Сладкая горечь под солнцем

После завтрака Стив настаивает на том, что лично отвезёт Баки домой, и тот не сопротивляется. Ночь была долгой, и Баки вымотан, истончён, как бумага. Он как будто вырвал из блокнота и скомкал мятую страницу, а потом кто-то подошёл и попытался снова её разгладить. Кажется, всего одно неверное движение может разорвать его на части, но в этой уязвимости есть нежность, которой он не может не дорожить. Так что он позволяет довести себя до дома. Стив высаживает его, а потом ждёт у обочины, пока Баки благополучно не скрывается за дверями дома. Словно он драгоценность, нуждающаяся в защите. Раньше Баки находил такое рыцарство раздражающим, но сейчас он так размяк, что от тепла и заботы Стива щиплет в глазах. Альпин, как только он возвращается домой, приветствует его громким, требовательным воем. Она агрессивно прокладывает себе путь между его ног при каждом шаге, который он пытается сделать. — Да, знаю, мне жаль. Настоящее предательство, что я оставил тебя одну на целых двенадцать часов. Как я посмел? Альпин мяукает в ответ, и Баки позволяет себе улыбнуться её выходкам; они действительно отличная пара. Он покормил её прошлой ночью, перед тем как уйти, и всё же она неудовлетворённо орёт ему в лицо, протестуя против жестокого обращения. Ловко переступая через её маленькое тело и избегая каждой попытки поставить подножку, Баки идет на кухню и обнаруживает, что её миска всё ещё наполовину полна. — Ты, маленькое чудовище, — говорит он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на неё, и уперев руки в бока. — Это что? Дорогая, первоклассная еда, которую требует твой изысканный вкус, внезапно оказалась недостаточно вкусной? Когда Альпин кладёт обе передние лапы ему на колено и приподнимается, чтобы жалобно мяукнуть, Баки может лишь думать, что сделал не так. Эта кошка, когда он её только завёл, не была такой разговорчивой, но он читал, что кошки копируют своих хозяев, а он постоянно с ней разговаривал. Теперь Альпин отвечает, и Баки драматично вздыхает, наклоняясь, чтобы подхватить её на руки. Она сразу начинает мурлыкать, и он утыкается носом ей в живот, за что получает мягкой лапой по лицу. — Может быть, ты не голодна? — бормочет он. — И просто скучала по мне? Или, возможно, это просто уловка, чтобы получить свежую порцию еды. Он смотрит в её хитрые глаза и прищуривается. — Хммм. Думаю, может, и то, и другое. Она мяукает, и Баки целует её в пушистую щёчку, прежде чем сдаться и принести свежей еды. Альпин снова мяукает, извивается у него в руках и с интересом наблюдает, и всё же не спрыгивает на пол, пока Баки не заканчивает готовить еду. Только после этого она устраивается у миски, а Баки садится рядом с ней и нежно гладит, пока она ест, слушая её мурлыканье, напоминающие рокот автомобиля. Внезапно Баки вспоминает не слишком приятный эпизод сегодняшнего утра — он ел, а Стив сидел рядом и гладил ему колено, пока он не съел всё свои блинчики. В которых он не так уж и нуждался, ровно как и Альпин в своей еде. — Я — кот. Альпин поднимает голову, коротко мявкает ему и возвращается к поглощению еды. По крайней мере, Баки не мурлычет. В конце концов, Баки оставляет Альпин на произвол судьбы — уходит с кухни, чтобы раздеться и рухнуть в свою постель. Ну и что, что он дремал четыре часа, тепло обнимая Стива ранним утром? Он дитя ночи. Он не может бодрствовать днем. Не то чтобы рядом был кто-то, кто мог бы его этому научить. Баки понял это самостоятельно. Солнце приносит боль и портит кожу, поэтому он не выходит на улицу днём. Однако ничего не обязывает его отдыхать днём. Квартира оборудованна затемняющими жалюзи и занавесками. Баки не по-настоящему спит, отдых необходим ему только в том случае, если нужно подлечиться. У него нет причин ложиться спать. Чем ещё можно заняться? Вся его социальная жизнь происходит по вечерам. С десяти до четырёх его никто не ждёт. Его вообще