Лебеди и стервятники

      Дома у Криса были потешные, но громкие до ужаса хрюшки. Пройдёшь мимо летней ночью — а они как завопят, аж уши вянут. Перебудят полрайона. Мистеру Бану часто приходилось за них отчитываться: не убьёшь же всех разом. Кто будет кормить миротворцев и мэровскую семью? Так и смирились с трезвонящими хряками. Они же почти что сторожевые псы, поговаривала миссис Бан, вон как прохожих отпугивают!       Раздражал свинячий визг всех поголовно. Наши соседи научились обходить свинарник другой дорогой, а сами Баны придумали новый чёрный ход, вместо старого, ведущего прямо к хрюшкам. Баны, а значит и я, и Момо, начали пробираться через сарай, в котором все доски застелили тряпками — ничего не шуршит и не шумит. Петли у дверей Крис исправно смазывал маслом, и они никогда не скрипели, свиней не испугаешь.       Благодаря этому Крису часто удавалось сбегать из дома поздно вечером и валять дурака со мной в окрестностях дистрикта. Мы подслушивали пьяные разговоры шахтёров, вернувшихся со смены, искали страшные места, про которые можно сочинить небылицы. Мы сидели на Луговине, где воздух был чище, и смотрели на небо — это если повезёт с погодой и тучи нас помилуют. Тогда мир казался простым, обычным, как стакан воды с утра. Как хлеб в обед. То, что у нас есть ежедневно, что мы можем распробовать, что у нас никто не отнимет. Мы были будто бы одни. Замечательное складывалось чувство: тайно сбегаешь из дома, возишься непонятно где до полуночи, тенью шатаешься в переулках. Ты сам как уголёк, совсем неприметный в куче такого же угля. Мы изобрели уловки, чтобы сохранять традицию, чтобы не быть пойманными. Мы, конечно, звали с собой Момо.       Ладно, ладно. Про неё я должен рассказать больше. В сущности, ночные побеги предлагала она; Момо была кем-то вроде первооткрывательницы. Но мне не нравилось думать о ней как о человеке, который указывает мне что делать. Поэтому её присутствие в моих рассказах из детства — часть мало уловимая. Была, по крайней мере, пока Момо не стало.       …Возвращаясь к истории: если к летним трудностям побегов мы приспособились, то с зимними пришлось разбираться на ходу.       Проблема заключалась вовсе не в том, что шуршание ста одёжек и скрип снега скрыть невозможно. Дело было в другом. В ту ночь мы с Крисом собирались вылезти за забор, за пределы дистрикта.       За все пятнадцать лет, что я жил на свете, мы никогда не ходили в лес зимой. На то было много причин. Во-первых, следы проглядывались невооруженным глазом. Любой миротворец, напавший на след, мог выйти на наш путь и поймать с поличным. Во-вторых, из-за одежды терялась ловкость и поворотливость; бег представлялся целым испытанием. А наши ноги, на секундочку, были ещё одним оружием, помимо лука и стрел. В-третьих, в лесу зимой было опасно. Обычно мама так и говорила: просто опасно. Медведи, может, и спят, но голодные-голодные волки сбиваются в стаи и ищут пропитание. Поэтому мы всегда запасались заготовками на зиму и ждали, когда снег начнёт сходить. К концу февраля мы постепенно возвращались к охоте — таков был порядок.       За все пятнадцать лет, что я жил на свете, я особо и не пытался нарушить семейное правило. Нельзя и нельзя, ну и ладно. Зимой и в дистрикте забот было много. Кто-нибудь обязательно помрёт от болезней или с голодухи, навернётся на льду и тоже коньки отбросит — историй хоть отбавляй, ходи да исследуй. А потом, в конце осени, как-то так вышло, слово за слово, и что-то во мне ёкнуло и изменилось.       Родилась рискованная идея по-обыкновенному. В очередном разговоре по дороге домой из школы:       — Вот такое было у неё корыто, — развёл руками Крис и треснул меня школьной сумкой. Специально.       Я боднул его плечом, чтобы не наглел; Криса это не смутило, он продолжил:       — Я думаю, зачем кому-то такое корыто? Одежды столько нет у людей, чтобы там что-то стирать. Туда и воды ведь придётся очень много натаскать, — выглядел он задумчивым, будто пытался рассчитать строение таинственного корыта, увиденного в Котле. — Интересно, сколько литров вместит?       — Ты туда полезешь точно, — зевнул я.       К чему эта болтовня? Неужели в Котле ничего интереснее не происходило?       — Ладно, неважно, — недовольно фыркнул Крис. — Но я кое-что ещё увидел у торговки.       — Ну-ка, — я вылетел вперёд Криса, и ему пришлось затормозить, чтобы не врезаться в меня. — Деревянную фигурку голой женщины?       — Её бы давно скупили. Я пришёл в Котел в обед. Думаешь, кто-то бы оставил фигурку голой женщины стоять на прилавке и ждать часа, когда озабоченный пьянчуга соберёт достаточно грошей? Нет, — Крис деловито помотал головой.       На короткий миг он любил хвастать умом и наблюдательностью. Привычка выпендриваться появилась у него вместе с тем, как начали расти усы. Так сказала Момо. У меня они тоже к тому моменту начали расти, но я хотя бы не кичился своеобразием подростковой вони в виде дурацкого характера.        — Опять ты глаза закатил! — пожаловался Крис.       Ну, возможно, и во мне зародилась долька высокомерия. Сейчас-то я могу это признать, но тогда, в пятнадцать? Держите свои суждения обо мне при себе!       — Ты мне скажешь, что ещё видел, нет?       — Звериную фигурку, — тихо выдал Крис. Я даже вначале не расслышал. — Помнишь? У меня в детстве были такие.       — Лошадь была крутая, — поддержал я. — Пока мы ей не отломали заднюю ногу. А что за фигурка? Новая? Их много лет не продавали.       — Новая, — кивнул он.       В глазах у Криса блеснула мысль, он заулыбался своими ямочками на щеках. Затем взял и вытащил из сумки деревянную фигурку волка.       — Ты посмотри, а? Её почти что по дешёвке отдали!       Он всучил её мне, ожидая, когда волна восхищения охватит и меня. Однако я растерянно глядел на плохо выточенный кусок дерева, нелепо обглоданный возле морды — или того, что мордой осмелился назвать автор. Хвост кишел будущими занозами: волку задумывали пушистый кончик. В жизни волчий хвост не настолько длинный и объёмный. Да и уши не такие высокие!       — Ты чего? — Крис посерьёзнел, нахмурился. Всё, нет больше ямочек.       — Ну, — говорить так, чтобы не обидеть, я не особо умел. — Хреновый какой-то волк.       — Сам ты хреновый. Вживую что ли видел их?       — Видел.       — И не рассказал?! Когда?       — Да летом этим, — отмахнулся я.       Честно говоря, вышла встреча случайно. Мы с Момо соревновались, кто больше дичи к обеду принесёт. Я залез на дерево неподалёку от поляны, и давай птиц стрелять. Кролик тоже попался, только уже не мне. Тогда я и увидел волка. После росомахи и медведя он уже не казался таким страшным и свирепым. Я зачарованно наблюдал за ним: это был волк-одиночка. Как только кролик попал ему в зубы, он тут же принялся раздирать его на куски. Волк ел быстро, словно набегу, забивал пасть мясом, кровь сочилась между клыков, а шерсть на груди впитала багрово-коричневатый оттенок.       — Я не говорил, потому что после медведя все бы волновались. С волком не было никакого нападения, я наблюдал издалека. Знаю теперь, как он выглядит. И выглядит не так, как тут, — я покрутил перед лицом фигурку, словно оценивая её. — А здесь — собака. Причём дворовая, как те, которые возле базы миротворцев крутятся.       Уже предупреждал: говорить необидно я не умею. И не надо меня за это винить! По-моему, честно признаться намного лучше, чем вешать лапшу на уши.       Но лицо у Криса дрогнуло, будто надломили красивую раритетную тарелку. Скол не мешал пользоваться посудой, но всякой привлекательности её лишил. Битой посуды у нас дома было пруд пруди. В череде лет много что падало, ломалось, билось, врезалось и выскальзывало. Одна широкая мамина тарелка, внутри которой вился огненный цветок и разрастался шипастыми плющами по каёмке, хранилась особенно бережно. Это от бабушки с дедушкой, подарок. И вот тогда-то я представил, что этот подарок раз — и треснул по краешку. Скол похож был на укус: кто-то мелкий взял и впился зубами в лепёшку, а потом как дёрнул и оторвал кусочек.       