же Десятого дистрикта. Время от времени шлаковские бедняки могли позволить себе что-то такое. К нам они, естественно, не шли — денег маловато. Тогда мама выдумала схему со свининой, раз лучше всех у родителей получилось разводить только свиней. Она выучилась делать колбасу, смешивая с зёрнами, и это помогало сбивать стоимость. Выходила недорогая продукция.       Однажды свиней стало чересчур много. Мне начало думаться, что мы только их мясо и продаём. Потому-то вопрос Минхо был вполне логичным, и я не стал злиться.       — У меня дома и так свиней полно, — ответил я в надежде, что непрошенное любопытство на этом себя исчерпает.       — Почему ты рисуешь квадраты, а не круги?       Всё просто. Квадраты получались ровными, и у меня было только четыре игрушки, чьи клетки идеально складывались в большой квадрат. А ещё все фермы квадратные, во всех книжках так.       — Ты круги не умеешь рисовать, — засмеялся Минхо и обнажил отсутствие парочки молочных зубов. — Старше, а круг накалякать не можешь!       — Эй, — мне хотелось пообещать выбить ему ещё зубов, но я забоялся, что потом зубы (надо заметить, уже коренные) мне выбьет Момо Хираи. — Нет, просто квадраты — это правильно, я всё могу видеть, когда ровно.       Я прошёлся пальцем между клеток, показывая, как чётко выстроены мои ряды.       — Если круг ровный, то тоже всё можно видеть, — заявил Минхо, и на этом его интерес к внешнему устройству фермы пропал. — Как в эту игру играть?       — Никак. Она в моей голове, — я намекал, как только мог: всё, уйди, пожалуйста, малявка. — Я смотрю на фигурки и фантазирую.       — Я тоже фантазирую. А что ты фантазируешь? Фантази… Как «фонтан». Фонтанизирую, — Минхо утёр нос свободной рукой, кинул сумку на землю и сел прямо на неё. — Тебя мама ругает за грязные штаны? Меня ругает. И мама, и сестра. Сестра вообще дура.       Он запнулся, будто бы понял, что сказал лишнего, нахмурился весь, огляделся по сторонам, словно его кто-то может заподозрить в том, что он ведёт себя по-дурацки. Минхо прислушался к детским крикам с другого конца площадки и подтянул ноги, согнутые в коленях, к груди. Казался этот мальчик совсем маленьким.       — Как играть? — повторил он.       — Ну, можешь быть посетителем фермы, — предложил я.       Такое уже было. Моя одноклассница проявила интерес к игре, а потом устала слушать информационную справку о каждом животном, зевнула и ушла.       — И что мне делать? В голове посещать?       Я говорю: да, посещай в голове. Представляй, что фигурки двигаются и издают звуки, и задавай мне вопросы. В тот день меня удивило, что первым, о чём спросил Минхо, был вопрос о том, когда я планирую убить скот. Не то, как их зовут, сколько им лет и для чего мне они. Сразу — когда убьёшь. Я ответил: никогда.       — А, так ты тоже глупый, — сказал Минхо и ушёл.       Я вовсе не обиделся. В смысле, обижаться на его уход причины не было, а вот на оскорбление я разрешил себе что-то пробурчать. Мог бы и без перехода на личности сказать, что такая игра ему не по душе, и я бы всё понял. Тем более, я и сам не особо хотел с ним играть или дружить.       Но на следующий день, когда я пришёл на игровую площадку после уроков, Минхо уже был там и рисовал круги. «Попробуй такую ферму, — предложил он, — и давай поссоримся, что я всё сломал». Странный мальчик был Минхо Хираи. Он и впрямь всё сломал, не по-игрушечному — всю мою жизнь. Да так, что я во веки веков не смогу собрать ничего от прошлого маленького Криса, который только и хотел, что наблюдать за деревянными животными. А потом и умереть не жалко.       

***

      Два года назад, на 71-х Голодных играх, Джихё, моя стилистка, со мной толком не общалась. На то время самый продолжительный наш диалог (хотя тут, скорее, его следует назвать монологом) состоялся перед выходом на арену. После моего возвращения всё качественно изменилось. Может, это потому, что мы остались без Хеймитча, а на Туре победителей, спустя полгода после Игр, меня сопровождала другая команда. На фоне этого присутствие Джихё было неизменным. Мы стали намного ближе.       Я узнал, что у неё есть дочь. На момент моего участия в Играх ей было десять. Такую девочку легко представить вместо какой-нибудь девушки из бедного дистрикта. Вот Джихё из принципа и не болтала со мной попусту, чтобы не привязываться: боялась, что станет жаль трибутов. Страх не был напрасным: стоило передать просьбу Хеймитча, всё пошло по наклонной — там и переживания за меня с Момо на арене, и нервотрёпка с попыткой выбить деньги у спонсоров, чем она никогда раньше не занималась. Момо погибла, а я выжил и стал напоминанием равнодушной мясорубки правительства, чья работа много лет кормила семью Джихё. Она покинула пост стилиста на Голодных играх сразу после завершения Тура и больше не возвращалась.       Всё это случилось, потому что Джихё, как и я однажды, совершила ошибку: представила, что на месте Момо могла быть её дочка, и отнеслась к этому с большим страхом и ужасом, чем полагается капитолийке. После работы стилистом она стала преподавать в Академии дизайна. Общение мы с ней не растеряли: нас двоих теперь объединяла одна общая беда, глубокая трагедия, которую мы могли разделить только друг с другом.       С Джихё можно просто молчать. Сидеть рядом за завтраком, как сейчас, и ни слова не произносить — только стучать ложками по тарелкам и громко глотать. Жевать полагается тщательно, сбивать всё в кашицу. Столичная еда любит поперёк горла вставать. То ли сам хочешь удушиться, то ли в Капитолии стали вживлять чипы в блюда, чтобы убивать неугодных граждан.       В нынешнюю мою поездку в Капитолий мы видимся впервые. Джихё сама заявляется в Тренировочный центр, хотя Наён точно станет говорить, что она пришла по её приглашению. На самом деле Джихё всего лишь пытается убедиться, что со мной всё хорошо. Особенно сейчас, на этих Играх.       Она заканчивает с завтраком первой и долго смотрит на меня. Чувствую её взгляд, замечаю боковым зрением. Джихё изучает. Каждый раз заново, потому что, объясняет, я вечно меняюсь. Лицо как погода: раньше было облачно с прояснениями, а теперь всё бури да туманы. Наверное, ей кажется, ещё немного и я оступлюсь — подожгу свой дом в Деревне победителей или сбегу. Потом меня найдут миротворцы, заберут в Капитолий и отрежут язык. Или казнят — при любом исходе никакого покоя. Впрочем, я не уверен, что покой это что-то реальное и достижимое в Панеме даже для капитолийцев. Посмотреть только, как леденеет голос Джихё, когда она вспоминает о Играх, и понимаешь: она больше не уверена, что в безопасности. Дистрикты угрожают Капитолию, Капитолий — дистриктам. Кто угрожает нам с Джихё доподлинно неизвестно, если мы с ней оба с какой-то стороны части капитолийской репрессивной машины.       Просто за трапезой мы знаем, что за нами наблюдают на всякий случай. Проверяют, не говорим ли мы случаем о Хеймитче. Не задаёмся ли вопросами, неположенными победителю и стилисту. Наша речь здесь, в Тренировочном центре, должна быть стерильной. Никогда не угадаешь, в какой момент нахлынут репортёры с камерами — нельзя покидать построенный образ.        — Пора замазывать синяки под глазами, Крис, — наконец говорит Джихё. — Ментор — это воплощение силы и мудрости, разве не так?       Это насмешка; она о Хеймитче. Мне стоит быть в тысячу раз аккуратнее при ответе.       — Нет времени думать о чём-то другом, я сосредоточен на Играх.       Джихё понимающе кивает. Всё это время я посматриваю на экран, висящий в ресторане напротив меня: там транслируются Игры. Минхо и Сташа спят на деревьях вместе с Феликсом из Восьмого дистрикта. Ночь для всех была непростой.       — Волнуешься по-особому? — спрашивает Джихё. Она не следит за Играми и не в курсе происходящего на арене. — Разве в прошлом году ты не говорил, что собираешься относиться к этому проще?       