мало кто ждёт. Внезапно глаза наполняются слезами. Резкий прилив неконтролируемых эмоций настолько неожиданный, что проявляется в виде стеснения и тяжести в груди, словно кто-то наступил на его распростёртое тело, и он, защищаясь, сворачивается в клубок, обхватывая себя руками, чтобы защититься от призрачного нападающего. Когда болезнь пожирала его лёгкие, умирающий Баки просыпался от прерывистого сна, не способный дышать, кашляя, задыхаясь и отчаянно хватая ртом воздух. Ему больше не нужно дышать, но он всё равно чувствует, что задыхается от режущих тело болезненных рыданий. Горячие слёзы текут по щекам и впитываются в подушку, и он утыкается лицом в одеяло заглушая жуткие, такие ребяческие крики. Это несправедливо. Всегда было несправедливо, и после двухсот лет вампирской жизни он так и не смог до конца смириться с ужасной реальностью вечного одиночества. Все, кого он любил, уже умерли и горечь не позволяла ему связаться с единственными членами семьи, которые у него остались. Очень медленно слёзы стихают, и Баки просто вжимается лицом в мокрую подушку. От всего этого эмоционального напряжения у него кружится голова. Теперь Баки действительно нужно отдохнуть, дать остатком крови Стива восстановить его организм. Вытерев рукой нос, он встаёт с кровати и идёт в ванную. Нужно очистить и увлажнить кожу, а ещё нанести крем под глаза, иначе у него наверняка появятся морщины. Баки цепляется за подобные мысли, чтобы сохранить хотя бы иллюзию нормальности, почувствовать себя человеком, хотя очевидно, что он не человек. Вероятно, от крема не будет никакого толку, но эта утренняя рутина успокаивает, как и тщательное очищение лица и нанесение увлажняющего средства. Закончив, он садится на край кровати и расчёсывает волосы, пока они снова не становятся блестящими и гладкими, а уложенные вчера кудри не распрямляются. Это немного помогает. Он надевает свежую удобную пижаму, забирается под одеяло и сворачивается калачиком на боку. Возможно, ему нужно избавиться от части этой горечи. Прошло два столетия. Где-то есть Барнсы, Баки знает, что ферма всё ещё принадлежит семье… Он закрывает глаза и плывёт. Вечером, когда солнце спускается за горизонт, но небо всё ещё сияет глубокими розовыми и пурпурными тонами, Баки встаёт и открывает браузер телефона. Он вбивает в поле поиска «Кленовый сироп Барнсов». Первая ссылка в результатах поиска ведёт на сайт семейной фермы, предлагающей услуги экскурсии и дегустации. На сайте также есть часы работы сувенирного магазина и электронная форма для бронирования групповых мероприятий. Судя по галерее, сейчас это место популярно для проведения свадеб. Баки жадными глазами рассматривает каждую деталь. Он так долго отказывал себе в этом. С тех пор, как он был здесь в последний раз, многое изменилось, и всё же многое узнаваемо: старый семейный дом, амбар, испарители. Вся его жизнь, отраженная на старинных фотографиях, до ужаса знакомая, теперь привлекает туристов и молодые пары. В этот момент он почти сдаётся, испытывая искушение закрыть страницу, но затем замечает раздел «О нас» и не сдерживается. Вверху страницы фотография женщины лет шестидесяти, которая была бы точной копией Бэкки, если бы не обрамляющие её лицо тёмно-рыжие кудри. Рядом с ней двое молодых людей — её сыновья, их супруги и стайка детей: «Семья Барнс-Проктор». То же горе, что и утром, угрожает раздавить его, но Баки проглатывает его, жадно разглядывая фото, а затем смотрит часы работы. Единственная проблема, кроме прилива эмоций, так это то, что ферма рано открывается и рано закрывается, поэтому придётся ехать утром. Всё нормально. Он не планирует оставаться надолго, просто… впервые за десятилетия установит контакт. Возможно, зайдёт в сувенирный магазин. Его ещё смогут узнать? Узнают ли вообще? У женщины на этой фотографии лицо Бекки, у которой было его лицо. У их семьи сильные гены. Баки думает об этом, когда