Я замешкался, нервно стал царапать уродливую фигурку короткими ногтями. Крис-то этим собирательством занимался не из простого интереса. Он же не мы. Ну, в смысле, не Хираи. Мы-то потомки кочевников, и к земле не привязаны. Меня и Момо так воспитали, а Крис — другой. Он с детства знал, что ему с территории дистрикта Двенадцать хода нет. На этой земле он родился, на этой и умрёт. Мы говорили вскользь о том, как он свыкался с мыслью несвободы. Мол, его родители толком и не задумывались о жизни за границей дистрикта: меньше знаешь, крепче спишь. А Крис, сколько я его помню, вышагивал извне, то есть не буквально, вроде нас, а так, разве что про себя, в голове. Многое ему не суждено было увидеть. Оставались дымящиеся трубы, как хрупкие хлебные палочки. Серые бетонные строения, полуразваленные гнилые доски домов, исписанные и изломанные парты в школах. Морозильники в мясной лавке, вязкая грязь под копытами свиней, перья куриц, щекочущие нос, все кошки чёрные от угольной пыли. Недовольные лица, запах спирта и бензина, запах гари. Чувство, как лёгкие сжимаются в ветхую мочалку. И квадраты, сплошные квадраты кварталов из наспех собранных домов. Крису предназначались все углы, ровно четыре, с позволения все шесть. Два квадрата соберут прямоугольник. Затем шестиугольник. И снова — квадрат.       Меня квадраты бесили. Озёра не имели углов, реки тоже. Луга баловали плавной ребристостью: спуск-спуск, затем подъём-подъём. Низины, вершины, всё гладкое, овальное, круглое, как солнышко. Облака были обтекаемые, даже горы, тянущиеся к беспардонно плоскому небу, напоминали наконечники стрел, кучи неровных, хаотичных склонов и отвесных скал. Должно быть, в конструкции квадратов тяжело было различить даже их острые тени, опускающиеся на дистрикт по вечерам. Угол впивался в угол очередного квадрата.       Фигурки животных с Котла были способом впервые увидеть нечто за гранями. Например, лошадь — у нас их не водилось. Крис всё мечтал, делился со мной: вот бы ещё кого привезли, у нас была бы самая крутая ферма! Я кивал и думал: он даже лису не встречал. И тетерева, и кролика, если прямо живьём.       И волка он тоже не видел, конечно. Они в наших лесах по большому счёту всего лишь гости.       — Ну подумаешь, — я толкнул Криса в плечо в попытке взбодрить. — Может я и не прав даже. Я ж не лицом к морде, а так.       — Да нет, ты-то уж по части правдивости в лесной жизни головой ручаешься, — вздохнул Крис, забрал фигурку, натянуто улыбнулся: — Зато теперь знаю, что это собака.       Крис опустил взгляд на недоволка и, как я, поковырял ему шею, точно проверял на подлинность. Между нами повисла неловкость. Противная такая, липкая. В неё мы вляпывались из-за меня. Я что-нибудь скажу, пристыжу случайно или опровергну, а Крис стоит и не знает, куда деться. Он же старше, они с Момо почти что одногодки, он должен быть умнее, опытнее, увереннее. Если б не мама, я бы о его чувствах вообще не задумывался.       Ну да, иногда дурак, знаю. Зато с возрастом я смог приноровиться и вытягивать нас из передряги. Раньше просто смотрел на него, и откуда-то появлялось жгучее желание его обнять или как-то дотронуться. Но это всегда было. Я всегда Криса трогал. Тыкал там, руки заламывал, мы дрались в шутку.       Только в тот день, стоя перед ним, я густо покраснел.       — Давай волков покажу тогда, — предложил я. — Настоящих. Где-то в начале декабря, думаю. Я поищу следы, чтобы наверняка знать, придут они или нет.       — В декабре? — нахмурился Крис. — Мы же… вы никогда зимой не ходите в лес.       — Ой, ну! Эти твои «вы» — это пускай Момо с мамой. А мы с тобой другое дело. По-твоему, я недостаточно спец, чтобы справиться в лесу зимой? Ага, щас, — тогда я вполне осознанно закатил глаза, обиженный наглым неверием в меня. — Сказал, что покажу тебе волков, значит, покажу. Понял, Крис?       

***

      Времени подготовить план было достаточно. В продумывании ходов наперёд я не мастак, но что-то да смыслю. Особенно живо фантазия работает, если представить, что я уже один на один с зимним лесом.       Я составил для Криса список того, что он должен взять с собой. На нём была вся еда — решил брать её про запас и не опираться на дичь, которую можно подстрелить по пути. Место кострища оставит след, да и столб дыма поднимется явный в повсеместной белизне. Мы костров не разводили для сохранности. Это правило я нарушать не стал.       Себе я положил фляжки с водой, плотную ткань, похожую на мешок — пригодится для обогрева, на всякий случай. В рюкзаке они занимали больше всего места. Ещё немного осталось для верёвки, и в вечер перед выходом я едва запихнул внутрь миниатюрный топорик. Большего и не требовалось: дорога туда и обратно больше двенадцати часов не займёт при учёте сугробов. Приблизимся к горам, затаимся на деревьях, встретим волков и вернёмся. Всего-то.       За пару дней до вылазки я утешал себя мнимой простотой. Потом представил, как мама сносит мне голову. Для неё аргумент с моей непереносимостью плохого настроения у Криса со стопроцентной точностью будет пустяком. Нагоняй придётся пережить по-любому, но Криса перед его родителями она наверняка прикроет. Мама у меня всегда была доброй.       И здорово храпела — это помогло, когда я резво ретировался со второго этажа на первый, ловко огибая скрипящие доски. Спустился вниз по лестнице, достал из-под прилавка запрятанный рюкзак и тепло оделся. Судя по поведению птиц, днём собирался снегопад. Это тоже часть плана: наши следы заметёт, словно нас в лесу и не было. Главное, чтобы не началась метель, а с идущим снегом мы как-то да справимся. Кроме того, вряд ли наши изнеженные ленивые миротворцы вздумают скрупулёзно прочёсывать дистрикт в дрянную погоду. Пока они будут отсиживаться в барах, мы с Крисом вернёмся домой. Готово.       Воплощать план оказалось труднее, чем его придумывать, — это я осознал в момент, когда вытаскивал собственное туловище из узенького окна кладовой. Зато приземление вышло как у кошек, прямо на ноги. Я закрыл окно снаружи, чтоб не надувало, и покрался к соседнему дому, к мясной лавке. Хорошо помня путь, мне нетрудно было пробираться в предрассветных сумерках. Время суток выбрано было не зря: к моменту, когда мы доберёмся до гор, волки проснутся и отправятся на охоту. Всё гениальное просто.       Тем не менее, Крису пришлось попотеть, сбегая из дома. На первом этаже мясной лавки скрипели половицы почти у двери, и незамеченным пройти было сложно. К тому же у его отца, по сравнению с моими домашними, наблюдался чуткий сон. Поначалу я даже не совсем верил, что Крису удастся выбраться. Но как только снег захрустел в темноте с интервалом равным походке Криса, я оживился. В темноте мы особо друг друга не видели и старались много не шуметь. В отличие от Шлака в районе торговцев было заметно тише по ночам. И хоть издали доносились глухие хлопки и протяжное гудение заводов, различить ходьбу в приглушённых звуках мог любой придурок.       Я помахал Крису очертанием хвойной ветки, которую достал неделю назад, и он живо подскочил ко мне. Рюкзак у него не тяжёлый, как и задумывалось. Надеюсь, он хотя бы набрал достаточно еды.       Снег под нами стонал рвущимися пружинками, мы проваливались в него неглубоко, всего-то по щиколотку. Снежный покров у нас существовал постольку поскольку, в сугробах мы не тонули. Крис шёл впереди, я — строго за ним, размашисто заметая следы. На утро чёткие провалы ботинок, подтёртые веткой, станут снежной кашицей. Всем будет всё равно. Кроме Момо. Она обязательно смекнёт, думал я, куда мы запропастились. По возвращению нас будет ждать мощная взбучка и от неё.       Но тогда, пролезая под забором, мы особо об этом не беспокоились. Розовое зарево вспыхнуло на горизонте и раскинуло рассветные ленты вдоль неба. Солнце обещало подняться нескоро; лес нависал над нами угрожающими пиками голых деревьев. Мы бы испугались, если бы не знали его вдоль и поперёк. Мы бы испугались, если бы не знали, что под корнями ивы, неподалёку отсюда, припрятаны два лука, которые мы возьмём с собой. Мы бы испугались, если бы не знали, как себя защитить.       