Ну как уж проще? Мне стоит вырвать себе сердце или скормить душу родительским свиньям, чтобы вдруг потерять всякое сочувствие к детям, садящимся на поезд в один конец. По правде говоря, победителей в Двенадцатом быть не может. Чудом выживший я, Момо или Минхо — это всё случайность, а не закономерность. Пусть в этом году у нас есть шанс победить, но в будущем Двенадцатому придётся несладко. А мне к этому ещё привыкать — пора повторять себе, что умирать — нормально. Кроме того, с позапрошлого года вся моя жизнь сошлась к тому, чтобы быть контролёром смерти, проводить ребёнка в последний путь. После гибели обоих трибутов на прошлых Играх я решил, что спасать и вести к победе мне некого, так что буду стараться сделать конец этих детей менее мучительным. Менее страшным. Хотя куда уж страшнее?       — Проще не значит равнодушно, — отвечаю я и отодвигаю пустую тарелку.       На экране теперь другие трибуты. От моих ребят они далеко, поэтому ненадолго отвлекаюсь на Джихё.       — Этот мальчик, Минхо, вы хорошо дружили раньше?       — Да, хорошо.       К Минхо и мисс Хираи приезжали телевизионщики из Капитолия и выпытывали подробности, но никто с ними говорить не хотел. Номи Олив сказала, что переживает и что я ей тоже не чужой. Она сказала: мои дети — школьные друзья Криса. Ей жаль, что так вышло. Номи Олив повторяла слова Момо. Им всем было жаль. Поначалу я думал, что меня, а потом вдруг осенило: это не я сын и не я брат.       — Этот год ещё одна проверка на прочность, — продолжает Джихё. — Будет хорошо, если тебе удастся отдохнуть после Игр.       Я не представляю жизни после Игр, потому что ничего не определено. Моя жизнь с момента гонга, прозвучавшего несколько дней назад в честь начала шоу, сравнялась с жизнью Минхо. Если он проживает день, то и я вместе с ним. Я боюсь спать или сплю плохо, если вообще получается, потому что стоит мне прикрыть глаза, я потеряю контроль. Где Минхо? Что с ним происходит? Жив ли он?       В детстве я слепо верил в бессмертие Момо и Минхо. Сегодня Момо мертва, а Минхо всё ещё восстанавливается после серьёзной раны в бедре. За сутки ему пришлось вылезать с горящего стадиона, спасаться от мутировавшего медведя и вытаскивать союзников из ловушки.       — Я не люблю планировать. Живу одним днём, — коротко даю понять, что тема опасная и глубже в неё нырять не стоит. — Игры тяжело переживать, когда на них знакомые лица.       Вовсе не питаю надежд, что Джихё меня поймёт от и до, зато она хотя бы услышит.       — Это так, — на её руках гремят украшения, когда она поправляет короткие волосы. — Моя дочка пару дней ходит расстроенная из-за того, что её подругу перевели в другую школу. Углубленное изучение физики, кажется. Она сказала: «Знаешь, мама, она ничего мне не сделала, но почему-то так плохо, как будто меня предали». Я хочу сказать, знакомые лица иногда не нарочно причиняют нам столько боли, сколько ни один незнакомец в мире не способен сотворить.       Джихё произносит прописную истину, которой никто не удивится. Но для меня она как удариться мизинцем о тумбу. Как прикусить язык во время еды, такое же ощущение, ни с чем не спутаешь. Пытаюсь держать лицо, киваю, прячу мимику за движениями.       — Она мне говорит, что теперь хочет мечтать о том, чтобы ей ни один близкий человек не причинил боли. Я подумала, Крис, это взрослое желание для маленькой девочки, — Джихё слабо улыбается, почти виновато, по-доброму, словно не хочет меня задеть, но нарочно задевает. — Я подумала, мне стоит поговорить об этом с тобой. Показалось, это будет очень подходящий разговор. Поэтому, скажи мне, о чем ты мечтал, когда тебе было десять?       Когда мне было десять, мы с Минхо уже дружили. Мы играли в ферму снова и снова, теперь в самых разных местах. Когда-то даже подобрались к корпусу миротворцев, там было чище всего — меньше угольной пыли и мусора. Мы разыгрывали сценарий, где Минхо приходит с приказом зарубить скот, а я всех спасаю. И он потом тоже спасает, но опосля, разумеется, после какой-нибудь воображаемой драки.       Он спокойно соглашался на роль злодея, раз мне катастрофически сильно надо было быть на стороне добра. Я не понимал, нравится ему моя игра или нет, и, честно сказать, не хотел об этом даже задумываться. Впервые за всё моё детство кто-то с такой лёгкостью и охотой поддерживал самые скучные занятия на свете и своим присутствием делал их живее. С ним, с тем, как активно он менял сюжеты, предлагая новые напасти, раз за разом мне становилось любопытнее не наша (к тому моменту общая) игра, а сам Минхо. Мы стали проводить вместе каждый день, и в слово «каждый» неминуемо влилась Момо.       Ферма забылась. Мы лазали по деревьям рядом со школой. Бегали наперегонки, сочиняли глупые истории, страшилки, делились небылицами, ругались на школу. Гадали, крыша чьего дома обломится после зимы первой. Когда-то даже пытались взобраться на водопроводные трубы, рамками торчащими из земли — но нас осадили миротворцы. Пришлось убегать и прятаться в россыпи деревянных кубов-домишек, пропахших варёной капустой и сыростью. В район Шлака, по-модному — спальный район, собравший в себя почти всех бедняков (читать как жителей Двенадцатого) — миротворцы попросту соваться не любили. Мы затаивались, хлюпали по лужам размытых дорог, собирали на себя пыль и, запыхавшиеся, возвращались домой.       Мы дружили. Или только-только исследовали, что значит дружба. Как с ней жить, что с ней делать, как хранить — бережно, у сердца, потому что двух таких же дурачков, как брата и сестру семьи Хираи, вряд ли где сыщешь.       Джихё хочет услышать от меня печальную историю, чтобы сравнить со своей дочкой: ага, у нас ещё не всё так плохо. Правда в том, что когда ты ребёнок, редко когда бывает до тошноты мерзко от собственных чувств. Ты помнишь хорошее или не помнишь ничего совсем. Это вовсе не значит, что с тобой не приключалось никаких бед, просто раньше не нужно было отправляться на поиски крупиц радости. Раньше ты вообще не думал, счастлив ли ты.       Ты просто был. И я такой же. Я говорил: во мне собрались все обычные и повседневные вещи.       — Я хотел, чтобы мы с Минхо и Момо были друзьями навсегда, — теперь на моём лице растягивается печальная улыбка. — Только я не думал, что для исполнения этой мечты нужно ещё загадывать, чтобы все трое из нас были живы.       — Я ждала другого ответа.       — Сразу «выжить»?       — Нет, вовсе нет, — Джихё мотает головой и выглядит так, словно говорит с ребёнком. —Здесь живут так: дети не думают о вещах, которые могут получить, раз они и так их получат. Что им могут подарить, куда отправят отдыхать — такие мысли, знаешь ли, их не особо посещают. Зато они пекутся о том, с кем общаться. С кем престижнее, с кем нет. Может, наш промах в том, что мы ни к кому не привязываемся, а если привязываемся — платим за это большую цену. Только мы отгораживаемся от любви, а вы в неё верите до последнего. Наверное, оттого мы и черствеем.       Затем Джихё аккуратно протирает рот салфеткой и немного смазывает помаду, не спешит её поправлять.       — Любить чужих людей в дальнем дистрикте в таком юном возрасте так, что разлука с ними была бы кошмаром? Крис, вот почему я спросила тебя: ты тот, кто мог бы объяснить моей дочери, как справляться с потерей и не терять себя.       — Ты думаешь, я сам этому научился? Мне бы кто рассказал.       — Какая у тебя дурацкая привычка — себя недооценивать.       Хмыкаю и краснею. Джихё всё умудряется выворачивать наизнанку и оставаться при этом в выигрыше. Это у неё мудрости хоть отбавляй — я-то тут при чём?       Мы погружаемся в тишину, но ненадолго: к нам присоединяется Наён, стилистка Минхо. Я договаривался с ней о встрече, чтобы найти подступы к спонсорам. Они нам нужны, как воздух. Дело не в пресловутой еде или даже лекарствах. Минхо без оружия. Следовательно, Сташа в опасности, как и Феликс.       