Родная

      Ушко перед сном всегда гуляла недалеко от дома. Ей прям нравилось любоваться, наслаждаться вечерним небом, за несколько минут до захода солнца раскрашенным от оранжево-розовых до сине-фиолетовых цветами. За время пребывания здесь, девушка обходила кругами сад у клиники, и та очень жалела, что со дня на день она выйдет отсюда с воспоминаниями тяжёлыми для её восприятия, так до конца не насладившись видами и запахами цветов. Этот месяц был богат для неё на инсайды, будем честными. Голубоволосая благодарна Масакрику за помощь в разрешении её проблем. Но, наверное, у неё закралась обида на него… Может, малая, может, большая — не главно.       Лучи, уходящие со свода, пуще прежнего светящиеся ярким светом, жаром овеяло кожу; листья деревьях шелестели, в воздухе улавливался ненавязчивый аромат пион, высаженных возле входа. На ногу наступала полностью, ходила девушка обычно, и нотка грусти в лице её считывается. Она, кажись, привязалась к месту этому, хоть это и абсурдно. Здесь ей были рады и хотели уделить внимание и проявить заботу, поддержку, что создавало ощущение нужности этим людям. Персонал в общем плане хорош собой: заведующая отделением всегда была не прочь поболтать и банально выпить кружку чая, Лютик являлся очень ответственным, добрым медбратом, что выручал в самый неожиданный момент. Тогда, ещё когда Ушко свалилась с окна, тот помог наложить гипс, обработал раны на руках и лице, вытерпев все шипения и недовольства со стороны голубоволосой. Клубничка, по её мнению, забавная, смешная, но с ней не довелось как-то тесно пообщаться, оттого девчонке про неё сказать нечего. Масакрик дал возможность понять, что она в праве всё изменить. Он редко смеялся и говорил только на интересующие ту темы, вслушиваясь, подмечая что-либо. Ушко нравилось их общество. Она чувствовала с ними комфортно.       День рождения выпадал на последний день нахождения в больнице, а значит пройдёт он скучно, монотонно, но и не слишком печально. Ведь, она вскоре встретится с матерью и подругами из школы. Ей будет приятно услышать что-то «малозначимое», касаемо её выхода из клиники и началом нового этапа жизни. Восемнадцать лет для неё не что-то вау, классное, но имеющее какой-то вес. Девушка не отчаивается, что отпраздновать её день, как следует, не получится, и она это принимает.       На пути к входу на ступени сидел мужчина, потушивший сигарету об асфальт, в лице которого она узнала Масакрика. Он с прищуром смотрел вдаль, вслед скрывающееся за горизонт солнцу. И улыбался тот, чтоб зубы видны были, с выбитым клыком, и в одежде непривычной глазу девчонки: в сером пальто да с шарфом не завязанным: концы висят на обеих плечах лениво.       –Вы уже уходите? — обратила на себя внимание девушка, шаркнув ногой.       Доктор поднял голову, в упор смотря той в ясные глаза своими упаренными, и, поднимаясь с места, отряхивается от пыли на чёрных классических брюках.       –Да, мне уже пора, — ответил мужчина, –До скорого, родная, — и, попрощавшись с ней, щёлкает по носу, выводя в необъяснимый ступор.       Даже не спросит как она? Что с ней?       Девушка наблюдала с непонятной ей надеждой, что тот обернётся, как высокая фигура в пальто спиной от неё отдалялась, будто на самом деле убегая от Ушко. Он открывает железную калитку с характерным звуком и исчезает из виду, когда голубоволосая, имитируя улыбку на лице, начинает тупо реветь. Незнамо зачем, что важное. Она не поймёт, отчего стало так больно и тяжело в груди и от Масакрика холодном веет.       –Так я уже здесь, пора возвращаться, — говорит Лютик, подошедший в момент очередного порыва девчонки, –Эй, ты чего, Уш, — начиная как-то приобнимать в целях показать своё присутствие рядом, медбрат звал голубоволосую, –Все-все-все, хватит…       Ушко, крепко ухваченная руками Лютика, зажмурилась от слез, что, как иглой, глаза кололи. Юноша подхватил ту, оторвав ноги от земли и понёс в клинику, пытаясь не реагировать на чертыхания и вырывания с принудительных объятий.