Мы были подростками — пугаться времени не оставалось, когда хочешь сохранить лицо. Для стойкости мы молчали, пробираясь под забором. Напряжение в нём ближе к утру сняли, чтобы не тратить электроэнергию зазря. Тишина, прерываемая треском веток, объединяла нас в один живой организм. Всё казалось незнакомым, почти что чужим, покрытым обжигающим полотном холода. Знакомая ива, хранительница вещей, чудилась разбросанными прядями волос. Морозные корни словно и не хотели возвращать оружие владельцам. Но мы переложили фонари, бинты и спирт из походной сумки Крису в рюкзак, взяли колчаны, луки и, переглянувшись, двинулись дальше.       Вспоминая об этой истории, я думаю не о том, как безрассудно и глупо было мальчишкам соваться в лес зимой, никого не предупредив, но о том, как же мне доверился Крис. Оскорбительно было бы его подвести — вера в меня, неосторожная, не ясного для меня рода, никогда не озвучивалась, но всегда чувствовалась. Она была на уровне ощущений, я потому и твержу: мы иногда делались одним целым.       Один я бы никуда не пошёл. Сдались мне эти горы и волки тогда, в тот декабрь? Пересидел бы дома, подождал, когда снег сойдёт до приличных состояний. Проще говоря, мне бы духу не хватило. А Крис без меня ни шагу за забор не сделал бы.       Но вот мы оказались вместе и шли нога в ногу. Хрум-хрум-хрум. Солнце блестело в каждой снежинке. Хрум-хрум. Чем ближе делались горы, тем сильнее кололо в носу: мы забирались вверх, опираясь на корни деревьев, торчащих с пологих склонов, вслушивались в дыхание, не тратили силы на слова, обменивались взглядами, кивками, подавали руки, хватали, подтягивали. Я называл это идиллией. Мне нравилось, как мы подходили друг другу. От одной идеи о нашей командности в груди разливалось тёплое молоко. Мне нравилось, что другим было понятно, как мы с Крисом связаны, что мы неразделимы. Лучшие друзья, сказали бы знакомые наших родителей. Я полагал, словом «друзья» моё отношение описать было бы не совсем правильно. Однако во избежание самых неприятных исходов я не осмеливался говорить вслух.       Если Крис шёл рядом со мной, остальное не имело значения. Знал ли он о мшистой подстилке у меня в черепушке, как там всё устроено, ориентировался ли по моим выражениям лица, которыми я с ним без стеснения делился? Да не разберёшь. От неведения хуже не становилось. Наоборот, расползалось спокойствие. Оно было как песок, нагретый солнцем, похожий на дорогостоящие ткани, как нежная кожа, натянутая на внутренней стороне предплечий. Ничто неизменно. Крис рядом со мной, а я рядом с ним — этого понимания нам с головой хватало.       Я не выпускал его из виду, иногда подсказывал, куда идти. Но Крис и сам неплохо разбирался на местности. Перед тем, как обогнуть замёрзшее озеро, мы совсем недолго посидели на берегу и перекусили вяленого мяса: у нас ужасно громко урчали животы. Солнце тогда уже вышагивало сиянием на ледяном покрове, утро набиралось сил. Картина складывалась прелестная. Я бы ещё посидел в окружении заснеженной хвои и знакомых очертаний озера.        — Вот бы побродить там, — я кивнул в сторону большого зеркала из льда, жуя свою порцию перекуса. — Никогда не видел это озеро таким.       — Слой ещё тонкий, — предостерёг Крис. — Провалишься.       — Ну а ты что, не достанешь что ли?       Крис хмыкнул, натянул шарф на покрасневший нос. Из-под него, как от паровоза, повалил пар.       — Жесть, — почти натурально обиделся я и агрессивно сунул в рот полоску вяленого мяса. Чуть не подавился даже.       — Аккуратнее. Ешь медленно, — Крис похлопал меня по бедру, совсем не больно, затем поднялся с бревна, которое мы обозначили трапезной, натянул перчатки и взял лук. — Мне тебя из-подо льда ещё вытаскивать.       Прошло не менее часа, прежде чем мы добрались до точки, где я в последний раз встречал волка. По рассказам мамы, волки ошивались неподалёку от гор, как и койоты. Но если койоты в любое время года редкостью не были, то с волками приходилось туго. Мы стали искать следы: звериные тропки были вполне очевидны, снег не шёл уже пару дней. Всё это время дул северный ветер, никаких осадков не было, значит, животные у нас почти как на ладони. С человечьими-то дорогами не спутаешь. Тут никого, кроме нас, не было и быть не может.       Поиски тянулись, а от молчания мне становилось скучно. Мы прошлись вдоль подножия на пару-тройку километров и обратно, прислушиваясь к разношёрстным звукам, треску деревьев, но ни рёвов, ни воя так и не услышали. Подозрительное безмолвие леса.       Злость во мне приняла новую форму. Я сжал зубы, раздосадовано огляделся: неужто я тянул сюда Криса зря?        — Ты устал? Давай вернёмся, Минхо, — предложил он, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Мы не могли спрогнозировать наверняка, увидим их или нет.       — Зачем тогда сюда тащились? — взбесился я. Надо срочно было что-то выдумать!       С одной стороны лес, с другой — горы. Момо хоть и околачивалась здесь раньше, но наверх не лезла. Может, там и скрыто всё самое интересное? Волки нередко живут в горных районах. Что если пойти к ним напрямик?       Идея показалась здравой. Ухватив Криса за руку, я потянул его в сторону пологого спуска. Камни будто бы нарочно выступали вперёд, формируя понятный подъём. Вот же она — точная дорога!       — Ты куда? Минхо, погоди, — Крис дёрнул нас назад, вцепившись в мою руку так, словно через пару секунд нас оторвёт друг от друга. — Это небезопасно! Мы никогда в горах не были.       Поздно думать о безопасности, когда в декабре находишься за забором дистрикта. Везде, куда не пойди, поджидала угроза. На стаю волков тоже не особо-то надёжно с дерева глядеть. У меня-то план на костылях стоял. Сомневаюсь, что Крис до этого не додумался.       — Ну и что? А теперь будем, пошли, — мы играли в перетягивание воображаемого каната.       — Да не сдались мне эти волки, если ты будешь так рисковать, — он бросил лук в снег, обхватил моё запястье двумя руками, не оставляя и шанса сдвинуться с места. — Пошли домой.       — Не пошли! — возразил я.       У меня были принципы: если я что-то обещал, то исполнял. Особенно, когда дело касалось Криса. Он в душе ведь как мы был, как кочевники, я его так и представлял — не думалось мне о дистриктах, кто где сидит и чем правит. Наша рыбная лавка вообще существовала как условность: место, куда мне какое-то время приходится возвращаться из раза в раз. И ещё потому, что мама так привыкла, и Крис в соседнем доме. Но он к своему дому ужас как прикипел — мёдом что ли там намазано? Что сложного сделать выбор в пользу его интересов? Ему же всегда нравились разные животные, а в лесу их по пальцам не пересчитать.       Время от времени я воображал, сколько всего нас бы ждало за горами, вдали от всех. Крис бы собрал самую большую ферму на свете. Не зря жил! Чего упрямился, раз я помочь хотел?       — Ничего не случится, давай за мной!       — Минхо! — рассержено рявкнул Крис.       Его голос пронёсся эхом по подножию; с ближайших деревьев рванули ввысь птицы. Мы тут же притихли, как дети, случайно сломавшие родительскую посуду.       Я инстинктивно подошёл ближе; тело велело закрыть Криса собой. Он отпустил меня, и я зарядил лук стрелой, готовый атаковать при любых условиях. Крис неспешно вооружился, встал спиной к моей спине. На громкий голос могли сбежаться звери, надо было обороняться.       Ожидание вылилось в несколько минут. Глубокий вдох; выкатился выдох. Наполнился — вдох, и выскользнул выдох. Снова говорил только лес, словно наше присутствие давно забыто. Кряхтели деревья; вдалеке вскликнула птичка. С гор покатились волны ветра. Временное затишье — и протяжный, неуверенный стон.       — Хнычешь? — я задрал шапку на ухе, поворачиваясь к Крису через плечо.       — Что? Нет, — брови его были сведены к переносице, изображая диковинную сосредоточенность.       