арендует машину, планируя выехать в шесть утра, потом сверяется с расписанием, потому что со Стивом он не блефовал, у него и правда назначены встречи. Часть его хочет отменить всё на этот вечер, но он знает, что это нелогично. Ему нужно отвлечься. Свидание достаточно простое. Он наряжается, бесстыдно флиртует, сосёт сначала член, а потом кровь… Что ж, он пытается. От вкуса крови его чуть не тошнит, будто она испортилась, хотя он пьёт её прямо из источника. Баки прерывается, сославшись на то, что сыт, и вскоре после этого уходит. Меньше всего Баки хочет всерьёз задумываться о том, что это может значить, поэтому он не думает. Вместо этого он идёт домой и готовится к поездке на север штата. Небо только начинает светлеть, а он уже готов: он принял душ и переоделся в удобную, повседневную одежду. В животе всё сжимается, когда он заплетает волосы в косу и выбирает широкополую шляпу от солнца, которую возьмёт с собой, в десятый раз проверяет сумку. Баки не часто покидает город. Он берёт перчатки и проверяет, есть ли с собой запасной кардиган. Он напоминает самому себе пожилую женщину, что готовится к походу на пляж, а не юного вампира, навечно застрявшего в двадцатилетнем теле. Тем не менее, он не хочет появиться весь в волдырях и ожогах, чтобы увидеться с… Семьёй. До автосалона Баки едет на такси, затем целый час проклинает этот город и всех его жителей, вспоминая, почему не ездит сюда на машине, а потом, наконец, выезжает из городской пробки и направляется на север. Листья на деревьях меняют цвет, и это потрясающе красиво. Осенью «Сахарный куст» закрыт, хотя на ферме по-прежнему проводятся экскурсии, а в сувенирном магазине товары продаются круглый год. Рядом с парковкой есть тыквенная грядка — это что-то новенькое, но Баки неохотно признает, что это идеальная бизнес-тактика для расширения возможностей фермы и создания полезного сезонного китча, который понравится всем. Рядом с сувенирным магазином находится симпатичный фермерский ресторан, где подают блюда, приготовленные из местных продуктов, и который сотрудничает с близлежащей винодельней. Баки особенно хочется попробовать вино, но, возможно, получится только в том случае, если будет шанс наведаться туда до того, как его узнают… если узнают. Он никак не может решить, хочет этого или нет. Когда он подъезжает к ферме, в памяти всплывают странные вспышки воспоминаний. Побочным эффектом превращения в вампира является кристально чистая память, но он намеренно так долго отбрасывал всё, что связано с человеческим прошлым, что кажется, будто оно возвращается. Он помнит, как в молодости приезжал сюда со своей сестрой-близнецом. Семья была достаточно обеспеченной, чтобы содержать как здешнюю резиденцию, так и ту, что в городе. По большей части это был их дом отдыха. Он помнит, как бегал по лесу ранней весной, когда таял снег, но ещё до того, как на деревьях появились почки, как помогал таскать ведра с густым, тёмным сиропом, карабкаясь по узловатым корням. Он помнит, как рабочие подбадривали его. Он помнит своего отца, уравновешенного, с холодным, даже стоическим характером, обычным для мужчин того времени. Он помнит свою мать, контрастно суетливую и эмоциональную. Однако лучше всего он помнит Бекку. Он помнит её свадьбу, состоявшуюся прямо здесь, на ферме, поздней осенью. Он помнит, как снова и снова поднимал тосты за молодожёнов, смеялся и пил до поздней ночи. Он помнит, как заболел той зимой, сразу после Рождества. После этого воспоминания прячутся всё глубже и глубже, и они болезненно всплывают наружу. Он вспоминает свой, как думает, последний вздох, и вспоминает, как проснулся после — без боли, с обострёнными чувствами. Он помнит свою любящую, встревоженную семью и глубокое чувство предательства, которое почувствовал, когда понял, что они сделали. Что это значит. То, что они, похоже, не понимали. Ярость, которую почувствовал, когда пытался