Вчера цена на лук для стрельбы была неподъемной. Умником быть не надо для прогноза сегодняшних цен. Деньги копятся медленно: из-за травмы и нуля на показе Минхо не самый желаемый трибут. Его основные спонсоры — две совсем молоденькие девушки с богатыми отцами, очарованные на редкость для Двенадцатого дистрикта симпатичным лицом и историей скорбящего брата. Но эти щедрые капитолийки позже обязательно сжалятся над кем-нибудь ещё: трибуты для них всё равно что зверушки. Тогда план нашей команды пойдёт коту под хвост, и Минхо останется без защиты.       Приход Наён возвращает меня к работе. Я думаю исключительно о своём обещании вернуть Минхо домой. Словно робот, прокручиваю нашу последнюю встречу на крыше пентхауса, и меня будто кипятком ошпаривает. Я разрастаюсь, подобно тесту на дрожжах, становлюсь объектом гигантских размеров. Неповоротливым, но стойким — металл, камень, во мне всё твёрдое и прочное.       В год моих Игр, когда я готовился к выходу на арену, самым ярким вспоминанием, похожим на солнце, отражающееся в зеркале, неприятно-слепящим, было воспоминание о том, как бы я хотел испытывать что-то великое. Великое внутри себя, не для всех. Моё сокровенное, что заставляло бы ноги двигаться, руки — хватать и бросать.       — Пора, многие трибуты возвращаются к перемещению по арене, — говорит Наён, параллельно прощаясь с Джихё жестами и взглядами.       Я встаю, расправляю плечи, и мы покидаем ресторан. Весь день до поздний ночи нам придётся вертеться и болтать. Втираться в доверие, льстить, лгать, унижаться — особенно мне. Я готов, выучился по прошлому году. Сегодня я исправлю ошибку и во что бы то ни стало добуду оружие. Пообещаю то, что не смогу исполнить. Поклянусь в омерзительном; совершу далеко не один безнравственный поступок, если того попросит случай.       В прошлом году я много боялся, жался, и всё потерял. Я был неопытен, недостаточно понимал груз ответственности, взваленной на меня. Но я учился и приспосабливался, как Момо, много анализировал. У меня всегда будет выбор между спокойствием, выливающемся в наглое безразличие, и волнением, сохраняющем во мне оправданное безрассудство.       В этот день я решительно выбираю волнение.       

***

      Впервые после возвращения с Игр я встретился с Номи Олив Хираи случайным образом. Произошло это спустя полгода с момента, как поезд Победителя достиг станции Дистрикта 12. Мне следовало прийти с опущенной головой к рыбной лавке в тот же день, но чествования не кончались неделю, которую я целиком провёл в Доме правосудия на приёмах у мэра и на съёмках шоу. Одетый с иголочки, я ни разу не походил на человека, которого сжирает совесть.       Во мне читали самодовольство. Но на то была ясная причина: я должен был выглядеть так по сценарию. Какое наказание последует за самоуправство я, признаюсь, узнавать не хотел, но отнюдь не из-за собственного страха. Если меня просто вырвут из дистрикта, изувечат, зашлют развлекать богатых капитолийцев, я потеряю свою единственную ценность. Только вообразить, что никто, кроме меня, не будет знать секрет Момо и правду, столько лет прятавшуюся за оружием миротворцев и тонувшую в недрах памяти стремительно стареющего и сокращающегося населения дистрикта…       Возможно, я нашёл оправдание эгоистичному желанию жить и потому каждый раз напоминал себе в подробностях разговор, состоявшийся между мной и Момо в одну из ночей подготовки на крыше Тренировочного центра. Я говорил: это всё не зря, Момо права — она права, её дело обязано жить, развиваться; суть её борьбы, мужества, бесстрашия и отчаянной любви — как я могу это растерять?       Момо наполнила меня содержанием к жизни. Я считал, это самый ценный подарок, какой только может оставить мертвец.       Когда же мой взгляд встретился со стеклянными глазами мисс Хираи, я готов был упасть на колени за то, что считал её дочь мертвецом. За то, что посмел назвать её так, сделать такой — убитой. Хотел рвать на себе одежду, плакать, молить о прощении — знал, что не в силах исправить судьбу этой женщины.       А она сказала:       — Упадёшь, Крис, — жестом помахала, призывая отойти от открытого канализационного люка. — Ну что же ты?       Пар, летевший вверх из люка, делал силуэт мисс Хираи эфемерным. В какой-то момент мне показалось, что за неплотной кудрявой завесой сгустившегося воздуха стоит Момо — с короткими волосами, с лесной сумкой, в одном из цветастых маминых платьев. Меня напугало это видение. На минуты я искренне поверил в то, что всех подвёл, раз умер, — только вот не вспомню как. Неужели добровольно шагнул в открытый люк? Машинально это вышло или меня всё же толкнули в отместку за то, что я сделал с Момо?       «Мне не дали объясниться. Постойте! Постойте — я знаю больше, чем вам кажется! Я нужен вам, разве вы не понимаете?»       Затем мисс Хираи оттащила меня за руку, и я лупил на неё, как скот на мясника. На фоне серых невысоких домов и заволоченного плотными тучами неба, она казалась чужеземкой. Вышитые на синей ткани алые и розовые, похожие на румянец, бутоны цветов опоясывали зелёные лозы, инородные для вездесущего угля. Отравленная заводами почва и гнилой воздух бились о детскость, яркость и сказочность уже не молодой женщины, чьи черты будто замерли в возрасте, в котором печаль делается украшением, а не уродством.       Мисс Хираи спросила, всё ли со мной в порядке и как я тут оказался — на отшибе, в заводской зоне, где стояли все промышленные объекты, включая те, что обеспечивали дистрикт электричеством и водой. Действительно, мне появляться там было незачем, а вот мисс Хираи доставляла некоторым миротворцам рыбу. Из всех возможных мест мы пересеклись тут, над долбанным люком. Мы оба знали, что это значит, оба знали, что привело меня сюда.       Вместо ответа поначалу я думал заплакать, но слёзы не шли, я не стал их давить и унижаться ещё больше. Не позволил наглости кинуться обнимать мисс Хираи, хотя всё тело ныло, просилось в объятия. На секунду, хрупкую, ненадёжную секунду, мне хотелось ощутить защиту, безопасность, прощение. Я змея, пригретая на груди; змея ядовитая. Косточка, попавшаяся в рыбном филе, — вонзилась во влажную ткань горла.       Мне не хватало бравады. Смысл, которым я кичился перед собственным эго, показался пылью под расписными ботинками мамы Момо.       Она же не знала, о чём рассказала мне её дочь. Она не знала, как далеко я готов пойти ради мечты и мести — чужой, не моей. Это моя ноша, отныне мой долг — и она не знала о том, что я взвалил на свои плечи.       — Рассказала, — я свалился на колени, ухватившись за подол платья. — Момо рассказала всё про Билли Бэнкса.       Не уверен, что произошло в миг, когда я произнёс эти слова. На тот момент я, поддаваясь детской наивности, считал, что всё-таки обрёл прощение. Но сейчас, спустя время, осознаю: мисс Хираи не собиралась меня прощать. Предполагаю, она размышляла над тем, чтобы столкнуть меня в канализацию, к которой я пришёл во время прогулки, словно загипнотизированный, следовал зову трибутов, павших от моей руки. Это было бы просто — я был бы доволен, закончи она мои страдания. Лучший исход для нас обоих. Никто не увидел бы преступления. Она забрала бы груз тайны на себя и осталась с ней наедине. А я сгинул бы там, где положено — в душной канализации без шанса на спасение.       Но вместо порицания, вместо гнетущего молчания, пинков, насилия, вместо всего, что сделал бы человек, плюющий на то, кем ему быть — стервятником или лебедем, мисс Хираи, присаживаясь рядом со мной, положив руки на мои осунувшиеся плечи, с улыбкой, говорящей больше, чем её слова, произнесла:       — Теперь-то ты меня понимаешь, Крис. Понимаешь, чего мы не должны допустить, как бы тяжело и плохо нам с тобой не было.       