Неужели показалось? Ветер в последний час усилился, серебрение снежного одеяла потускнело, и небо стремительно заштопывали пресными серыми тучами. Нельзя было отрицать, что я спутал звуки.       — Ты про скулёж? — вдруг спросил Крис. — Вот оттуда.       Он указал рукой по направлению к небольшому ущелью. Снег захрустел под его нерешительными шагами; убирать лук Крис не стал, но любопытство взяло вверх. Интерес ко всему инородному — отличительная черта кочевников. Крис недалеко от нас ушёл. Может и не по праву рождения, но по духу он наш, уверял семью я.       Несмотря на убеждённость в крисовском опыте и принадлежности к нам, я всё-таки часто его действия осуждал. Как и тогда: вернее было бы взобраться наверх и заглянуть в ущелье, чем лезть туда сразу. Но Крис так не считал. Из-за здешних более высоких сугробов моей скорости не хватало, чтобы опередить Криса и прикрыть с высоты, поэтому я поторопился за ним, проклиная его самовольность.       За поворотом нас точно ждало животное. По хрипам я мог лишь прикинуть, кому именно суждено было нас встретить. В любом случае это был бы хищник. Машинально я натянул тетиву и замолк, точно охотился здесь и сейчас. Крис больше походил на прогуливающегося старика — его походка казалась хромой, неосторожной, чересчур медленной.       Робко показавшись из-за скалы, Крис ахнул — я тут же подскочил к нему. Перед нами, в метрах двух-трёх, лежал волчонок, под которым растекалось бесформенное красное пятно. Насыщенный вишнёвый цвет и запах зверя на долю секунды заставили растеряться и меня. Несчастный детёныш лежал в неестественной позе, пытаясь сжаться в комок, но кость, торчащая из задней лапы, обрамлённая прилипшей шерстью и покрытая инеем, не давала ему сдвинуться с места. Волчонок не двигался; грудная клетка его вздымалась с особым трудом, словно все силы он бросал на то, чтобы дышать. Его язык то и дело вываливался из пасти, а глаза испуганно метались по сторонам. Вой стал для детёныша настоящей роскошью: вороном над ним кружила мертвецкая тишина.       Судя по всему, он свалился в ущелье из-за неудачного прыжка. Высота тут небольшая, я сразу же всё осмотрел, прикинул: несчастный отделался переломом. Открытым, конечно, но могли произойти вещи и страшнее.       — Вот дерьмо, — выругался я, не убирая оружие. — Ему недолго осталось.       — Кошмар, — Крис присел на корточки, скинул рюкзак и застыл, прикрыв рот рукой.       Поначалу было неясно, что заставило Криса замереть, как будто он и сам напуганный зверь. Вряд ли сына мясника могла шокировать картина «животные и их косточки в дикой природе». Он и погрубее фарш лицезрел на разделочном столе. И видел, как мы дичь свежуем. Мне пришлось гадать, какая змеюка его укусила до момента, пока Крис не вытащил полоску мяса из сумки.       — Эй, ты его кормить собрался?       Я бы кинулся его останавливать сию же секунду, но нюансов в тот день было больше обычного. Важное правило выживания: сводить прицел с хищника крайне глупо. Волчонка могла выследить его мама или целая стая. С другого конца ущелья, где начинался очередной подъём в гору, в любое мгновение ожидалось нашествие хищников. Оставаться безоружным — смерти подобно.       — Крис? — позвал я, но он продолжал рыться у себя, пока не достал бинты, взятые из дорожной сумки моей семьи. — Да он нежилец с открытым переломом. Его кабаны или лисы сожрут.       — Тихо ты, — из колчана Момо, теперь висящем у Криса на спине, он позаимствовал пару стрел.       От бойкости и наглости я опешил и сам. Криками тут не поможешь, это же Крис, — зря я его вообще в гору тянул. Надо было поговорить, объясниться, как сейчас:       — Не нарушай природный порядок. Суждено помереть — помрёт.       — Он ещё живой, — пробурчал Крис. — Хватит искать в каждом врага.       Не слушая настойчивых рекомендаций, Крис бесстрашно подполз к неподвижному волчонку. Его уже изрядно припорошило снегом, и чем дольше мы с Крисом препирались, тем быстрее он начинал имитировать очередной сугроб.       Когда Крис подобрался совсем близко, на расстояние вытянутой руки, волчонок заскулил громче, тратя на подобие вопля последние силы. Испугался, маму зовёт, подумал я, а если в этот раз она услышит, нам конец. Крис моих мыслей не разделял: он позволил животному обнюхать пальцы через перчатку, вероятно, чтобы не оставлять человеческого запаха. Затем положил полоску мяса возле пасти зверёнка, погладил его между ушек и пересел к задним лапам.       Как бы я не трудился над тем, чтобы убедить Момо в обратном, она всё твердила: Крис от нас отличается. Он не хуже, не лучше; не такой, как жители дистрикта, но и не один в один мы. Я пропускал мимо ушей, не понимал, о чём она толкует, не хотел признавать её правоту. А в тот момент, беззвучно прикрывая Криса, до меня дошло.       В Крисе не держалось ни грамма кровожадности, как бы странно для мальчишки из семьи мясника это не звучало. Он выдумал мир, в котором всё доброе, в котором дистрикту Двенадцать места нет. Где не ходят миротворцы, а телевидение не воспитывает в гражданах дистрикта терпение и послушание. Крис перекочевал куда-то за грань ради собственного спокойствия, а я встретил его на той стороне — в лесу. Без устоев, без охранников в белом с кучей дубинок, без позорных столбов и ежегодной Жатвы. Встретил и заставил вернуть то, от чего он бежал, — напрасные и жалкие смерти.       — Сейчас-то у Минхо вряд ли язык повернётся ставить на тебе крест, — через время Крис нежно потрепал волчонка между ушек, поворачиваясь ко мне, чтобы продемонстрировать конструкцию из бинтов и стрел, закрепивших сломанную кость. — Ещё поборемся, дружище.       Ох, это ненадёжно и ненадолго. Пускай мальцу повезло сейчас, в будущем он останется хромым волком. У него не выйдет охотиться, а самки станут избегать его, внимания даже не обратят — это, к тому же, в исключительном случае, где волчонок вообще выживает. Да и помимо перелома он потерял достаточно крови. Или вот ещё что: кто сказал, что его через несколько часов не прикончит инфекция?       — Что бы ты там сейчас не думал, я с тобой не соглашусь, — заявил Крис прежде, чем я успел ответить. — У нас была возможность помочь, мы помогли. А дальше… что-то да будет.       Крис смотрел мне прямо в глаза, то ли умоляя заткнуться и не умничать, то ли прося сказать хоть что-то. Не вдумывался, что ему от меня надо. Тогда я был занят другим, более выкрученным и стыдливым раздумьем. Мне впервые пришло осознание: хочу поцеловать Криса.       Шарф скрыл красноту щёк: я почувствовал, как кровь прилила к ним, и как загудели губы. Я живо отвернулся в сторону, чтобы не смущать Криса пристальным взглядом, и наконец опустил лук. Это он меня обезоружил. Я и не разобрал как.       — Спасибо, — он поднялся на ноги. Снежинки закружили вокруг него, как будто приняли за неоспоримую часть леса, часть свободы, принадлежавшей этой земле. — Что дал ему помочь, даже если посчитал мой поступок тупостью.       — Иди сюда уже, — моё бурчание было призвано заместить смущение, а вышло всё равно нелепо.       Крис улыбнулся — точно с ямочками! — и вернулся ко мне, подхватив на ходу рюкзак. Он стряхнул с моей шапки и плеч налетевший снег и предложил вернуться домой. Волка мы увидели. Маленького и больного только, но Крис не особо привередливый. Мой долг был исполнен.       — Идти надо быстрее, да? Что-то не нравятся мне эти тучи, — он ткнул пальцем в небо, в беспорядочный хоровод снежинок, постепенно превращавшихся в заточенные ледяные осколки.       Поток ветра ударил в спину сильнее, как пинок, снег обзавёлся завидной густотой. Я и не заметил, как с каждым часом погода разыгрывала новую карту. Теперь бы мы ни за что не услышали хрипение волчонка — в ущелье ныли потоки воздуха, гоняемые туда-сюда. Холод разыграл по телу дрожь; наваждение как рукой сняло.       