донести, насколько эгоистично было сделать этот выбор за него, ни разу не задумавшись, какое влияние это окажет на его жизнь. Его долгую, одинокую жизнь. Баки перестал стареть, но Бекка, его близнец, вторая половинка его сердца, нет. Она была молодой, недавно вышедший замуж и уже беременной, а Баки знал, что их жизни разойдутся — так, как он никогда не ожидал, даже перед лицом неминуемой смерти. Он получил второй шанс на жизнь, но понимал, что их отношения уже не станут прежними. Он понимает, что плачет, сидя в припаркованной машине, и сердито роется в сумке в поисках влажных салфеток, вытирает лицо и жалобно шмыгает носом. Дело сделано. Он проделал весь этот путь сюда и не уедет, пока не установит контакт и не потратит неприличную сумму в сувенирном магазине. Баки упрямо надевает шляпу, опускает рукава и прячет от солнца столько участков кожи, сколько может. Выходя из машины, он хватает зонтик, который обеспечит ему тень, и ему уже давно плевать, как на него посмотрят. Затем идёт по короткой, причудливой деревянной дорожке. В зоне приветствия толпятся семья с детьми и две пары, а на подиуме стоит молодая женщина, которая, как он предполагает, сообщает информацию для посетителей. — Привет! — приветствует она его с сияющей улыбкой на лице. На бейджике с именем указано, что она «Кэти Барнс-Проктор. Баки смотрит, на мгновение онемев, но быстро приходит в себя. — Привет, Кэти. Я здесь в турне. — Прекрасно! Сегодня только вы, мистер?.. Что ж. Он не хочет лгать. Поэтому просто говорит: — Сегодня только я. Можешь называть меня Баки. Если она считает его имя или одиночество необычным, то никак не подаёт виду, просто с приятной улыбкой кивает. Она достает фломастер и размашистыми буквами пишет имя на наклейке бейджа. — Поехали! Экскурсия начнётся через пятнадцать минут. Один взрослый билет стоит двадцать долларов, в стоимость входит завтрак с блинчиками в нашем ресторане. Баки платит и принимает бейдж с именем, прикрепляя его к своему свитеру, прежде чем отойти от остальных, чтобы дождаться начала экскурсии. По большей части ферма осталась прежней. Хозяйственные постройки — очень ухоженные сооружения возрастом больше двухсот лет, они придают этому месту историю и солидность, которая даже сейчас делает этот бизнес таким успешным. Мозг Баки продолжает накладывать воспоминания на всё, что видит: каждый раз, поворачивая голову, он отмечает, что изменилось, а что осталось прежним. Самое новое здание тут — сувенирный магазин, хотя он и построен в деревенском стиле. Когда появляется гид, Баки смотрит в лес. Он быстро опускает взгляд: его гид — не Барнс и не Проктор, а это значит, что он может провести следующий час экскурсии, настраиваясь на неизбежное «потом». Сейчас межсезонье, поэтому фермерская техника не используется, но гид увлекательно и информативно рассказывает обо всём, пока ведёт экскурсию по великолепной извилистой тропе в лесу. Вокруг хрустящие ярко-красные, оранжевые и жёлтые листья, и Баки позволяет голосу гида окутать себя. Время от времени они останавливаются где-то, где выставлено как экспонаты оборудование, как старое, так и современное — оно показывает, как со временем менялся процесс сбора и кипячения кленового сока. Когда они доходят до конца тропы и поворачивают обратно, чтобы вернуться на ферму, гид останавливается у старомодного котелка, установленного над костром. Ранней весной, окружённый снегом, этот костёр должен гореть, а горшок быть полон кипящего сока, однако сейчас это просто экспонат. Им просто предлагают образцы: несколько рюмок с различными сортами сиропа, от тёмно-коричневого до светло-янтарного. Другие гости посмеиваются, опрокидывая в рот рюмки с порциями чистого кленового сиропа, а гид продолжает рассказывать про время варки, систему сортировки и ожидаемое вкусовые качества. Баки слизывает с губ золотистый сироп, когда краем глаза замечает на опушке леса тень