***

       Игры научили меня трем вещам: отчаянности, изворотливости и математике. С последней вышла самая забавная история, потому что умение быстро считать и следовать формулам навязались случайным, но обязательным образом год назад. Менторам, оказывается, нужно нехило разбираться в математических приблудах, чтобы иметь лучшее представление о помощи трибуту. Стоимость разных категорий подарков меняется от часа к часу в зависимости от окружения, рейтинга популярности трибута, зрелищности момента и порядкового дня Игр. Если умеешь в этом разбираться, сможешь спрогнозировать момент, когда помочь подопечному будет выгоднее всего.       Мы, менторы, почти что банкиры, смело говорю: продавцы. Ты начинаешь считать ещё до того, как стартуют Игры. Ранжируешь, умножаешь, делишь, рисуешь схемы на персонализированном менторском оборудовании — планшете, с которого можно свериться со стоимостью доставки подарков, посмотреть прямую трансляцию и вести переговоры со спонсорами. На время Игр ментор превращается в компьютер, в котором хранятся тонны информации. Разумеется, мы делаем заметки, не держим всё в голове: надо же помнить, кому и что ты наобещал, где наврал и недоговорил. У нас даже есть специальные папки, списки гостей спонсорского лобби, чтобы знать, к кому обращаться.       Если сойти с ума или обколоться морфлинга, чем грешат некоторые из победителей прошлых лет, работа ментором будет почти что в радость — ходи да общайся со всеми, свети и без того известным лицом, получай внимание. Ведь когда те, кто был нашим спасителем на арене, получают возможность поговорить с любимчиком, они его не отпустят. Напомаженные и разукрашенные сверху донизу мужчины и женщины станут любоваться плодами своего труда: поглядите, если бы не я, её или его бы тут сегодня не было. Они окидывают нас всех — менторов любых возрастов — оценивающими взглядами. Посмотри на себя, мальчишка, в какого кабана ты вырос! А мог бы быть мрачным, без пяти минут забытым воспоминанием о жестокости Голодных игр. Что ж, спасибо, полагаю — на такое киваю и кланяюсь, пародирую счастливую улыбку. В неё, к счастью, верят.       Мы, менторы, почти что актёры, смело говорю: артисты. Ты начинаешь действовать по сценарию ещё до того, как стартуют Игры. Хмуришься или смеёшься, таинственно молчишь или болтаешь без умолку в пёстром окружении дорогих сияющих тканей. О чём это я? Подготавливая роли для трибутов, ментору не следует забывать и о себе. Теперь некому о нас заботиться. Мы прошли своеобразную школу жизни и предоставлены сами себе. Как сказал Хеймитч по дороге в Капитолий на 71-е Голодные игры: «для того из вас, кто вдруг победит, у меня сюрприз: этот поезд станет всей вашей жизнью».       Когда ментор приезжает в Капитолий, ему наносят грим и готовят наряды. Он должен выглядеть безупречно, следовать сценарию, как у персонажей в фильмах, которые крутят на капитолийском телевидении. Марионетки. В костюмы менторов вшиты нитки — на каждый особо важный сустав, чтобы было удобнее управлять. Ничто не должно мешать нами распоряжаться.       Положение ментора — незавидная участь. За два года я чётко осознал, что не получил ничего, кроме мнимого чувства свободы. Дом, обустроенный всеми удобствами; высокие выплаты, способные покрыть расходы так, что придётся думать, куда пустить остаток денег; освобождение от работ внутри дистрикта; популярность; поездки в Капитолий. Лучшая жизнь, о которой остальные и мечтать не смеют, — часть многотонной лжи, копящейся известью внутри государственной машины. «Они счастливы», — передадут по телевидению, показывая портреты победителей. «Поприветствуем наших любимчиков», — скажут на шоу перед Голодными играми, куда позовут самых ярких менторов, проще говоря, тех, кого желает видеть достопочтенная обеспеченная средствами публика.       Сейчас, входя в Главный зал Центра Благодетелей — здания, отведённого для встреч со спонсорами, я легко нахожу знакомые по вечеринкам лица. Они пока не видят меня, это к лучшему. Оставляю общение с ними на более поздний вечер. По плану только к этому времени мы получим точные ответы по спонсорству от групп, с которыми отработают Юна и Наён — на них основной доход. Лучше бы девочкам нашей команды быть убедительными, если они имеют ко мне хоть каплю уважения. Болтать с вечно пьяными богатеями я не мастак, а ошибаться не хочется. Несоизмеримы потери. Вот бы кто научил хитростям, мечтаю я.       У менторов нет менторов — мы учимся на практике, вживую, на людях. Смерть одного ребёнка за другим. Учит конвейер, с которого не сойти, как с поезда. Я еду туда и обратно, качаюсь из стороны в сторону, подобно дереву в грозу, чьи листья бьёт дождь, а ветки срывает ветер. Я не влияю на погоду — она делает со мной всё, что ей заблагорассудится. Однако я отчего-то стоически выдерживаю и удар молнии, и ледяной дождь, и безжалостно палящее солнце. Или мне хочется думать, что выдерживаю.       — В Центр Благодетелей сегодня приехали авангардисты, — шепчет Наён, наклоняясь к моему уху. Она стоит на гигантских претенциозных каблуках, похожих на фужеры, и делается на голову выше меня. — Художники и прочая сентиментальная чушь. Поговорю с ними сама.       Киваю. С задачами Наён определились: она лучше всех отработает с кошельками творческой интеллигенции. Творчество туда, творчество сюда, насочиняет им сказок про Минхо с три короба, обставит историческими фактами и капитолийской прозой, и, может, к вечеру у нашего трибута будет куда больше сторонников.       Когда Наён отклоняется от меня и отправляется на поиски тонко настроенной элиты, я выискиваю взглядом Юну. На ней все добродушные богатые тётушки — Юна достаточно милая и напоминает всем любимую внучку. От неё среди пожилых женщин куда больше толка: послушать только, как сочувствующе она мурлыкает тётушкам про мать, ждущую сына домой, так сам расплачешься и все деньги отдашь. Юна откуда-то научена с жесткостью тупым ножом давить на чувственное сердце.       В Главном зале Юны нет. Возможно, она собирает всех в Саду на утреннюю прогулку. Самое время поговорить по душам, пока часть трибутов дремлет. Не всё же нежным тётушкам пребывать в нервном настроении, верно? К тому же поймать их не так-то просто. Во второй половине дня их клонит в сон в силу возраста, а утром они по-особому говорливы, сетуют на дистрикты и порой вспоминают восстание, о котором им ещё в детстве рассказывали мамы. Юна, будучи капитоликой, вызовет у них гораздо больше доверия, чем я.       Так, день за днём, мы распределяем наши особенности стратегическим образом. Я немало часов провёл за тем, чтобы выведать у Юны и Наён большинство их связей и контактов. С кем они росли, дружили в детстве, с кем учились, кто их воспитывал, где они проводили время. Не из дружелюбия и любопытства — мне стоит знать, какие люди охотнее доверятся им.        Удивительно, но из всей команды подготовки самой необщительной оказывается Юна. Её ответы тянутся, через раз путаются, словно она не уверена в том, можно ли этим делиться. Поначалу причиной закрытости Юны я ошибочно считал своё происхождение: в Капитолии всякая душа стремится напомнить откуда ты родом. Но за день до старта Игр, когда мы вместе посетили Сад Центра Благодетелей для знакомства с частью спонсоров, она тихо призналась мне у фонтана. Её голос глушило журчание воды, разливающейся из маленького кувшина в кувшин покрупнее: «Раньше я стажировалась моделью у одной стилистки. Когда-то она тоже работала на Играх. Её зовут Тигрис — ты точно знаешь». Я не силён в знаменитых именах истории Голодных игр, зато Момо сразу бы всё поняла. Пришлось просить подсказку, Юна ответила: «я бы предпочла оставаться её моделью, вот так вот». Больше Юну не тревожил. Чувствуя, что у неё есть право неприкосновенности, такое прошлое, какое никто из команды не должен ворошить, выдумываю для неё задания, которые дал бы, знай я её на один жалкий процент. Всё равно других замечаний, кроме сделанных с помощью личных наблюдений, мне от неё уже никак не добиться. Я вполне оправданно опускаю руки ещё в тот момент, когда до меня добираются слухи о причастности Тигрис к семье президента Сноу.       