Я ещё раз взглянул на зверёныша, предпринявшего попытку подняться, и со страхом, присущим умирающим животным, осознал: мы не успеем вернуться в дистрикт до сильной метели. Я увлёкся поисками волков, перестал следить за временем и загнал нас в ловушку. Нет, разумеется, путь отступления был, но выдержим ли мы его? Придётся пробираться в метель по заметённым следам. Дышать станет тяжело, мы быстро устанем, а укрыться негде. Тем более, я не знал точного прогноза погоды.       Одно было ясно: растерянность выдавать нельзя. Это только больше напугало бы и Криса, и меня самого.       — Пополз, — отвлёк меня Крис.       Волчонок и правда проделал небольшой путь от алого пятна на снегу. Кое-как я расслышал тявканье, а потом последовал вой. Взрослый волчий.       — Ну, хотя бы для него это не так плохо, как для нас, — прокомментировал Крис и с надеждой глянул на меня.       А что я мог сказать? «Это ты очень верно подметил»? Да ну, Крис и без меня всё понял. Он и близко не дурак, всё налету схватывал.       — Надо двигаться, — выдал я, стараясь нащупать руку Криса.       Он решительнее схватил меня за запястье:       — Ага. Куда? Есть идеи? — и это был далеко не сарказм.       Крис догадался до всего: что нам угрожает и метель, и подступающая стая, и моё окоченение от замешательства. Я в толк не мог взять, почему он с ужасающим спокойствием доверяется мне даже теперь? Мне не хватает советов Момо или мамы, а у Криса есть один я, и он в меня верит, будто я смогу выкрутиться откуда угодно.       — Минхо, — позвал он. — Давай думать. Где бы сейчас спрятались животные?       В норах, в своих убежищах. Это очевидно — нам тоже следовало отыскать безопасное место. Но здесь не было ни старых домов, ни каркасов древних построек. Ямок, полых мест в деревьях, будто для гигантских птиц.       Я приподнялся на носочки и огляделся. Мы в ущелье. Две стены и нет крыши. Теоретически, такое вполне возможно: в горах мы сможем отыскать пещеру и остаться там до конца непогоды. У этой идеи скопилась куча минусов. Например, призрачность пещеры — совсем не факт, что она найдётся. Или: наверху будет мало кислорода. Или: мы сорвёмся при подъёме или спуске. Это чудовищный риск с одной стороны. А с другой — разве мы не рискнули ещё на рассвете?       — Можем пойти выше и искать пещеру, — предложил я. — Но это решение то же самое, что ткнуть пальцем в небо.       Неосознанно сжал руку Криса в своей, словно пытался убедить его пойти со мной через прикосновение. Совсем недавно от этой задумки он в восторге не был, но условия лишили его выбора. Ещё раз оценив ситуацию, посмотрев на стремительно темнеющее небо и лес, мелькающий в снегопаде, как помехи на старом телевизоре, он кивнул.       — Мы и без Голодных игр справляемся с собственным умерщвлением, — отшутился Крис, и я почувствовал, как его длинные пальцы берут в тиски мои. — Твоя взяла, идём наверх.       Тело на мгновение расслабилось, накрытое облегчением. Крис согласился идти со мной, мы не потеряем друг друга, он будет в безопасности. Наконец, разум прояснился, паника спала. Цель у меня каждый раз одна и та же: вернуть Криса домой целым и невредимым. Где бы мы не бродили и что бы не делали, к вечеру миссис Бан должна быть уверена, что с сыном всё в порядке.       Или не только она. Ещё мистер Бан. Школьная учительница подойдёт? Кто там ещё о Крисе беспокоится? В списке озабоченных состоянием Криса я обязательно найду себя. Порой кажется, это мне больше всех надо быть уверенным, что Крис жив и здоров.       Помню, однажды он не пришёл в школу, когда мы только-только начали гулять вместе: в ферму эту его играть, фигурки по пыли угольной катать и мыть их на водоразборной колонке. Мне никто не говорил, где он, что случилось, а в школе пустили слух, что у нас какой-то мальчик свалился в канализационный люк — ремонтные работы велись часто, никто за крышками особо не присматривал. Миротворцам не сдалось за люками следить: у них в Котле находились дела поважнее. Я связал одно с другим и вышло, что мальчик, упавший вниз, это Крис. И я извёлся весь, на уроках едва на месте сидел, а после — оббегал всю школу, но Криса так и не нашёл. В детстве гордости у меня было хоть отбавляй, я не спрашивал напрямую у мистера и миссис Бан, куда запропастился Крис, и ходил весь вечер вокруг да около. Свиньи всё визжали и визжали. Миссис Бан выпрыгнула на улицу, вся на нервах, напружиненная, как бешенная лисица, и наорала на меня. Мол, чего тут околачиваешься, Хираи, скот пугаешь, вали к себе. Она обычно вела себя мягче, проще, а тогда взъерепенилась с пустого места. В тот вечер я пришёл к маме и рассказал всё как есть. Слёзы сами по себе текли, я их не просил, сдержать не мог. То ли обида на маму Криса была виновата, то ли страх — тогда мне, малолетке, было не под силу собрать эмоции по крупицам. Я в них растерялся, а мама зачем-то улыбалась и ничем, кроме объятий, не делилась. Через дня три Крис вернулся в школу, жутко кашлял. Оказалось, он серьёзно заболел, с температурой, а его семья не успела никого толком предупредить и старались не выносить заразу в город.       С тех пор прошло уже столько лет, а боязнь в один из дней не встретить Криса осталась. Я всё-таки сразу к нему привязался, мне скрывать нечего. Наверное, он ко мне тоже, раз ни с кем больше так не водился, как со мной. Мы с ним слиплись по-дурацки, как макароны. Как язык с ледяной железкой зимой.       Тогда, в декабре, мы остались один на один по своей вине, брошенные в жерло стихии. И если мне и впрямь нужно было во что бы то ни стало уберечь Криса, действовать надо было сию же секунду.       Для начала я велел Крису узнать время. Ему на шестнадцатый день рождения отец вручил здоровские наручные часы. Циферблат у них был чёткий, ремешок новенький, стекло без царапинок. Солидно! И полезно, что более ценно в теперешней ситуации: близился вечер, стрелка часов коснулась цифры четыре. Всё указывало на то, что возвращаться смысла нет. Пойдём назад — нас сожрёт темень и вездесущий снег. Лучшее решение — затаиться и переждать до утра, убеждал себя я.       Логово, логово, логово… Нам предстояло отыскать пещеру в горах. Что ещё могло понадобиться внутри? Тепло? Костёр в замкнутом пространстве не разведёшь, разве что если хочешь угореть поскорее — об этом мы в курсе со школьной скамьи. Малявок-школьников в Двенадцатом учат шахтёрскому делу. И пусть мы с Крисом далеки от участи больше половины населения дистрикта, обучение тоже проходили. Открытый огонь в шахтах под запретом по многим причинам: во-первых, метан, наполнивший туннель, может взорваться и вызвать катастрофу; во-вторых, шахтёры задохнутся от угарного газа, выделяющегося в процессе горения факела.       Дома мы пользовались газовыми плитами, но мама всегда проветривала кухню после готовки. Получалось, если ненадолго развести костёр у входа в пещеру, чтобы нагреть камни, а потом затушить его, мы себе не навредим. Затем дело за малым: забиться подальше, достать ткань, похожую на спальник, которую я взял с собой, ночью дежурить посменно. План складывался незамысловатый, но хоть какой-то, и я поспешил рассказать его Крису.       Часть времени мы потратили на сбор сухих веток. Их немного: в кольце раскидистых елей нашлись места, нетронутые снегом. Было бы в запасе ещё минут двадцать, думаю, нам удалось бы найти больше хвороста. Но чем дольше мы находились под снегопадом, тем сильнее мокла одежда. А нам ещё предстоял подъём в гору. К тому же, неизвестно, когда непогоде суждено было закончиться.       Мы ушли дальше от ущелья, где встретили волчонка, чтобы ненароком не наткнуться на стаю, пришедшую за ним. Хворост закрепили между спиной и рюкзаком — даже верёвки не понадобились, ветки и так придавило. Нам везло, похоже, слишком часто. Потому в дело вступила мерзость: хождение по сугробам, местами жующим ноги по колено, выбивало из сил, и чем выше мы забирались, тем труднее становился путь. Я шёл первым, прощупывая снег луком, чтобы обнаружить надёжные тропы, и заметно выдохся, несмотря на всю выносливость. Пару раз мы чуть не навернулись; через время я заметил, как опасно покраснели скулы Криса. Он совсем замерзал; за тревогой и сосредоточенностью на поиске своим ощущениям я не придавал значения.       