человека. Когда он поворачивается, чтобы получше рассмотреть мужчину, его уже нет. Он кажется странным знакомым, но Баки не может вспомнить точно почему. Возможно, именно поэтому он такой странный. Весь день у него не было никаких проблем с переключением между настоящим и воспоминаниями. Это казалось таким простым. Он пытается избавиться от возникающего чувства неловкости и снова обращает внимание на экскурсию, они как раз идут в сувенирный магазин. Им обещают завтрак с блинчиками в ресторане, когда они закончат с покупками. Баки хватает корзинку и с энтузиазмом кладёт в неё красивый набор с декоративными бутылочками, наполненными всеми доступными сортами сиропа. Ещё он берёт несколько бутылок своего любимого сиропа и, поразмыслив, второй подарочный набор для Стива. Баки не вполне понимает, почему ему интересно делить эту часть своей жизни — или, откровенно говоря, хоть какую-то её часть — со Стивом, но это выходит инстинктивно, и он не хочет об этом размышлять. Он подбирает всякие безделушки — брелки, магниты и леденцы из кленового сиропа всех форм и размеров, а потом вручает на кассе чёрную пластиковую карту, даже не обращая внимание на итоговую сумму. В ресторане он с аппетитом уплетает третий блинчик, когда к его столику подходит женщина с проседью в рыжих волосах. Она выдвигает стул напротив и садится без приглашения, но её лицо не выдает дурных намерений. Скорее, она выглядит… заинтересованной. Ещё она похожа на Бекку. — Привет, Баки. Конечно, Баки ожидал этого. Он пришёл сюда, планируя быть замеченным — он собирался сам пойти на контакт с семьёй, если каким-то образом не привлечёт достаточно внимания в своей нелепой шляпе от солнца. Возможно, Баки не ожидал встречи с потомком, пока деловито запихивал в рот пышные блинчики, поэтому он неторопливо дожевал и проглотил, прежде чем аккуратно промокнул губы салфеткой. Наконец, он отвечает на приветствие. — Здравствуй. Прости, пожалуйста, я не так давно приехал. Тебя зовут?.. — Джудит, — говорит она с кривой улыбкой. — Конечно. Мы никогда не встречались. — Я всегда в невыгодном положении, но ты в этом не виновата, — говорит Баки. Он изо всех сил старается не выглядеть и не говорить так чопорно; он решил прийти сюда, он решил наладить отношения, и всё же… Он прочищает горло, устанавливая прямой зрительный контакт, когда понимает, что смотрит поверх плеча Джудит. — Прости, — говорит он. — Ты просто так похожа на неё. Грустная улыбка растягивает губы Джудит. — Сильные гены, — тихо говорит она. Её глаза больше голубые, чем серые, но они с интересом оглядывают лицо Баки. На её лице выражение благоговения. — Когда ты приезжал в последний раз? Баки пожимает плечами. Он, конечно, знает точную дату, но не стоит вдаваться в подробности. — Незадолго до твоего рождения, думаю. Твоя мама была беременна. Мне правда нравится, как вы обустроили это место. Современно, расширили территорию и возможности, но сердце осталось прежним. Джудит выглядит удивленной. — Спасибо. Очень любезно с твоей стороны это сказать. Баки снова пожимает плечами. — Просто правда. — И что привело тебя сюда сегодня? Спустя столько времени? — Я не знаю, — признаётся Баки. — Я думал о семье. Я живу очень уединенной жизнью. — Представляю, как это должно быть тяжело, — медленно произносит Джудит, изучая его. — У тебя нет… есть кто-нибудь, похожий на тебя? Баки чувствует, как тепло заливает щёки: кровь Стива всё ещё делает его физиологические реакции более реалистичными. — Не… совсем такими как я, и вообще-то я только недавно встретил кого, немного похожего на себя, — он морщится, понимая, что говорит очень загадочно. — Я… встречаюсь кое с кем. С оборотнем. Брови Джудит взлетают вверх, а губы кривятся в улыбке, которая так живо напоминает ему Бекку, что щемит сердце. — Разве вы двое не должны быть врагами? Баки фыркает. — Знаешь, это не «Сумерки». — Я думала скорее о «Другом мире», — смеётся