Не буду врать: после раскрытия подробностей невольных спутниц мне куда легче обходиться одному. Чувство, которое я испытываю, похоже на ожидание подножки или игру в прятки. Я сижу и жду, когда ведущий отыщет меня за школьной лестницей среди дурно пахнущих швабр и ржавых вёдер. Сердце колотится, я слышу клокот в горле, будто вот-вот выплюну его в ладони. Но ничего не происходит, словно о моём участии в прятках позабыли. Или, чего хуже, оставили напоследок, чтобы привести с собой всех проигравших. Они станут тыкать и утверждать, что я играл не по правилам, потому и победил. Не хочу.       Добровольно ли я остаюсь в западне и есть ли из неё выход? Скорее из привычки. Чувство, когда Юна и Наён оказываются рядом, напоминает мне длинные туннели; глаза привыкли к темноте, уши чётче реагируют на звуки — будь то капля воды, скатившаяся с металлической дуги, держащей свод туннеля, или хлюпанье шагов, гонимых эхом по всей арене. Связь Юны с Тигрис или поверье о лебедях и стервятниках, рассказанное для Наён в знак солидарности, «тайна за тайну», — бомба рванёт рано или поздно. Ошибки неизбежны, а мир вокруг неподконтролен. Оттого я возвращаюсь к одной и той же точке. Чем дольше я живу вопреки уготованной смерти, тем больше понимаю, что существование выходит куда хуже небытия. Однако я продолжаю раз за разом убеждать себя в обратном.       — Сесилия попросила меня пристальнее следить за тобой, раз уж мы нашли общий язык, — мужской бархатный голос, оттенённый загадочным хрипом, звучит низко, но я быстро определяю его обладателя.       Звук окутывает меня, отделяет от остального мира. Группы людей, собранные возле фуршетных столиков разных геометрических форм, кажутся совсем далёкими картинами. Белое золото и стразы мельтешат на нарядах. Это всё из-за света, из-за тяжеленных люстр, извивающихся в обманчиво нежных линиях. Лампочки топят мёд, поливают его на гостей, как на торт. Свет — это топпинг, и он топит нас под не дышащим сладким слоем вязкости.       Я занимаю с полминуты для подготовки ответа, глотая волнение.       — У неё опыта работы ментором на десяток лет побольше моего. С чего бы вдруг? — я держу руки в карманах фланелевого пиджака, больше напоминающего огрызок домашнего халата. Это помогает унять нервную тряску перед очередным словесным минным полем.       — Не делай вид, что смотришь эфирную версию шоу вместо персонализированной, — то ли претензия, то ли издёвка.       Заключаю: всё-таки свойская претензия. Хёнджин не из тех, кто будет бросаться колкостями. Ещё и на людях.       — Если ты о том разговоре между Минхо и Феликсом прошедшей ночью, то нам ещё рано делать прогнозы, — я поворачиваю голову к Хёнджину только тогда, когда он равняется со мной.       Теперь мы оба смотрим на медленно заполняющийся Главный зал. Безгласые, спонсоры, команды подготовки — утренний поток небольшой, время цеплять конкретные группы. Делаю вывод: Хёнджин с помпезными спонсорами, раскидывающими деньги налево-направо, вести переговоры вряд ли станет. Он, вероятно, как Наён: пришёл убаюкивать художников сказками о сиротке из Восьмого дистрикта.        — Разумеется, — отвечает Хёнджин. — Минхо же не выполняет свою часть уговора. Как уж надеяться на крепость союза, который ты даже не можешь контролировать?       У меня трясутся руки, а у Хёнджина грудная клетка вздымается многим чаще обычного. Мы как школьники, вызванные к доске, только к уроку не готовы.       Мои слова могут навредить, не отбери я их тщательно. Пусть у команды подготовки Восьмого дистрикта сейчас нет прямой связи с Феликсом, но доставить экстренное послание о расторжении союза они в силах. Примитивная бутылка воды дорого стоить не будет — наши ребята жаждой не мучаются, а у Феликса неплохие рейтинги, что делает цену более чем приемлемой. Хёнджин и впрямь в два счёта способен лишить Минхо человека, знающего о Играх почти столько же, сколько и Момо. Подростки, глубоко обиженные на какую-нибудь систему, не просто так становятся добровольцами. Месть или прочее ярое желание — что у Феликса на уме? — входит в рацион питания для поддержания сил и уверенности. Когда Хёнджин говорит: Феликс готовился, это то и значит — он Момо в мужском обличии.       — Минхо не пытался убить Феликса, — тут же отрицаю я. — В одиночку, с больной ногой он не смог бы вытащить ни Сташу, ни твоего друга.       — Он полагался на волю случая. Феликс мог увязнуть в грязи, запнуться, упасть, пока за ним гнался медведь, — Хёнджин вышагивает на тонком канате терпения, сопротивляясь ветреным порывам прямиком из бездны. — И что бы тогда?       Замечаю, как непривычно растрёпаны волосы Хёнджина. Прежде струящиеся винными прядями, сегодня они явно секутся на концах, и длина их кажется разной. На лице, переписанным изысканно подобранным ему макияжем, мне всё же удаётся сосредоточить внимание в наиболее правдивой вехе. Усталый взгляд, испещрённый бессонницей, выдаёт его с потрохами. Он так тревожится, так переживает за Феликса, что глаз не сводит с проклятого экрана. Можно подумать, разговор со мной — жалкая попытка отвлечься от просмотра хотя бы на несколько минут.       Да, Хёнджин, в этом-то мы и сошлись. Мы оба проживаем день от эпизода к эпизоду, надеясь, что под конец количество героев не изменится в чужую пользу. Мы умоляем фортуну пощадить и спасти тех, кто так дорог сердцу и без кого всё привычное человеку — еда, сон, работа, смех, злость, грусть, любовь — всё растеряет смыслы.       Я напоминаю, выдерживая стоическое выражение лица:       — Тогда бы ты чувствовал себя ровно так же, как я, когда Минхо с раненой ногой попался Падине и Вивьен в первый же день. Тогда бы ты разбил зеркало в ванной, как я, когда Минхо оказался под завалами стадиона. Наверное, Хёнджин, — я разворачиваюсь к нему, «капитолийскому мальчику», сдержанность которого мне понятна лучше остальных. — Тогда бы ты чувствовал себя как-то так. Ничтожно. Потому что знал бы, что на некоторые вещи ты ни за что в жизни не повлияешь, как бы не была велика вера в чудо.        Он молчит, обезоруженный моим резким ответом. Хёнджин и до моих просветлений всё знал, но боялся озвучивать. Ещё страшнее, что это произнёс я — единственный, кто находится ровно в той же ситуации, что и он сам.       Поэтому Наён предложила его для сотрудничества. Сразу, как только узнала, что мы с Минхо дружили всё детство. Это был её ход конём и наше общее везение встретиться. А удаче свойственно кончаться в самый неподходящий момент.       — Мы не враги, Хёнджин, — говорю я значительно тише, и наконец ловлю на себе взгляд. — Даже если через пару дней мы начнём ненавидеть друг друга, я не считаю тебя плохим. Я рад, что выбрал тебя в союзники, рад, что мы познакомились.       — Звучит так, будто ты уже победил и делишься мудростью, — монотонно, безжизненно, с противоречивым смирением отвечает Хёнджин.       — Нет. В том-то и дело. Любой исход здесь, на Играх, предполагает проигрыш, — я хлопаю его по плечу; пайетки его блузы колют ладонь, как бы обжигая. Не касаться. — В своё время этому меня научил мой ментор.       Мы, менторы, почти что игроки, смело говорю: трибуты. Мы повторяем слова своих наставников и бережно растим посаженное ими зерно истины, выйдя с арены много лет назад. Мы подобны губкам: впитываем знания ежесекундно, словно от этого зависит наша жизнь. Иногда мы радуемся снегу и дождю, будто дети, переживающие первую осознанную зиму и осень. Порой нас не удивишь беспощадным убийством — мы позабудем о нём, как страшный сон, сотрём из памяти и обзовём обязательством. Мы играем снова и снова, год за годом. Арена для нас не кончается, а детство, прячась за рубежами прошлого, обещает никогда не возвращаться. О, да, мы всё ещё трибуты. И мы до сих пор не в безопасности.       Хёнджин плотно смыкает губы. Вероятно, мучается воспоминаниями о Феликсе — это вынуждает его отклониться.       Глядя вслед удаляющейся вытянутой фигуре стилиста, я прикидываю, чем они могли заниматься в детстве, где гулять, во что играть. Были ли у них общие игры, как у нас с Минхо? Жили ли они рядом — на расстоянии считанных метров, что отделяют мясную и рыбную лавку? Так ли отличалась наша жизнь в Двенадцатом дистрикте от той, что у них, в Восьмом?       