***

      И уже в палате та находилась часа два, но никак не получалось взять себя в руки. Она потирала красные от раздражения глаза и всё равно не прекращала рыдать. Вставали поперек горла слова и причину её слез нельзя было выяснить. Девушка лежала боком на койке, стискивая в кулаке белую простынь и тонкое никак не греющее одеяло; подушка уже вся влажная с обеих сторон.       Ушко очень волновало состояние своего врача, как бы странно не звучало. Он всё чаще и чаще не смотрел в сторону её, только как, что и почему; спрашивая что-то не касающееся отношений доктор/пациент, отвечал с грубостью. Конечно, потом извинялся и объяснял причины внезапных вспышек гнева хронической усталостью и синдромом отложенной жизни. Того много что раздражало, и вёл себя он никак обычно. Беседы, действующие на неё наилучшим образом, прекращались, общение сходило на нет, и голубоволосая сильно переживала по этому поводу.       Ушко прощала это всё Масакрику, но это же неправильно? Ведь, она к нему на приём приходила, и разобраться в проблемах её им предстояло обоим. Понимать и принимать его она была не должна, он её –да. Оправдывать того, что он видал и не таких персонажей, было глупо. Он взрослый человек, который, не контролируя себя, делал больно ей. От этого голубоволосую сковывала обида, боль и разочарование из-за неоправданного доверия к нему. Быть разной позволил сначала, затем снова закрутил те же гайки. Девушка, несмотря на свою выплеснутые вовне яркие насыщенные и громкие эмоции, старалась относится к этому ровно. Цепляло, но терпеть можно было.       Перед Лютиком она попросит прощение позже, когда встанет на следующее утро, возьмёт таблетки. И тогда Ушко, краснея, вспомнит всё её поведение, скажет какая она нестабильная и вообще ненормальная девчонка, он её простит. Без лишних слов, просто простит.       Масакрика, конечно, стоит отпустить. Он такой же человек, как она, но единственное, что их отличает — мужчина вызвался помочь, потому что на то его работа. Девушка, правда, очень запуталась в своих мыслях и излишняя плаксивость выдает в ней какую-то отстраненную персону, что в фантазиях своих считает, что доктор питает к ней что-то. В голове её не было этой идеи, и Ушко не двигало ничего подобного. Она вела себя естественно, поставив перед собой человека, типа, здравого перед собой. Но он реально прав, что врачи все психи. Этой устойчивости хватает на работу с пациентами не в почти ежедневном режиме. Нормы определённой нет и быть не может, а она попала сюда просто потому, что выделилась своей, так называемой, особенностью.       Сам факт, что ей было больно. Больше ничего. Доверять, полагаться на человека, проявлять себя в другом свете, в котором мало кто мог видеть, ей ограничили. Что-то не понравилось доктору и пациенту приходится как-то входить в какое-то положение, чтобы не казаться навязчивым и наоборот выставить себя хорошим, понимающим. Это вообще ужас, и вдруг взявшаяся давящая безразличность –ужас. Она поломанная– известно. Но она не рассчитывает и далее себя жалеть, прикрываясь неприкосновенностью, нерешительностью и слабостью. Страдание из-за ничего пройдет.       Вмиг отдалённо слышится буйный стук её сердца под одеждой. Она изначально не понимает, резко перестав лить слезы, а потом, прислушиваясь, укрывается одеялом до ворота. Ушко дышала столько, как ей позволял забитый раскрасневшийся нос. Руки прижимает к груди и успокаивается, ложась на спину. Она думала о нём, как о заботливом приятном человеке, что в любой момент обнимет, потреплет волосы и скажет ласково родная, и все несчастья пропадут. Любить она не умеет, правда, но влюбилась уже по самые уши.       Люди же, по-сути, не все в правильной позиции стоят?       Засыпает ментом Ушко.

***

      В окутанной мраком квартире не спит человек. Он долго думает, размышляет о жизни. Смотрит в зеркало, оценивая отражение в нём, говорит вслух отвратителен. Ни голова, ни ощущения в порядке не были, и сам он чувствует себя опустошенным. Мужчина испытывает вину только.       –Когда же я буду в своей роли и счастливым… — говорит тот во тьме ночной, зажигая фитиль сигареты, смотря на обожженный край табачного изделия и стряхивая с него пепел в руку.