она. — Честно говоря, понятия не имею, — признаётся Баки. Он не знает эту женщину, но она — единственная семья, которая у него осталась, и он видит Бекку в её манере поведения и реакциях. — Я держался особняком от себе подобных. Только между нами, Джудит, я очень долго ненавидел свою натуру. Затем Джудит протягивает руку, накрывая ладонью Баки, лежащую на столе. Коротко сжимает — ненадолго, но тепло её руки остаётся. — Тебе здесь всегда рады, — тихо говорит она. — Каждый новый член семьи… Мы рассказываем им о тебе, показываем сохранившиеся фотографии. Все знают историю семьи. Кэти не хотела ставить тебя в затруднительное положение, сомневалась, но пришла сообщить мне. — Я так и подумал, — криво усмехается Баки. Он сглатывает комок в горле. — Может, я постараюсь навещать тебя чаще, чем раз в семьдесят лет. Я думал, что, может, привыкну к этому, к тому, что время течёт по-другому, но… Легче не стало. — Этот твой партнёр, — говорит Джудит. — Он стареет так же, как ты? — Да, — говорит Баки. — То есть он вообще не стареет. — Тогда, надеюсь, тебе не придётся навсегда запираться в своей крепости одиночества, — мудро говорит Джудит. — Вау, семья задротов. На этот раз отсылка к Супермену, — дразнит Баки. Теперь он чувствует себя немного легче, хотя горло горит от желания заплакать. Он откашливается и продолжает. — Я хочу больше участвовать в вашей жизни. Узнать тебя и остальных членов семьи. — Тогда будешь, — уверенно говорит она. — Я знаю, что у нас не так много времени, как у тебя, но всё ещё осталось немного, и мы рады поделиться им с семьёй, с тобой. — О, нет, — говорит он, перестав сопротивляться, и тянется за салфеткой, чтобы промокнуть слезящиеся глаза. — Ты это всё-таки сделала. В семейном предании Бекка случайно не записала, что я плакса? Джудит качает головой, одаривая его доброй улыбкой. — Нет, это я узнаю сама. Баки тихо всхлипывает и кивает, беря себя в руки, прежде чем спросить: — Как думаешь, я могу встретиться с кем-нибудь ещё сегодня? Когда туристы уедут? — Да, думаю, они будут рады. Мой сын и его семья живут здесь, а мой старший внук Джейкоб приехал на выходные из Нью-Йоркского университета. Он там учится на врача. — Доктор, — хрипит Баки, кивая головой и вытирая слезу, которая сбегает по его щеке. — Джейкобу не нужна династия кленового сиропа, да? Джудит смеётся, звонко и жизнерадостно, и вежливо не комментирует то, как Баки тихо рушится под тяжестью собственного горя. Это приятно, даже если тяжело. Каждую секунду кажется, что он пытается снова дышать, пока лёгкие наполняются водой. Так сильно проявляется семейное сходство, Но все они похожи на своих ближайших родственников. Возможно, это воображение Баки проецирует на них несуществующие черты, или, может быть, как и сказала Джудит, у них просто сильные гены. Как она и сказала, его все знают. Каждый член семьи, в зависимости от возраста, показывает нраво разной степени шок и трепет. Джудит усаживает Баки на кухне, даёт стакан домашнего лимонада и тарелку с сэндвичами, игнорируя протесты, потому что он только что съел стопку блинчиков, и, что самое приятное, достаёт фотоальбомы. Оказывается, вся семья умеет не обращать внимания на его слёзы. Он на мгновение задумывается, не считают ли они его жалким; возможно, нестареющим, одиноким существом, заслуживающим жалости. Его неуверенность в себе могла бы преследовать его и здесь, если бы не честность эмоций каждого, кого он встречает. Это реакция — сопереживание и принятие Баки не чувствовал этого очень, очень давно. Солнце садится к тому времени, когда он собирается уходить. Джудит провожает его до машины, будто он один из её внуков, нуждающихся в присмотре. Принять предложение выразить привязанность в физическом виде легко: на парковке она раскрывает руки для объятия. Баки позволяет обнять себя, нежно отвечая взаимностью и вдыхая её аромат. У него не такие обострённые чувства, как