***

      Вечером этого дня спонсорские ложи пусты: день-передышка. С трибутами не происходит ничего любопытного — никому не выкалывают глаза и ничьи руки-ноги не отрывают. Не срабатывает, кажется, ни один достойный чьего-нибудь интереса перфоманс. Глухо, как в бочке. Рейтинги сегодняшнего эпизода сильно просядут — это плохо для распорядителей. Спонсоры не сидят, прилипнув к экрану в своих ложах, — это хорошо для менторов. Большинство богатеев наводняет ресторан, ещё часть толпится над покерными столами в роскошном салоне. Некоторые скрываются в саду, но туда лучше не соваться без надобности: один неверный поворот — и в поле зрения попадут полуголые туловища и задранные юбки. Это в порядке вещей. Повторяю себе: всё нормально, даже если это знакомые люди.       Не время думать о том, кто, где и как добывает милость спонсоров. Моя цель гнездится за одним из игральных столов, а значит нужно присоединиться к игре. В прошлом году мне на ходу пришлось освоить покер, чтобы умело вклиниться в ряды консерваторов-традиционалистов. Иначе к ним не подступиться. Суровы правила: требуется отдельная стратегия и для того, чтобы вести партию. Нельзя юлить и умничать. Ни в коем случае не обыгрывать седеющих стариков с подтянутыми хирургическим ножом лицами — это моветон. Но в то же время не играть, как профан, показывать уверенность в действиях, проявлять харизму и не переусердствовать. «Да, мне ещё многому нужно у вас поучиться», — обязательная фраза. Будь вежлив, аккуратен, следи за словами — это бывшие военные, чиновники и другие приближенные президенту люди. Год назад я нерешительно показался им, а теперь намереваюсь завести беседу.       Заговорить со стариками-игроманами страшнее, чем может представиться. Лобби военных — это миллионы кредитов, которые могут упасть на счёт Минхо. Меня либо заприметят, либо пошлют. Шанс представится один. Память-то людям не сотрёшь, пусть они и пожилые. При лучшем исходе не исключено, что к концу завтрашнего дня мне удастся раздобыть для Минхо добротный лук со стрелами.       Вынимаю руки из карманов: подобным образом явиться к консерваторам будет сродни самоубийству. Однако пальцы заметно потряхивает — нервозность лучше припрятать. С подноса мимо проходящего безгласого официанта ловко подхватываю бокал шампанского и направляюсь к салону, обитому сверху донизу густой краснотой обоев и потолка.       Люстры давят: они висят низко, бросают под ноги гремучие тени, похожие на оленьи рога. Вот-вот свалятся какому-нибудь рослому мужчине на голову. Само напрашивается: как ни у кого не просыпается желание пригнуться и сбежать? Мне-то не привыкать, я видел места и похуже, чем игральный салон, усеянный кучей людей. По сравнению с канализацией всё хорошо, пусть и из ртов посетителей выкатываются невидимые ленты алкогольного шлейфа. Пьянеешь от одного только воздуха, забродившего сразу, как гостям вынесли напитки.       Итак, не взирая на обстановку, держу курс строго к цели, словно следующий по рельсам вагон. Почти слышу знакомый грохот стали, как от отбиваемых колёсами стыков. У поездки всегда есть конечная станция. Если, конечно, вагон не отрывается от состава на полпути.       Я врезаюсь в резко отклонившийся от соседнего стола стул — едва успеваю отшатнуться назад. Шампанское чудом не разливается, и искрящееся летним ночным небом платье остаётся целым. От синевы рябит в глазах, я моргаю, сбрасывая помутнение. Не виноват, но извиняюсь:       — Моя ошибка, — говорю, вежливо кланяясь перед женщиной.       Прежде мы никогда не общались. Я бы запомнил беспринципный взгляд серых глаз, похожих на лениво разведённый цемент, на тучи, покрывающие днём промышленную часть моего дистрикта. Глаза будто бы бесконечные: белёсые ресницы, которыми женщина не двигает, не моргает, упираются в веки — настолько длинные. Они отбрасываю явную тень на фарфоровые щёки без румян, словно женщина — побитая кукла. Чья-то семейная реликвия. Её волосы, пропитанные богатством, чернотой угля, скромно прикрывают плечи, точно ей неловко оттого, насколько откровенным декольте хвастается платье.       На ней задерживаешь взгляд, чтобы убедиться: передо мной человек? Проекция? Кто?       Не помню её имени. Не вспомню и моментов, когда встречался с ней вживую или видел в телевизионных передачах. Но одно её присутствие вторит мне, что мы уже пересекались. А где — хрен бы его разобрал. Неужели пропустил её профиль в менторских файлах спонсорского лобби?       — Сегодня старики в дурном настроении, — низкий тембр не даёт отвести от неё взгляд. — Подумайте дважды, прежде чем пробовать убедить их в том, что ваш трибут стоящее вложение.       Девушка, одетая куда более скромно, наклоняется ближе к женщине:       — Госпожа Луна, мне закончить игру за вас?       Вот оно — имя. Хватаюсь за него, как за спасательный круг: теперь хотя бы не прослыву невежей.       Отчётливо слышу скрип кожаных перчаток о лакированную поверхность Дамы пиков. Госпожа Луна беззаботно передаёт карты прислуге, поднимется со стула, уступая ей место, и тут же берёт меня за руку.       — Неужели мы видимся третий год кряду и только сейчас выиграли время на разговор? — говорит Луна в шутливой манере, наклоняясь слишком уж по-дружески.       Она совсем немного выше меня из-за каблуков, однако благодаря её уверенной поступи различие в наших размерах оказывается несоизмеримым. Силы ей тоже не занимать: утягивает меня прочь из салона, не давая и шанса заговорить с потенциальными спонсорами. План рушится, а на месте мне перестраиваться тяжело. Как бы здесь пригодился Минхо…       — Вы напугались меня, Кристофер? — её блестящие пухлые губы расплываются в улыбке, когда мы выходим в холл. — Простите. У меня правило: не упускай шанс. А я уже давно мечтала поболтать с Вами. Но вы же такой занятой. Звезда.       — Тогда ещё более странно то, что мы так и не поговорили за два года. Мы уже где-то наверняка виделись, да? — решаюсь хотя бы узнать о том, кто эта женщина. Вдруг окажется перспективнее стариков?       — Всё и не упомнить. Но у нас всегда были собственные списки дел… — Луна останавливается, смахивая с моего плеча пылинки. — Подумать только, теперь я застала вас более взрослым юношей. Вы в некотором роде возмужали.       Могу ли я предположить, что госпожа Луна следила за мной с 71-х Игр? Всего лишь гипотеза. Я ничего не теряю, принимая это на веру. Выгодно, что человек, появлявшийся со мной на одних и тех же мероприятиях для высокопоставленных лиц и победителей, проявляет инициативу в разговоре.       Это и есть везение?       — С ответственностью, возложенной на ментора, быстро взрослеешь, — отвечаю я, сохраняя в голосе иронию. Мне нельзя упрекать капитолийцев в том, что они творят с дистриктами, раз я вымаливаю у них благосклонность.       — Точно, Кристофер, — Луна почти подпрыгивает от кольнувшей мысли. — О ваших Играх я наслышана. Лучше расскажите о нынешней работе. Как продвигается?       