Вся затея с «показать волков» стала гигантской детской глупостью. Я винил себя, злился, затем снова обвинял и без устали тянул Криса за руки. Не знаю, насколько метров мы поднялись, когда пришлось усесться на ближайший выступ и отдохнуть. Разговор не шёл, Крис отмалчивался; в желудке у меня засвербело. Мне не хотелось, чтобы Крис меня ненавидел, но это то, что я заслужил: не выпендривайся я тогда, мы бы сидели спокойно в этот день у меня дома и ели мамин яблочный пирог с орехами. Нет, конечно, я всё ещё радел за идею показывать Крису мир, но не ценой его жизни!       — Темнеет, — отметил Крис хриплым голосом. — Не найдём пещеру, что тогда?       Не знаю.       — Лучше спуститься вниз. Спрятаться под ель тоже вариант, как по мне, — рассуждал он дальше.       Как он мог оставаться таким спокойным? Он должен орать, махать руками, разругаться со мной в пух и прах! Почему он продолжал искать ходы?       — Минхо, — лицо Криса оказалось непозволительно близко к моему. — Ты боишься?       Похоже на то. Не хватало духа признаться лично Крису. Ответил бы что боюсь, и что с того? Вера Криса в меня пошатнулась бы сильнее.       Вдруг он… ну, не знаю… Перестал бы хотеть быть моим другом? Я бы разонравился ему. Он бы разочаровался во мне. Он уже имеет на всё это полное право после того, как я затащил нас на верхотуру зимой, едва не во время пурги! Да я для него одно и то же с убийцей.       — Минхо, — но чем более озадаченно выглядел я, тем бодрее делался Крис. — Не говори, что списал нас со счетов. У вас же поговорка есть на паршивый случай. Как она там? Выступление не кончено, пока не свистнет сойка-пересмешница?       — Шоу не закончится, пока сойка-пересмешница не запоёт, — поправил его я. — Они не водятся в горах.       — Кто знает? Мы тоже не водимся, но вот — мы тут.       — Мы тут, — повторил я, закрывая глаза.       В тот момент я будто бы решал сложнейшую математическую задачку. А толку? Всё равно влепили бы жирную двойку, сказали, что спал на уроке и с таким подходом мне работа в маминой рыбной лавке не светит. Безысходность почти накрыла лавиной — внезапно Крис подскочил, то ли подбадривающе хлопая меня по голове, то ли сметая снег с шапки.       У Криса была странная особенность: стоило мне отклониться от курса, плотно задуматься и потерять уверенность в чём бы то ни было, он тут же включался и подхватывал меня в свободном падении. Словно бы говорил: слушай, ты что, думаешь, один с головой на плечах? Это напоминало мне, как важен и ценен Крис — он тот, кто разбирался с моими задачками на раз-два. Боюсь, без него ни одна моя домашка по математике не претворилась бы в жизнь в прямом смысле.       Иногда забывалось, что я и сам могу полагаться на Криса не только в школьных классах. Он много раз выручал меня в замудрённых играх Момо и помогал в рыбной лавке. Я не просил помощи, а он зачем-то молча всё это делал. Как сейчас — поменялся со мной местами и пошёл первым, таща за руку.       Шоу не закончится, пока не запоёт сойка-пересмешница — принято говорить в моей семье. Извините, предки, я бы выразился так: ничего не кончено, пока Крис Бан не сделает последний шаг.       Последний шаг он и впрямь сделал, когда вопреки всему обнаружил маленькую пещерку. Она оказалась пустой, узкой, мы едва могли стоять в ней на коленях не сгорбившись. Своего рода шкаф, в котором мы прятались года четыре назад, играя в салочки с Момо. Сложились пополам, дышали пылью и шерстью зимних свитеров мамы. Мы упаковывались в ограниченное пространство, что тогда, что сейчас, и на всём доступном месте разложились по плану.       Костёр получилось зажечь ненадолго, пещера нагреться не успела. Снег залетал на порог и тушил огонь, так что мы бросили попытки его разведения. Поужинали припасами Криса под светом фонарика, оба одинаково остались голодными, но съесть всё подчистую не могли, иначе утром силам дойти до дома неоткуда будет взяться. Я старался не думать о том, что метель на следующий день может продолжиться. Расстраивать Криса лишний раз тоже желания не было, поэтому переключил внимание на устройство ночлега.       Тут-то и пригодилось подобие спальника. На пол мы постелили прихваченные у елей лапники, сверху уложили растянутый брезент, напоминавший ботинок великана. Если постараться, мы сможем втиснуться оба, объяснял я Крису. Раздельно спать не вышло бы: кто-то один должен был оставаться на дежурстве и следить за тем, чтобы второй попросту не окочурился от холода.       Крис не возражал, и мы поднатужились, почти что в кромешной тьме залезая в старый жёсткий мешок. Лежать на спине возможности не было, только полубоком. Первое время мы походили на фигурки солдатиков, вставших по стойке смирно. Возникла дурацкая тишина, пока наши тела неуклюже упирались друг в друга, а носы едва не устраивали бойню. Мне думалось: Крису неловко так. Требовалось время привыкнуть, приспособиться друг к другу по-новому, согреть пальцы, надышать горячим воздухом. Мы молчали, выжидая, когда оба придём в норму, чтобы заговорить, а говорить было нужно. Как минимум, попросить прощения.       Ненавижу просить прощения, но, пока сооружали перевалочный пункт, я кое-что понял. Будь я сам по себе сегодня, мне не было бы так жутко. Я бы самоотверженно пошёл в лес в бурю и не остановился, пока не достиг старой хижины у озера. Она наполовину развалена, карточный домик в человеческий рост. Однако же я бы решился. С Крисом всё труднее в разы, и с тревогой я никак не мог справиться.       Может, случай с медведем тому виной. Кадры пронеслись перед глазами со звёздной скоростью, и я механически нащупал руку Криса. Холодные длинные пальцы понемногу грелись. Он не дёрнулся, разрешая касаться себя; я нагло воспользовался, сжимая его руку. Как же я собирался жить дальше, если всё время буду беспокоиться за него? Наверное, я ждал момента, когда Крис сам откажет. Нет, Минхо, я теперь владелец мясной лавки, и на твои глупые путешествия у меня времени нет.       Может, Крису стоило прямо сказать «нет», чтобы я перестал представлять нас там, где нам быть не суждено?       — Я тут подумал, — его голос в пещере раздался эхом. — Что будет, если мы не вернёмся?       — Ты не хочешь возвращаться в Двенадцатый? — удивлённо спросил я.       — Нет, я говорю о том, что станет дома, если мы погибнем?       Ну вот, такая теперь моя репутация. В голове Криса мы уже предстали хладными трупами. Зато могилку рыть не пришлось бы, сгодилась и пещера.       — Не знаю. Мы же погибнем, — пожал плечами я. — Не надо будет сдавать домашку по горным породам.       Крис засмеялся очень по-доброму, толкнул меня бедром насколько позволил мешок.       — С тобой вообще можно о чём-то серьёзном поговорить?       — Можно, почему нет?       — Смерть для тебя, кажется, недостаточно серьёзна, — подметил Крис и громко выдохнул.       Его лица было не разглядеть, но я уверен, что прочитать выражение я бы не смог. У него бывало такое: то ли злился, то ли задумался, то ли вообще его в сон клонило. Выяснишь разве что по голосу: тон грубый, тон мягкий, тон безучастный. В тот раз я решился думать, будто Крис хранил дружескую насмешку, необидную, но не сводил тему к шутке. Значит, его и впрямь волновал исход, в котором нам всё же не удастся дойти до Двенадцатого.       — Просто не думаю, что она нас настигнет, — ответил я.       Крис заметно оживился:       — Странно. Ты совершил вылазку зимой, столкнулся с волком, пусть и раненым, забрался в горы, и за всё это время ни разу не подумал о смерти?       — Для чего мне думать о ней, если я не планирую умирать? Цель — выжить, а не наоборот.       — Ты очень хорошо прикидываешься тупым.       Ай. Обидно. Навряд ли я самый умный среди своих одноклассников, но уж точно не дурак. Не хотелось, чтобы Крис счёл меня за идиота.       — Может, ты не выносишь мысли о том, как твоя семья будет без тебя? Что с ними произойдёт? Отправятся ли они искать тебя? Похоронят или решат, что ты сбежал?       — Легко. Для них я буду как героиня баллады про Люси Грей. То ли призрак, то ли мертвец. У нас с этим головы не ломают, — предчувствуя непонимание, я продолжил: — Ну, в смысле, грустно, когда кто-то исчезает. Но у нас много кто исчез. Мама рассказывала, что от Кови никого не осталось. Только мы.       Ещё она строго наказала никому не разбалтывать об особенностях нашей семьи. Однако передо мной был Крис, а не случайный мальчишка с улицы. Тем более, Криса всегда завораживали песни и то, как мама умела играть на гитаре. Он однажды признался, что и сам не прочь был бы научиться управляться со струнами.       — Раньше, до и во время войны, короче, триллион лет назад, когда не было Голодных игр, Кови путешествовали повсюду, по всем дистриктам, — разъяснил я. — У нас не было дома, мы кочевали с места на место, писали песни, играли музыку. Потом, когда Капитолий победил, племя распалось. Нас закрыли в территориях тех дистриктов, на которых мы оказались. Я не удивлюсь, если где-то ещё в Панеме найдутся Кови.       — Любопытно, — ответил Крис. — У меня вот все поколения подчистую занимались разделкой мяса. Наверное, было ещё что, но ни маме, ни папе об этом говорить невыгодно. И моя смерть или исчезновение, как ты говоришь, — ничего из этого не было бы выгодно. Они поищут, но в жизни не подумают на лес. А миротворцам я не сдался. Дело отложат в долгий ящик или спишут на несчастный случай.       Что ж, о таком я и вовсе не задумывался. У Криса нарисовался целый сценарий: кто и как себя ведёт, сколько горюет, в какое время и почему конкретно. Это ж как надо волноваться?       — Почему ты об этом вообще разговор завёл? — вопросил я.       Крис казался спокойным. Он не паниковал, не плакал (я не слышал, по крайней мере), не ёрзал, дыхание было ровное. В чём же дело?       — Мир смешной. Мы в дистрикте — нас жмёт Капитолий, восемь лет пытаясь всунуть на Голодные игры. Мы за пределами дистрикта — у нас нет припасов, нет укрытия, нет карты и дороги. И там, и там бесповоротно поджидает смерть. Исходя из этого вопрос: когда она дождётся?       — Игры нас вовсе не касаются, — я поспешил заверить Криса прежде, чем он начал бы загоняться. — Сейчас мы живы. Вода есть и немного еды тоже. Оружие при нас.       — Ты не понимаешь, — фыркнул он. Искреннее недовольство никак не скроешь даже в отсутствии света.       — Я не понимаю что я не понимаю! — я возмущённо выскользнул из спальника, нависая над Крисом. — Если ты во мне разочаровался, так и скажи. Скажи, что больше мне не доверяешь из-за того, что мы сидим в сраной пещере вместо Двенадцатого. Чего ты вокруг да около ходишь?       Я взорвался не хуже тех бомб, что шахтёры используют при добыче угля. От меня смело могли лететь искры — и такой источник света в кромешном мраке пригодился бы.       Неужели понадобилось столько заумных слов, чтобы честно сознаться в неприязни? Крис мог и прямо высказаться: ты, Минхо Хираи, идиот, который свёл меня в могилу. Он имел на это полное право. Я вполне заслуженно принял проигрыш: да, сплоховал, расскажу Момо — она меня обсмеёт на лет десять вперёд.       — Бестолочь, — Крис наугад ткнул пальцем мне в лицо и попал в лоб. А если б в глаз! — На кой мне злиться на тебя из-за того, на что сам подписался? Я изначально предполагал, что вылазка может пойти не как планировалась.       Я замер, вслушиваясь, давая Крису шанс объяснить.       — Мне интересно, что будет, если мы покинем дистрикт. Как он заживёт без нас? Потому что если ничего не изменится, то зачем мы в нём вообще были?       — А в дистрикте обязательно что-то должно измениться?       В том-то и смысл, что Двенадцатый дистрикт ничего не сможет поменять. Как копали больше семидесяти лет шахты, так и продолжат. В голоде и нищете. Мы продавали рыбу, ею закупалась малая обеспеченная часть дистрикта и миротворцы. Ни судак, ни карп, ни остёр в этом захолустье ничего не улучшат. Их готовят, съедают и переваривают. Один и тот же сюжет из семьи в семью.       — Уж наверное стоило бы что-то сделать за жизнь, — преподавательским тоном выдал Крис. — Чтобы это что-то изменило. Например, порядок.       Молчание считалось самым безобидным ответом. Что же я ещё мог сказать ему? Что ни чуточки не разделяю мнения? Что любая вещь, относящаяся к дистрикту, меня не интересует? Зачем что-то менять там, когда есть бескрайнее здесь? Разве не в том удовольствие, чтобы ступать везде, где можешь, исследовать мир за забором? В этом плане я моментами завидую предкам Кови: когда-то ничего не сдерживало их — ничьё оружие; они были едины в пути. Пусть в самом деле я не обладал той свободой, что была у них, я всё же не клеймил себя обречённым зазря.       — Минхо, — не сдавался Крис. — Нет ничего такого, о чём бы ты жалел, если бы умер прямо сейчас? Что ты что-то не сделал? Я просто об этом задумался, когда мы волчонка встретили. Я был уверен, что если не помогу ему, всю жизнь буду виноватым себя чувствовать. А теперь из-за метели и того, что хрен знает как мы вернёмся домой и вернёмся ли, я ещё больше… Не знаю. Сколько ещё вещей таких, о которых я пожалею?       — У меня есть одна, — тут же ответил я, не задумываясь ни секунды. — Но мне надо знать наверняка, что мы сейчас умрём.       Крис цыкнул, в очередной раз возмущённый моими словами, впрочем, ему не впервой.       — Что у тебя там такое? Я начинаю надумывать самые разные варианты позора, — не бросая оптимизма, поддержал Крис.       Но сказать я ему не мог. Как бы глупо это не прозвучало: а вдруг выживем? Решение принято давным-давно: хранить всё в секрете. Нечего Крису жизнь портить.       — Чудила, — почти слышно, как Крис надул губы. — Смысл этого бездарно потраченного желания в том, чтобы его исполнить до того, как умрёшь.       — А если желание такое, что из-за него всё может измениться? И вообще уже ничего не исправить и не вернуть? — смело парировал я. — Так что лучше я перед воплощением желания удостоверюсь, что помру сразу после.       — Да ну, Минхо Хираи, ты что, боишься? Не верю, что слышу это от тебя, — в голосе промелькнула искренняя насмешка, и всё же первоначальный интерес никуда не делся. — Ты боишься дурацкого исхода настолько, что не хочешь попытать счастья? Какой бред!       Понимал бы, что я имею в виду. Скажу — а он выпрыгнет из мешка и потребует никогда к нему не прикасаться. Да, может, я и зассал! В смельчаки не бьюсь, так уж и быть, оставьте для других героев-любовников. Повторюсь и буду повторяться снова и снова: потерять Криса страшнее, чем провести жизнь, глядя на то, как он заводит совершенно обычную семью с какой-нибудь девчонкой…       — Минхо? — тишина Криса порядком напрягла, и он тут же сменил подход: — Нет, правда, ты не хочешь мне говорить? Если нет, то нет.       …глядя на то, как лес тоскует по нам обоим: мы больше не выбираемся на озеро и не соревнуемся в скорости на холмах. Глядя на то, как его жизнь размеренно течёт с другими. Глядя на то, как он становится копией своего отца, раз другого пути в дистрикте для него нет. Глядя на то, как мы, разделённые взрослыми обязанностями и будущим, строго предрешённым, не в силах переписать и крошечной строчки нашей истории.       Потерять Криса многим ужаснее, чем обречь себя на муки до конца дней? Повиснуть в неизвестности и наблюдать, гадая, как всё могло сложиться иначе.       Об этом размышлял Крис, ринувшись помогать волчонку? Жалость от того, чего ты даже не попробовал. Если бы Момо тогда не рискнула спасти Криса от медведя, его бы тут уже не было. Вот в чём дело.       — Кому-то из нас точно будет плохо, если я признаюсь, — шепчу я хрипло и неуверенно. — Надо оно тебе?       — Я бы под конец жизни пожалел, что не сказал «да, надо» в этот момент.       — Тогда я бы под конец жизни пожалел, что так ни разу тебя и не поцеловал.        