у Стива, но он всё равно улавливает нотку её духов и чистый запах волос и кожи, в котором чувствуется сладкий аромат кленового сиропа после дня, проведённого за семейным ремеслом. Здесь пахнет домом. Когда они отпускают друг друга, Баки делает шаг назад и вглядывается в темноту леса. Обострено и его зрение. Он видит лучше, на большее расстояние. И хорошо видит ночью. И там, прямо у линии деревьев, он видит ту же фигуру, что и днём, и на этот раз он знает, почему она ему знакома. Она напоминает ему о создателе. По коже пробегает холодок. Наверное, он заметно напрягся или каким-то иным образом показал свой страх, потому что Джудит спрашивает: — Что случилось? Баки поворачиваются к ней, а когда снова переводит взгляд на линию деревьев, фигура уже вновь исчезает. Баки подавляет дрожь. — Мне показалось, я видел… — Он делает паузу, сглатывает, а затем берет Джудит за руку. — Ничего. Вероятно, ничего. Пирс не причинил бы им вреда. Конечно, нет. Это угроза? Он предупреждает Баки, что его семья в опасности? — Но? — спрашивает Джудит, нахмурив брови. — Если к тебе когда-нибудь придёт посетитель, — медленно произносит он. — Пожилой джентльмен, на вид ему лет пятьдесят-шестьдесят, утонченный, голубые глаза, светлые волосы… Не приглашай его войти. — Значит, это правда? — спрашивает Джудит. — В жилых домах да. Если место публичное… — Баки отмахивается. — Я не имею в виду кого-то на ферме или в сувенирном магазине. Я имею в виду у двери твоего дома… Неожиданный гость. Ради меня, просто не впускай его, пожалуйста? И позвони мне. Обещаешь? Ранее они обменялись номерами телефонов, пообещав поддерживать связь. — Конечно, — говорит Джудит, изучая его лицо. — Могу я спросить, в чём дело? Мне стоит беспокоиться? — Я не… — Баки вздыхает. — Я так не думаю. Я думаю, что, возможно, волнение дня заставило старые воспоминания сыграть со мной злую шутку, но человек, которого я описал, был моим создателем. Его зовут Александр Пирс, и я не видел его много-много лет. С момента своего превращения. — У него есть какие-то причины искать твою семью? — спрашивает Джудит. Баки качает головой. — Насколько я знаю, нет… но вампиры, ну… такие вампиры как он обычно очень пекутся о наследниках. Возможно, он просто хотел посмотреть. Если вообще был там. Мой разум весь день играл со мной злые шутки. Я не хочу тебя беспокоить. Просто… — Хочешь, чтобы я была готова, — заключает она, кивая. — Я прислушаюсь к твоему предупреждению и позабочусь, чтобы вся семья тоже знала. — Спасибо, — вздыхает он, невольно задерживая дыхание. — Конечно. Не веди себя как чужак, Баки. Все мы очень хотим увидеть тебя снова, — Джудит снова улыбается. — И в следующий раз приведи своего друга-оборотня. Похоже, на него стоит посмотреть. Щёки Баки снова заливает жаром, и он проклинает ту обильную кормёжку. От крови оборотня его явно пробрало… Баки определённо не хочет, чтобы Стив узнал об этой смущающей детали. — Посмотрим, — ворчит он, и она смеётся и похлопывает его по щеке. — Не веди себя как чужак. К тому времени, как Баки возвращается домой, он морально вымотан. Он отменяет запланированное свидание, полностью лишившись энергии и обаяния, и вместо этого раздевается и залезает в горячую ванну. Возможно, ему следует отменить все планы на оставшуюся часть недели вплоть до… свидания со Стивом. Хоть раз успокойся. Позволь себе погрязнуть в эмоциях. Ему не нужны дополнительные деньги, и по какой-то причине при одной мысли о том, что придётся разыгрывать спектакль перед клиентом, ему хочется свернуться калачиком и заплакать. Так что он всё отменяет. Часть встреч даже не переносит, и хотя некоторые постоянные клиенты, похоже, разочарованы тем, что он отменил свидание на неопределённый срок, не предложив новой даты, никто с ним не спорит. Он не вполне уверен, что чувствует по этому поводу, но все другие безымянные эмоции заглушает облегчение. И разве это не странно?