Мы теряемся среди людей, входящих и выходящих из игрального зала. От них веет прохладой и ягодным лаком для волос. Это сейчас модно в столице. Ненастоящий запах — искусственно выведенный, режет горло. Говорить в подобной остановке не хочется; госпожа Луна понимает меня без слов и отводит ближе к Галерее. Двери в неё открываются, и оттуда выходит ментор Четвёртого дистрикта с одним из спонсоров. Судя по лицу моего коллеги, всё прошло успешно. Что ж, неудивительно, когда тренируешь профи — деньги к ним льются рекой.       Проходящий мимо спонсор кивает явно не мне, но Луне до него дела нет. Ментор Четвёртого — Финник, если память не подводит, — игнорирует нас обоих, и я осмеливаюсь предположить, что он это нарочно. Это потому, что госпожа Луна не входит в число спонсоров и тратить на неё время бессмысленно? Или оттого, что они в дурных отношениях? Не верю: Финник нравится всем.       — Будете часто хмуриться, совсем скоро появятся морщины, — отмечает Луна.       Галерея перед нами открывается, мы входим в полутёмную залу. Точно запрограммированный, я подхожу к оборудованной цифровой стойке. Управление здесь простое: мне нужно ввести мой менторский код и выбрать трибута, эпизоды с которым будет транслировать лабиринт из десятков плазменных пластин. Галерея — лучшее место, если ментору и впрямь есть чем похвастаться.       Пальцы вбивают код на сенсорной панели, и уже через пару секунд женский компьютерный голос объявляет имя трибута. Портрет Минхо высвечивается голограммой на входе в лабиринт.       Госпожа Луна хмыкает и не скрывает улыбки — её лицо искажается в человеческую плоскость, и я начинаю верить в реальность существования моей спутницы. Она игриво, по-девичьи, словно ей недавно исполнилось шестнадцать, первой входит в пёстрое соцветие кадров с Минхо. Я следую аккурат за ней, не понимая зачем и почему. Чувствую, что так надо.       — Поначалу он представился всем нам крайне неуверенным и боязливым юношей, — Луна делает остановку почти сразу — на первом же экране демонстрируют Жатву, где избирают Минхо. — В обход всех семейных историй. Как единица программы, понимаете, Крис?       Согласно киваю. Момо и впрямь выглядела более боевой и храброй.       — Мне не следует делиться с вами подробностями, но что уж тут? — она жмёт плечами. Снова будто подросток. — Мы же деловые люди и можем говорить откровенно. Нам ни к чему тратить время напрасно, если мы хотим узнать друг друга лучше.       Я отчаянно пытаюсь вспомнить её в менторских файлах. Но её нет, точно недостающего фрагмента. Материал отсутствует, я вновь соглашаюсь.       — Мы, — Луна не уточняет, кто «мы», — надеялись, вы возьмёте сыграть нужную ставку. Подберёте более убедительный сценарий, в который поверят здесь, которым загорятся. О, Крис, выбери вы его, вам не было бы нужды пытаться пробиться к нашим многоуважаемым старичкам за покером. Они бы сами пригласили вас. Они бы одобрили вас, как удавшийся продукт. Вы бы нравились в Капитолии ещё жарче.       Стук её шагов равняется биению моего сердца. Луна идёт вперёд, и я следую за ней.       — И когда я говорю «в Капитолии», я имею в виду тех, кто держит Панем у себя на ладони, Крис, — она поворачивается ко мне, заостряет внимание на кадрах с Парада трибутов. — В дистриктах есть привычка: искать великую жертву. Вы за неё цепляетесь почём зря. Однако я прощаю неопытность, ведь с нами вы совсем недолго.       Её тонкие пальцы, облитые косметической белой краской, едва держат длинные ногти, похожие на сосульки. Пальцы опускаются мне на плечо, будто готовясь уколоть.       — Но «жертвой» вы убедите лишь Дистрикт двенадцать. Оставшиеся захотят вас сожрать. А Капитолий будет ждать, когда же вашего мальчика — друга, полагаю? — разнесут на клочки, чтобы было, о чём плакаться и что вспоминать.       Луна не даёт вставить и слова, хотя я делаю вид, что готов парировать её нападку.       — Самым забавным в ситуации я нахожу то, как вы со своим трибутом, не сговариваясь, решили играть против друг друга, — острый ноготь вполне намеренно утыкается мне в шею. Он вовсе непохож на лезвие ножа, но его роль исполняет удачно. — И вы в очередной раз выходите победителем. Сухо, даже вульгарно от простоты. Ваш подопечный или, вернее сказать, соперник сам роет себе могильную яму.       Она касается телевизора, останавливая кадр на лице Минхо. Его челюсти плотно сведены, видно, как на щеках, будто ремнями, выделяются желваки. Он нервничает или озадачен. Или уверен. Или напуган. Или сбредил.       — Все считают, что он красив. Кто я, чтобы спорить и не признавать очевидного? Но много ли сделала красота для спасения жизни?       Я собака на поводке, меня выгуливают. Иду нога в ногу по лабиринту, не смотрю на эпизоды. Его взгляд, невидящий меня, молча отчитывает: слушай, разве ты не обещался меня защищать?       О, нет, знала бы госпожа Луна — сегодня я вовсе не победитель. Отруганный ребёнок — вот кто я. Осаженный подросток. Я не Хэймитч, я не Момо, которая справилась бы куда лучше меня. Завожу руки за спину. Иду как узник.       Прыжок с Рога Изобилия, разбитое стекло, ранение. Луна приглядывается, как на рынке. Но торговаться мне нечем.       — Полагаю, красота всё же спасает себя самостоятельно.       — Если удача оказывается на её стороне, — усмешка у Луны почти что ногти — такая же острая.       Блёстки на её платье одно и то же со звёздами, я следую строго за ними. Как утёнок, ковыляющий за уткой. Меня дурчат, ведут на казнь — или я лишаюсь рассудка? Так ли просто сбить меня с толку? Так ли просто усыпить бдительность? Это проверка? Кто умнее: я или она? Мы играем — она играет. Это почти что покер, я подбираю лучшую комбинацию вслепую. Возможно, у Луны припрятаны смертельные карты. Чем я отвечу и отвечу ли вообще?       Суть сомнений заключается в том, что ты никогда не узнаешь иного исхода. У тебя лишь иллюзия выбора: то, что ты принимаешь в качестве ответа, в итоге становится реальностью, а второго варианта будто не существовало. Если бы здесь был Минхо и помог мне; если бы Момо оказалась тут вместо меня. Если бы да кабы. Это страх. Если страх скомкать, как бумагу, кинуть её далеко, из окна, на школьный двор — это будет работа уборщика. Он проворчит, поднимет пыльный бумажный комок, порежется выпятившимся краем. Я уже не буду виноват. Я не просил уборщика поднимать мусор, он сам определил свою судьбу.       Ответственность. Ответственность, которой так много, что я готов в ней задохнуться. Ответственность то же самое, что канализация, что ядовитые пары, бродящие по стенкам, оседающие ближе к воде или коптящиеся над разлагающимися трупами крыс-переродков. Я не хотел быть там, но я был.       Я не хочу отвечать Луне, не хочу принимать её мнение. Не хочу соглашаться и признавать, что ошибся. Я отрицаю ошибку. Я же уже здесь — и она обратила на меня внимание тем или иным способом. Хуже всего быть проигнорированным, чем осуждённым.       — Многое вы знаете о удаче? — я выдаю возмущение. Это очень по-минховски.       — Многое вы знаете о себе? — она поворачивается, путаясь в платье, её закручивает в вихрь. — Ох!       Приходится ловить. Я удерживаю её за локти, ощущая худобу. Луна непохожа на драгоценные камни, вроде сапфиров, она более гибкая, извивающаяся, но не как змеи и ящерицы. Скорее как дерево; осина, наклонённая ветром. Её руки — ветви, вскинутые, хрупкие с виду, но достаточно прочные, чтобы переживать непогоду и свивших гнёзда птиц.       