Прошли секунды, минуты или часы — время слилось в изогнутую плавными волнами линию. Всякий вдох и последующий выдох кололи в лёгкие иголками; я превратился в конструкцию, снизу доверху набитую свинцом, намертво прибившим меня к каменному полу пещеры. Холод больше не был проблемой: я и сам стал холодом от пят до макушки.       Почему-то именно в ту ночь мне открылась тайна, уловка, о которой суждено знать не всем. Физически я всегда мог сказать: Крис, ты мне нравишься, Крис, ты мне больше, чем друг. Но внутри всё выворачивалось, словно во мне ни одной буквы из изученной азбуки, чтобы собрать предложение. Это была ложь. Я всегда был способен признаться Крису. И если я знал, что мог, — какая сторонняя дрянь мне требовалась, чтобы наконец сбросить тяготящий груз?       — Делай с этим что хочешь, — размеренно добавил я. Меня так взболтало, что я, подобно молоку, начал пениться. — Я лишь сказал. Так было всегда, только ты не знал и продолжал общаться со мной. Подумай об этом прежде, чем меня бросать.       — Как ты умудряешься, — Крис заёрзал, но из общего спальника не вылез, — удивлять меня спустя столько лет?       На короткий миг, потерянный во мраке пещеры, где касания были чёткими и резвыми, как лезвия, и ощущались на тысячу процентов ярче, мне стало пусто. Из меня вылили кипяток бурлящей крови, тело остыло, охладело полноценно, дух испустился. И когда Крис резким движением притянул меня за грудки куртки, я едва удержался, чтобы не упасть на него пластом.       — Хер с тобой, Минхо, — он по-идиотски засмеялся. —Давай снова проверим, что ты выдумал. И без того ни в жизнь не смогу представить, что у тебя в голове.       Наши носы, ледяные, наверняка ягодно-красные, стукнулись друг о друга неумело, неловко и без инструкций. Мои губы обожглись дыханием, щетинистым запахом мороза, веток и бинтов; руки расположились по бокам от головы Криса, делая из меня неплохой навес. Я не соображал полноценно, что происходит, но чётко осознавал: на несколько километров здесь ни единой души, и мы одни. Никто не в силах потревожить нас, не в силах разнять или обругать. Мы по случайности выгрызли исключительно наше воспоминание, который ни один человек не повторит точь-в-точь.       Мне совсем недавно стукнуло пятнадцать, и я не умел целоваться. Крис точно не был в восторге от моей первой попытки. Он засмеялся, хватая меня за лицо голыми руками, чтоб не драть кожу жёстким материалом перчаток, пробормотал что-то невнятное, потянулся ещё. Я попробовал второй раз: Крис хмыкнул, попросил начать с щёк и по-собачьи не слюнявить губы.       Я его очень любил. И целовал, бесконечно целовал, глупо, рассеянно; плотные слои одежды мешались, и мы напоминали двух неповоротливых зверят. Крис смеялся, хватал меня за бока, и пытался доказать, что поцелуи у него получаются лучше. Но я быстро догадался, что отличие было лишь в том, что он умело вытирал губы о мохнатый ворот зимней куртки перед тем, как поцеловать меня вновь.       

***

      Это воспоминание настигает меня внезапно. Затекает в сознание во время проверки снастей у реки, нашёптывается хором вековых деревьев, свистом вихрится в голове во время охоты. Оно снится. Искажается и лжёт, и я перестаю верить памяти, что всё это было с нами.       Я брожу по лесу, выхаживая знакомые невидимые тропы, забираюсь передохнуть в разваленные хижины, разукрашенные буйством неподвластной Капитолию природы, и пытаюсь избавиться от назойливых напоминаний. У меня не выходит, все старания оборачиваются колючей неудачей. Мухи продолжают кружиться над застывшей кучей гниющих событий. Проколы от поражений в битве с собственным разумом делаются глубже, и я учусь не замечать их вместо того, чтобы прекратить им потакать.              Однако я всё ещё пытаюсь. Меня не могут укротить ничьи правила и принципы, я выбираюсь наружу из пучины загаженных улиц дистрикта, которые теперь превращаются в лабиринт бесконечных стенаний. Сестры нет, мама отмалчивается. Я сам по себе и делаю что хочу, притворяюсь, что леса и горы подчиняются мне, что они единственные, кто не предал и остался рядом. Охота помогает: в гонке за зверьём, напуганными и притаившимся, я лишаюсь рассудка, ни о чём не помню, пока не остановлюсь. Может, хищники тоже мечтают забыть о чём-то. Может, когда выжидаешь в засаде, следишь за дыханием и потоками ветра, они понимают жизнь другим способом. Повторяю за ними день за днём, носясь по тающему снегу, поскальзываясь и вскакивая. Движусь, и это помогает. До поры до времени.        В один из дней февраля того года, когда меня призовут на Жатве, я выбираюсь в лес. Выслеживаю дичь, но так никого и не подстреливаю. Натыкаюсь на зверя. Смотрю, как он, волк, чья задняя лапа напоминает кривой зигзаг, доедает распластанного на снегу зайца. Он тащит органы в пасть, клацает зубами; внутренности исчезают, и волк принимается за новые. Он мне знаком. Мы виделись на его смертном одре, но я воспринимал его как элемент пейзажа. Если бы не мой друг, которого я привёл с собой, сейчас заяц был бы жив, не делился собственным мясом и кишками. Волк ужинает; я прикидываю, скольких он съел за два года? Сколько ещё травоядных проглотит, пока ступает хромой походкой по земле?       Добей я его тогда, стало бы меньше жертв? Или ими занялся бы я?       Волк смотрит исподлобья. В моих руках лук, он уже видел его. Лук неопасен, думает он, стрела направлена, но человек ничего не сделает, такое уже случалось, и его пощадили. Возможно, он чует мой запах — и продолжает есть. Я для него никто. Такой же элемент пейзажа. Мы проводим достаточно времени, не сдвигаясь с мест. Волк оставляет кости, разодранную шкуру и уходит. Мои руки дрожат от боли и напряжения, голова невыносимо болит, и мне кажется, что через секунду я сойду с ума окончательно. Мир вокруг мягкий и пушистый, и когда я бреду по лесу, еле переминая ноги, я уверен, что хожу по облаку. Вата, сплошная вата. Затем, спустя сколько-то там километров или метров, или сантиметров, или тысяч лет, я падаю на берег озера. Галька покрыта снегом как плесенью. Воду больше не накрывает толстенный защитный слой льда, он истончился, стал податливым. Мне хочется проверить, такой же он ватный, как всё вокруг, или я обманываюсь. На руках нет перчаток — я колочу лёд кулаками, и с костяшек пальцев брызжет кровь. Они разбиваются, обнажают мясо. Рукава куртки теперь в крапинку — они мухоморы, с проблесками не тронутой кровью ткани.       Возвращаясь в лес, я возвращаюсь и к мысли о том, что было бы, если бы тогда я промолчал, как делал раньше? Что, если бы я лишил себя смелости, уговорил остаться трусом? Что бы изменилось? Была бы Момо жива? Было бы мне проще сейчас?       Отмываю руки в ледяной воде, челюсть дрожит. Оставляю лук и стрелы под корнями ивы, как и всегда. Больше это место никто не трогает, оно только моё. Я собственник. Здесь всё будет так, как мне надо.       Пролезаю через забор и добровольно ныряю в клетку. Прячу раздетые кисти рук в карманах; я выгляжу так, будто забыл натянуть на скелет кожу перед выходом из дома. Мимо, по улицам дистрикта, идут шахтёры и пробегают захудалые дети, спотыкаясь на ровном месте. Моё одиночество пугающе; меня обходят стороной, но это не из-за внешнего вида. Я слишком скорбящий, слишком угрюмый; его лучше не трогать. Раньше он был живее. Так им и надо. У них мутная история, вы разве не слышали? Их семья — к ним частенько наведываются миротворцы. А с чего бы?       Они сторонятся и избегают. Так было и в детстве, но меня это не волновало. У меня была сестра и друг, и прочие были ни к чему.       Самое время жалеть, что я не был достаточно дружелюбен, чтобы завести связи с другими ровесниками. Самое время одуматься, как я умудрился оставить себя одиноким, непризнанным, брошенным. Случилась крупнейшая из неудач: в дистрикте за тебя не заступаются, союзников нет. Да, пожалуй, самое время пожалеть о прошлых решениях. Но, по правде, сколько бы я не думал о том, как стоило поступить, жалею я всегда только об одном.       Следующим утром после ночи в горах нам с Крисом не нужно было возвращаться в дистрикт Двенадцать. Мы должны были сбежать навсегда. Он и я.