Она делает это специально — притворяется слабой, точно пытается уличить меня в чём-то. Я должен повестись, показаться джентльменом или позволить пошлость? На пошлости ведутся все. Конечно, смотря что менторы понимают под пошлостью.       Касания кожи о кожу, как у нас сейчас; шутка о внешнем виде — смелый комплимент; лизоблюдство; неуместная спесь о собственной исключительности; наивность; глупость и чрезмерная эрудированность. Что могу посчитать пошлым я? Ничего из этого. Ни в одном проявлении не вижу и доли искренности. Говорю же: всё здесь театр, мы не заканчиваем играть ни на секунду.       Пошло лишь то, как некоторые капитолийцы верят нам. Мы для них отражения желаний. Выжившие их волей. Госпожа Луна далеко не такая; она как Наён, из её племени. Принадлежит к тем, кто что-то понимает и чует за километр, если врут. Я ей не вру нигде и ни в чём, она заинтригована. Утонченность Луны в том, что ей приглядывается моя скучность и безынициативность. Я не торгаш, не втюхиваю ей товар: держите, берите, покупайте. Я слушатель мнения.       — Вы верите в вашего трибута больше, чем кто-либо другой. Это заметно, — её руки обвивают мои предплечья. Мы ближе, чем следует. — И вы достаточно милый парень, Крис.       Она поглаживает пальцами рукава пиджака, словно утешает в трудную минуту.       — Поэтому жаль, что всё так сложится. Похоронить второго друга детства — большая утрата для любого человека. Неважно, откуда он: из дистрикта или нет.       Нет, не утешение. Ловушка. За головой Луны мелькают кадры истощённого Минхо. Минхо, корчащегося от боли. Минхо под завалами. Минхо, которого лижут тени и оранжевые, как осенние листья, языки пламени. Минхо, перед чьим лицом клацает обезображенная медвежья пасть.       — В качестве благодарности за учтивость я дарю вам ещё секрет. Никто из здесь присутствующих не рискнёт спонсировать Минхо Хираи, как бы вы и ваши подруги не трудились.       Выражение лица Луны имеет право быть пошлым, но она выбирает честность. Я не вижу раскаяния или печали. Ей не жаль. Она так и думает, почти прямо говорит: поделом.       — Он скомпрометирован. Ты это допустил, — Луна вскидывает бровями, мол, сущий пустяк. — Он сам сказал на сцене во время интервью: я спел песню. Дважды бунтовщик. Несерьёзный пацифист, способный лишь красоваться и бить ножом в небо. Никто из спонсоров, способных закрыть ваши потребности, в него не поверит. Не рискнёт поддерживать несчастного бунтовщика. Иначе дистрикты решат, что Капитолий можно переубедить, пошатнуть его влияние и величие. И твой авторитет, собранный из образа вчерашнего трибута, не поможет. Всё кончилось.       Руки Луны отпускают меня, как ослабевшие верёвки. Ступай на волю, с тобой всё ясно.       — Но я же не зря говорю об удаче, — улыбается она зубастой улыбкой и кладёт в кармашек пиджака визитку.       Луна прибавляет: хорошего вечера. Цокот каблуков, её спутник, уносит Луну в недра Галереи: она обходит меня, и я слышу дверной грохот до болезненного отчётливо.              

***

      Движение возобновляется под ночь. Я наблюдаю и ни с кем не говорю, пока Наён не подходит возмущённо узнать, почему я прохлаждаюсь. Но её предлог заговорить со мной это так, для вида. Она делится со мной: по художникам пролёт. Фыркают и не желают обсуждать. Юна передаёт ей: тётушки не намерены слышать о «подозрительных» личностях. Это сигнал — и я выдаю Наён всё как на духу, стоя едва ли не посреди холла. В подробностях описываю госпожу Луну, как мы встретились, как поговорили и как разошлись. Наён почти что Момо в момент, когда я говорю. Момо так же глядела на Минхо перед тем, как хорошенько его отругать.       — Луна Люксерис спит с молодыми мальчишками-победителями, — сообщает Наён без тени шутки. — Но она не спонсор.       Во мне поселяется надежда. Не спонсор, значит, откуда ей знать, в кого станут вкладываться?       — Нет, ты не понял. Ей запрещается быть спонсором, — спешит обезнадёжить меня Наён, заметив зарождающийся в диалоге оптимизм. — Потому что она владелица медиахолдинга, в том числе телевидения Панема. Это было бы нечестно, выбирай она любимчиков среди действующих трибутов.       Тогда Луна и впрямь загипнотизировала меня. Одурачила.       — Ей нет смысла врать, Крис. Если эта замужняя сучка говорит, что Минхо не востребован спонсорами, так оно и есть. И если она говорит это тебе лично, она знает, как это исправить.       Минуту мы глазеем друг на друга, пытаясь придумать, что же делать. Мы теряем дар речи. Я впервые замечаю, как Наён мрачнеет, грустнеет, а затем — пугается. Всё насмарку. Она проиграла коллегам. Её наряды, вложения перестают иметь вес от одного моего решения. Они пёрышко. Меньше, чем пёрышко, неощутимы. Они как бьющийся луч света из облаков. Он был и есть, но он нематериален, а равно бесполезен.       — Без лука у него меньше шансов, — рассуждаю я. — Но они не равны нулю.       — И всё же шансы ниже, чем у живых и здравствующих профи, — напоминает Наён. Для неё проигрыш тут — личная профессиональная неудача. Красота не спасает.       — Но не равны нулю, — настаиваю я.       Наён качает головой. Я всё понимаю. Она сочувствует, что так выходит; ей по правде жаль. Мы смотрим этой же правде в глаза самоотверженно, без страха, принимаем её как данность.       Визитка в кармане — это предательство. Игнорировать её — ещё большее предательство? Тоже мне, трагичная верность. Я любил тебя так, что разрешил умереть — это мне говорить лесному ветру?       Суть сомнений заключается в том, что ты никогда не узнаешь иного исхода. У тебя лишь иллюзия выбора: то, что ты принимаешь в качестве ответа, в итоге становится реальностью, а второго варианта будто не существовало. Если я снова пересекусь с Луной; если я стремительно разорву с ней контакт. Если бы да кабы.       Я просто снова хочу обнимать тебя, держать на руках, учиться целоваться и завидовать тебе. С каких пор это стало так сложно?       — Крис, ты слышишь? — Наён толкает меня в плечо и беспардонно тыкает пальцем на ближайший монитор, транслирующий Игры. — Эта тварь как знала!       На экране — Синерра, трибут Второго дистрикта. Она с остальными профи бегством спаслась от пожара на стадионе. Почти сразу заботливая команда поддержки выслала ей лекарство для лечения раны, оставленной стрелой самодельного лука Минхо. На Синерре всё ещё красуется бинт, как на прокажённой. Это унизительно: в неё выстрелили палкой из другой согнутой палки. Она как побитая собака.       Она говорит:       — Мы всё тут подожжём, пока не останутся только кирпичные дома. Выкурим этих крыс, а сами переждём возле реки. Тут всё запылает — им же нравится огонь. Клин клином вышибают, а?       Либо он, либо его — если бы да кабы. Теперь всё прозрачно, несомненно. Этого чувства от меня ждали каждый раз в лесу, когда я натягивал тетиву и не стрелял в добычу. Когда боялся погубить кого-то такого же живого, как я.       От меня ждали желания убить.       Теперь я готов.